Никита Струве

ПPABOCnABnE
---

t1---

KYnbТYPA

ХРИСТИАНСКОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

ISBN 5-7820-0001-5

© 1992

�Христианское издательство*
117192 Москва, Мичурине.кий проспект, 1
Телефон (095) 9 39-32-88, телефакс (095) 938-22-15

Н.

А Струве

Узкий

путь немногих

Разм'Ьlшл.ения об особой позиции
Никиm'Ьl Струве

статьи Никиты Алексеевича Струве, собранные в этой книге,

живут в сознании читателя как бы в двух измерениях.
Прежде всего, они - неотъемлемая часть определенной
духовной традиции - религиозно-философских взглядов вели­
ких православных мыслителей начала века. Все эти статьи
написаны для журнала •Вестник руссхого христианского дви­
жения», ставшего преемником известнейших православных из­
даний •Путь• и •Новый град». Линия преемственности, сле­
дования исходным принципам, заложенным основателями •Ве­
стника» И. А. Лаговским, Н. М. Зерновым, Г. П. Федотовым
и другими, ясно прослеживается на всех этапах его существо­
вания - вплоть до нынешнего, когда во главе журнала стал
Н. А Струве.
Вместе с тем в названии книги Струве современный читатель
увидит не только определение темы в традиции русского
религиозно-философского возрождения, но и установку на
полемику: в наши дни снова и все громче - как у нас, так
и на Западе, и даже внутри самой церкви - звучат голоса,
противопоставляющие православие и культуру.
Одним православие представляется как нечто, оторванное
от подлинной культуры, косное, примитивное (лишь западные
христиане видятся носителями истинного, элитарного знания).
Другие провозглашают культуру антихристовой силой, враж­
дебной религии и церкви. Несмотря на разность исходных
точек, эти два мнения, а соответственно и силы, их представ­
ляющие, сходятся, ибо одинаково не приемлют основной для
Струве тезис о том, что культура и все ее составляющие по слову о. П. Флоренского, •исторически суть выпавшие из
гнезд или выскочившие звенья более се�:�ьезного и творческого
искусства - искусства Богоделания - Феургии». Знаменитый
вывод отшельника-миссионера Ш. де Фуко - •современный
христианин должен быть культурным», - по мнению автора
книги, для России важен вдвойне, ибо всеми своими высшими
достижениями она обязана именно Православию.
Но едва ли не большее зло, считает Н. А. Струве, культура, лишенная христианских корней, вырождающаяся в
эстетизм, бездушный и бездуховный, - и не только в России,
где в октябре 17-го победили богоборческие, антихристианские
силы, но и на Западе, теряющем религиозные ориентации.

4

Соединение этих №ух понятий характеризует Н. А Струве
не только как публициста, историка культуры и литературоведа,
но прежде всего как редактора журнала •Вестник русского
христиансхого 14Jиж:ения•, статьи из которого и составили книгу.
Круг его интересов широк: от открытого письма двух
священников патриарху Алексию в декабре 65-го до событий
у Белого дома в августе 91-го. Собранные вместе, передовые
Н. А. Струве - это истерия многолетнего противостояния
редакции •Вестника• тоталитарному режиму, насилию над
духом и совестью, противостояния, которое пробуждало ду­
ховные силы тысяч людей, живущих в России.
В журнале и передовых Струве неизменно присутствует
активное, деятельное начало, но начало, безусловно, освящен­
ное высшим смыслом. Автор проповедует •христианство, не
гнушающееся миром, но возделывающее его•. Отсюда и •по­
сильный плюрализм• журнала, заостренность, дискуссионность
многих статей: об извечном споре о судьбах России, о сред­
ствах борьбы за церковь, об отношении к русской зарубежной
церкви и т. д.
Жанровая особенность передовых - необходимость отра­
жения в них сиюминутного - не мешает редакционным статьям
•Вестника• быть интересными и сегодня: в основе их событие
не просто актуальное, но и надвременное.
Статей на собственно церковные или богословские темы в
сборнике немного. Профессор русской литературы, написавший
монографию о Мандельштаме, Н. А. Струве также - автор
нашумевшей в свое время книги на французском языке •Хри­
стиане в СССР• (1963), директор православного издательства
•ИМКА-Пресс•, книги которого представили читающей пуб­
лиJtе •целостную картину развития русской .мысли ХХ века в
ее, быть может, наивысших проявлениях• (Соколянский А.
Пир духовный // Сов. культура. 1990. 22 сент.), наконец,
главный редактор православного журнала, следующего глубин­
ным традициям религиозно-философского ренессанса. Поэтому
для него исключительно важно обращение к богословской и
внутрицерковной проблематике.
Характерна статья о типах молитвы в русском благочестии.
Струве рассматривает, с одной стороны, литургию, обрядность,
а с другой - исихастскую духовность, основанную на •сугубо
личной постоянной внутренней молитве•, народное молитвен­
ное творчество, литературную молитву. Обращаясь к последней
и рассматривая русскую литературу на всей ее протяженно­
сти - от •Повести временных лет• до поэзии А. А. Ахмато­
вой - автор заключает: •Бог открывается русской душе в
красоте и таинстве молитвы, а, в свою очередь, земная красота
возносится к Богу•.
Кого-то может удивить, что в сборник включены некрологи
из •Вестника», причем некоторые из них уже весьма отдалены

5
во времени. Но для :журнала и его редактора память 06
ушедших - непременная составляющая духовного бытия. В
скорбном и светлом перечне - не только яркие имена Ф. Степун, А Ахматова, К. Чуковский, о. А. Мень и др., и
даже в основном не они, но скромные, незаметные праведники,
следовавшие •узким путем немногих» истинно верующие люди.
Струве удается найти единственные слова, чтобы передать
человеческую теплоту, свет, излучаемый ушедшими людьми
Достаточно широко представлены в книге статьи о литера­
туре, ибо для Струве •залог чаемого восстания России в силе
и славе того слова, что она завещала миру». Это и мем уарные
записи (•Встречи с писателями»), и обзорные очерки ( •Пуш­
кин и эмиграция»), и исследования мировоззрения художников,
точнее х истианских истоков их творчества (Ахматова, Цвета­
ева, Фет , и анализ знаковой системы произведений ( •Симво­
лика чисел в романе Замятина •Мы»).
Особенное место в сборнике отведено статьям об А И. Со­
лженицыне. Это не случайно: на протяжении многих лет - в
том числе самых тяжелых для писателя - •Вестник• регуляр­
но публиковал произведения Солженицына, различные матери­
алы в его помержку.
Анализируя прозу Солженицына, и прежде всего его • Крас­
ное колесо», произведение, далеко не всеми принимаемое,
Струве убедительно показывает своеобразие творческого по­
черка писателя, в новом :жанре историософского романа на­
шедшего выражение гигантских потрясений начала века, сое­
динившего в едином огромном полотне микрокосм и макро­
косм, используя при этом особые, доселе не известные в
литературе способы и средства, часто как бы заимствованные
из других видов искусства - и в первую очередь документаль­
ного кино - и в иной художественной ткани обретающие
принципиально иное звучание.
Обсуждение публицистики Солженицына не укладывается в
обычное определение - •носит дискуссионный характер». Это
яростные мировоззренческие споры, и заметное место в них
принадлежит •Вестнику РХД• и его редактору. Несомненный
интерес представляет в этой связи статья Н. А. Струве •О
демократии и авторитаризме (заметки на полях выступлений
А. И. Солженицына)». Написанная прежде всего с целью
оградить писателя от несправедливых нападок эмигрантской
прессы, она стала серьезным конструктивным диалогом с
многими и .многими оппонентами о проблемах власти в Рос­
сии - спором не только с критиками Солженицына, но
отчасти и с ним самим. Анализируя структуру европейской
политической власти, факты и события новейшей истории, как
в России, так и на Западе, Струве уже в 1979 году приходит
к любопытному выводу: •Мечта Солженицына о государствен­
ном строе, отличном от западной демократии, одновременно
•..

f,

6

реальна и утопична. Демократическая форма правления не
подготовлена ни историческим прошлым России, где неравен­
ство положений уравновешивалось соборным началом, ни ее
настоящим,· в котором достигнуто равенство в рабстве... Пере­
ходная военная и технократическая диктатура, вероятно, затя­
нется. Какой выйдет Россия из всех испытаний, предвидеть
невозможно. Навсегда испорченной советской сивухой? Собор­
но-православной? Американизированной? Вероятнее всего, она
будет органическим сплавом этих трех компонентов... *
Конечно, эта точка зрения, как и позиция Солженицына;
далеко не бесспорна. И предсказанная вероятность диктатуры,
пусть и просвещенной, страшит. Но мы убеждаемся, что многое
из сказанного тогда становится реалией. Как, кажется, и
понимание того, что t без религиозного наполнения не продер­
жаться ни русской культуре, ни русской государственности».
*

*
*

Позиция Струве одинаково не приемлема как для правых,
считающих его слишком западным, так и для левых, критику­
ющих его •почвенничество». Но, отрешившись от позиционных
споров,- еще раз вчитаемся в строки, написанные в 72-м:
•Россия пала, но это не значит, что ей не суждено возродить­
ся. Ей необходим Запад, но это не значит, что она должна
отказываться от своего нутра, и прежде всего от своей
православной веры... Национальное самосознание необходимо
для возрождения, но всякое соскальзывание на национализм,
а тем более на шовинизм, грозит горшей бедой: на этой почве
возможна (и даже намечается уже) смычка с государственным
аппаратом. Национал-большевизм - одна из самых грозных
опасностей завтрашнего дня*.
Вдумаемся: это написано не сегодня, но уже тогда, в начале
70-х, в сегодня обращено. Прислушаемся и к сказанному в
90-м: •Должны... возобладать не споры - кто и насколько
виноват, а творческие, необличительные моменты* (Струве Н.
•Ни одна страна не заручена от беснования». Беседу вел Евг.
Кузьмин // Лит. газета. 1990. № 46.).
Именно творческое, цельное начало и стало определяющим
в статьях Никиты Алексеевича Струве. Именно оно, как и
призывы сделать •жертвенное усилие... над самим собой и
вокруг себя», •обустраивать свою страну», так важны нsм
сегодня.
Н.ЛозiJня:к.о&l

ПЕРЕДОВЫЕ

ПРОСЛАВЛЕНИЕ
ОТЦА АЛЕКСЕЯ МЕДВЕД КОВА
... и Вознес смиренных
Лука 1,

истина

52

христианства не нуждается в подкреплении чуде­
сами. Она полноценна и без них. Но когда проявляются
чудеса, то неправильно их не замечать. В чудесах надо видеть
милость Божью и стараться понять вложенный в них смысл.
Год тому назад, при перенесении на новое место кладбища
городка Ugines (на юго-востоке Франции), было найдено
совершенно нетленным тело русского православного священ­
ника, о. Алексея Медведкова, умершего от общего рака в
1934 году. Факт чуда - победы над естеством - налицо:
истлел не только деревянный, но и металлический гроб,
истлели тела двух казаков, похороненных в той же могиле,
тогда как облачение, Евангелие и само тело о. Алексея
остались в том виде, в каком двадцать лет тому назад были
положены в гроб.
Однако жизнь о. Алексея не была ничем замечательна:
как многие русские, он пострадал от революции, в эмиграции
долгие годы зарабатывал на хлеб физическим трудом, нако­
нец очутился в глухом, провинциальном приходе. Смирение,
незлобивость, терпение, молитвенный подвиг - вот какие
качества· проступают в жизни о. Алексея. И именно в этих
негромких, незаметных, но вместе с тем столь редких, столь
нужных христианских качествах и лежит тайна прославления
о. Алексея и zлубокий смысл этого прославления для нас.
То, что Бог прославил скромного труженика на ниве Гос­
подней, не признанного при жизни, забытого после смерти не может быть случайностью. Православие, в силу истори­
ческих обстоятельств, переживает глубокий кризис: оно не_­
мощно. Немощно перед другими вероисповеданиями, более
благополучными и могущественными; немощно перед силами
зла, прибегающими теперь для покорения людей к порази­
тельным чудесам техники... Но прославление о. Алексея

10
напоминает нам, что сила Божья в немощи совершается. Оно
предупреждает нас, что не нужно отчаиваться, когда так
часто в нашей церковной жизни мы чувствуем себя одино­
кими и бессильными. Мы часто мечтаем о широком поле
деятельности, о видимом торжестве Православия в мире. Не
соблазняемся ли мы призраками? Богу угодно не шумные
успехи, не громкие подвиги, а твердое и скромное исполнение
нашего долга. И как призрел Господь смиренного своего
труженика, так, мы можем надеяться, Он примет и наши
скромные дела.

ИСТОРИЧЕСКОЕ СОБЫТИЕ

письма

двух московских священников облетели весь мир.
Содержание их известно каждому, кому дороги судьбы
Православной Церкви.
Можно с уверенностью сказать, что эти письма - одно
из самых крупных духовных событий последних лет, хотя
о ни еще не возымели видимого действия и не отразились на
историческом процессе.
Значение этих писем определяется двумя словами, сопря­
женными друг с другом: мужество и правда. Два священника
имели мужество сказать всенародно правду о Церкви - как
гражданским, так и церковным властям. Высказанную правду
о ни немедленно закрепили принесенной жертвой, подчинив­
шись наложенному на них несправедливому прещению. И все.
Казалось бы, какая малость! А вместе с тем - в этом вся
и суть. Вот уже около сорока лет, со времени Сергиевской
декларации, Церковь в лице своих официальных представи­
телей отказалась от правды и мужества. Этот отказ доходил
до глубокого нравственного падения, в клевете на мучеников,
в безграничном славословии Сталина.
Но многое в Сергиевской линии 30-х годов можно объяс­
нить царившим тогда террором. К тому же митрополит
Сергий, когда увидел, что за легализацией Церкви последо­
вала ее ликвидация , представил ЦК длинный жалобный
список, во многом сходный с письмом двух священников
Косыгину.
Теперь положение изменилось. За правду по головке еще
не гладят, до этого далеко, но и голов не рубят. Ложь уже
не вездесущая и не торжествующая, хотя подмешана к о

11
всему. Появилась правдивая литература, с трудом пробива­
ющая себе дорогу в официальные журналы или распростра­
няющаяся в рукописях.
Из лагерей вернулась духовная элита , не сломленная
годами заключения, и протянула руку молодежи, мечтающей
об обновлении.
Суд над Синявским и Даниэлем обнаружил зародыши
общественного мнения. В этом явном, но еще медленном
процессе выздоровления, увы, официальная Церковь не за­
няла своего места. Правда, она по-прежнему под ударом и
подвергается жестоким, хотя и не кровавым гонениям. Но
больше, чем когда-либо, она подчинилась государству, ис­
полняет его волю не только за границей, но и во внутренней
жизни, способствуя собственному разрушению и разложе­
нию. Лживые заявления и постыдное молчание по-прежнему
ее главные орудия. И это как раз в то время, когда
изголодавшиеся по Истине и Свободе русские люди и щут
дорогу к Церкви, в надежде найти в ней искомое .
И вот, когда внутреннее разложение стало угрожать
самому бытию Церкви или преграждать путь к ней, раздался
мужественный и правдивый голос двух священников.
Разом изменилась мистически вся суть Церкви. Слова двух
священников стали разделяющим мечом: отныне ложь уже
не может рядиться в правду, малодушие - в тонкий расчет.
Начался духовный суд. И как бы яростно ни ополчались
церковные;, власти на авторов письма, их действия уже
осуждены .
Разом Церковь молчания стала Церковью исповедующей.
Еще недавно, на страницах «Вес'(ника », В. Вейдле пис ал:
«Веры в России еще и сейчас больше, чем на За'паде. Только
слова у этой веры нет, имени она себе не знает>} . Теперь
же вера обрела слово, она снова становится созидательницей
культуры.
Разом, в мистической глубине, преодолена иррациональная
стихия страха, сковывающая Церковь - как сковывает она
до некоторой степени и весь русский народ. Этим своим
* Страшно читать п ослани е, п одписанное Патриархо м, в к отором о н
упр ека ет с вященнико в - бездо каз ательно - в том, что они нак лев е­
тали не только на ц ерковны е вла сти, но и на правительств о , лж ес вид етельств о , к оторое может и спользо вать гражданс кий суд, что­
бы привл ечь отцо в Ник олая и Глеба к уголо вно й отв етст венности.

12

подвигом Церковь находит свое место в новом возрождении
России, укрепляя и выявляя народное сознание.
До � письма » Церковь боролась только за существование,
теперь она борется за свою целокупную сущность.
Письмами двух священников не только восстанавливается
достоинство Церкви, ими продолжается старый процесс оз­
доровления церковного строя. С давних времен, с неудачной
и ненужной попытки патриарха Никона подчинить себе
гражданскую власть, Церковь поработилась государству, тем
самым утратив и свою внутреннюю свободу. Подчинение
государству ведет неминуемо к утрате соборного начала,
замененного своего рода непогрешимым авторитетом одного
лица или небольшой группы. Подчиняться государству Цер­
ковь может лишь в лице своего возглавителя или верхушки,
но не как свободное целое. Не случайно в синодальный
период не было соборов, хотя фактически они были возмож­
ны. Конечно, нельзя провести знак полного равенства между
подчинением Церкви правовому и номинально христианскому
государству и порабощением Церкви государство м активно
безбожным. Во втором случае подчинение Церкви имеет
кощунственный характер, хотя и находит себе ряд смягчаю­
щих обстоятельств.
Двухвековое синодальное пленение замутнило экклезиоло­
гическое сознание: некоторым, даже за рубежом, акция двух
священников кажется непонятной и даже предосудительной,
по той только причине, что истина выражена не церковной
властью, а независимо от нее и даже против нее. И это
вопреки истории, которая гордится мужественным стоянием
за правду одиноких лиц, будь то епископы (Иоанн Златоуст,
Марк Ефесский), монахи (Максим Исповедник) или миряне
(литовские братья), вопреки догмату Церкви, утверждающе­
м у, что хранителем истины является весь на род Божий.
Письмо двух священников показывает, что заветы Всерос­
сийского Собора 1917 года, смело вернувшегося к соборно­
свободной экклезиологии, не забыты. В трудных условиях
церковных гонений оно стремится их продолжать и вопло­
щать. Как экклезиологическое свидетельство, письмо двух
священников имеет значение не только для данной ситуации
в России, - оно имеет силу для всего Православия, я сказал
бы даже - для всего христианского мира.

13

ГОЛОС ВЕРУЮ ЩИХ РУСС КО Й ЦЕРКВИ
ттисьмо верующих Кировской (Вятской) епархии - доку­
.1.lмент необычайной важности. До недавних пор до Запада
доходили жалобы простых монахов или паломников, спон­
танно вставших на защиту своих святынь. Затем раздался
веский и мужественный голос церковной интеллигенции
(письма двух священников, « смиренного христианина » и
несколько запальчивого А. Краснова-Левитина), теперь же
8пер8ьtе звучит голос верующего на рода, сознательных и
активных прихожан. Двенадцать человек, смело подписавших­
ся под открытым письмом Святейшему Патриарху, всецело
подтверждают и одобряют послание двух священников, ко­
торое позволило им глубже осознать все то страшное, что
происходит в их епархии. И первое значение их свидетельства
именно в этом ответе Церкви, в этой начавшейся рецепции
церковным народом той акции двух священников, которая
носила пророческий характер и в силу этого некоторым
недоброжелателям казалась обособленным действием.
Вятский документ - первое аминь, произнесенное Цер­
ковью словам двух священников.
Но его значение и в другом. Московские священники
обобщили страдальческий опыт Русской Церкви за последние
годы. Вятский документ - потрясающая иллюстрация к их
обобщениям. Факты, которые приводят вятичи, производят
удручающее впечатление: мы уже наглядно видим, до какого
предела дошло внутреннее разложение официальной Церкви
при попустительстве нынешней церковной верхушки. Дело
уже не в большей или меньшей « чистоте» , а в бытии самой
Церкви. Церковь, изгоняющая нищих, отказывающая младен­
цам приходить ко Христу, сама себя позорящая и разруша­
ющая - может ли носить имя Церкви?
Скажут, что Кировский епископ - явление исключитель­
ное. Но важно не то, много или мало таких, как епископ
Иоанн (увы, их не так уж мало), а то, что церковная власть
не может, вернее не смеет такого епископа сместить, хотя
сместила, без всякого труда, архиепископа Ермогена, и тем
самым подтверждает, что Церковью управляет не она, а
безбожное и враждебное Церкви государство.

14

Вятский документ, как и предшествующие ему письма,
войдут в историю Церкви. Обилие документов показывает,
что до некоторой степени изжиты те сталинские времена,
где было место только или молчанию, или сидению в
лагерях. Поэтому не стоит удивляться, что снова ставится
под сомнение и вся религиозно-полити ческая линия митро­
полита Сергия. Мы сейчас вернулись в каком-то смысле к
концу 20-х годов, когда путем открытых писем в Церкви
шли ожесто ченные споры вокруг декларации митрополита
Сергия. Затем, в течение 35 лет, видимых споров в Церкви
уже не было, потому что сталинский террор ликвидировал
всякую возможность « подполья » , негласного инакомыслия.
Теперь же во всех отраслях, рядом с официальной лите­
ратурой, существует и полуофициальная и совсем не офи­
циальная. Споры о Сергиевской линии можно только
приветствовать как пробуждение свободы внутри Церкви
(а не ужасаться им, как делают некоторые в эмиграции).
Но следует тут же заметить, ка к казенна, как жалка
аргументация официальной Церкви рядом с богословской
осмысленностью и нравственным пафосом тех, кто высоко
поднял знамя свободной, свидетельствующей и не зависи­
мой от государства Церкви. И верим, что подвиг архиепи­
скопа Ермогена, двух священников, вятских прихожан, и
почаевских монахов, и других исповедников поможет с
Божией помощью Русской Церкви вырваться из мрака
греховного и снова воссиять непорочным светом над Рус­
ской землей.

МАЙСКИЕ ДНИ ВО ФРАНЦИИ
Кто не собирает со мной, расточает
Мт. , ХП, 30.

майские дни

во Франции, по свидетельству очевидцев, во
многом напоминали февральские дни в России. То же
чувство полной, ничем и ни в чем не стесняемой свободы,
те же непринужденные отношения между людьми, та же
страсть к разговорам, те же восторги перед порядком толпы
при отсутствии власти и так далее ...

15

В России февраль быстро сменился октябрем и беспощад­
ной духогасительной диктатурой. Во Франции первые попыт­
ки октября вызвали в стране и государстве спасительное
противоядие: революция так же быстро потухла, как и
началась.
Но в России февраль, а за ним и октябрь имели глубокие
причины: прежде всего затя нувшуюся, изнурительную войну,
во-вторых, сложные, застаревшие социально-политические яз­
вы. Во Франции революция была бесприч инна: нельзя считать
серьезной университетскую проблему, пост фактум страшно
раздутую, или маленькие социальные трудности, существенно
не отразившиеся на рабочих массах. По мнению Розанова,
революция « все-таки права » , когда есть голодные. Этого
оправдания французская революция 1 968 года не имела.
Может быть, впервые в истории это был бунт не от голода,
а от сытости. И в этом смысле можно сказать, что майские
дни явили бесно8ание в чистом виде. Ибо, в основном, бесы
русской революции и бесы парижских баррикад те же: все
то же, не на поверхности, а на глубине, страстное желание
устроить человека на земле без Бога; та же уверенность, что
зло коренится не в самом человеке, не в первородной порче
мироздания, а лишь в неправильных социальных отношениях
между людьми. Анархисты, троцкисты, маоисты расходятся
в тактике, но сходятся в философских предпосылках, отри­
цающих зло как действительную силу. Разрушая общество в
надежде истребить зло, социалисты приходят неизбежно
лишь к большему злу, ибо зло не помается их истреблению:
они лишь свирепеют в своем озлоблении и начинают разру­
шать уже и новое, созданное ими на крови общество.
Сталинский террор не был случаен, как не случаен и террор
Мао, прикрывающийся лозунгами « культурной революции » .
« Безграничный деспотизм » , умерщвление всего живого и
подлинного в человеке есть неизбежное последствие всякого
утопизма, не считающегося со злом и с духовными основами
человека и общества.
В майские дни террор успел проявиться далеко не всюду
и то больше в интенции, чем в осуществлении:; тем не менее,
идеологическое его обоснование было налицо.
Как при этом не удивиться, что широкие слои христиан­
ской общественности соблазнились внешними проявлениями
революции, не почувствовав за ней антихристовой силы?
Слишком многие склонны видеть зло только в косности и

16
греховности церквей, и , обратно, в бунтарстве кощунственно
слышать « неизреченные воздыхания духа » *. Как будто отказ
человека от Бога вызван только недостоинством верующих,
а не прямым противлением добру! Как будто « противник
диавол » не ходит, « как рыкающий лев, ища кого поглотить »!
Слишком многим показалось, как Блоку в 1 9 1 8 году, что во
главе бунтующей молодежи идет Христос...
В этом ослеплении христиан, в их забвении основных
евангельских истин о первородном грехе и о « князе мира
сего » нельзя не видеть грозного предзнаменования для
будущего. Ибо « если соль потеряет силу, чем исправить ее?
Ни в землю, ни в навоз не годится. Вон выбрасывают ее »
(Лука XIV, 34-3 5 ).

ЗДЕСЬ И ТАМ
Отклик на откр111тое
письмо 6 редакцию «Вестника»**
'Т"Р Удно сегодня писать на злободневные темы, не начав с
J. упоминания о том, что человек достиг и покорил себе
Луну. Как бы ни относиться к материальной культуре, нельзя
не признать за этим событием большого значения. Слишком
легко отмахнуться от него, сказав: к чему? Как наивно было
бы предаться горделивому восторгу... Покорение Луны усу­
губило изначальное противоречие « мыслящего тростника >) ,
то « величие >) , ту « нищету человека » , которые выявил в
своих замечательных размышлениях Блез Паскаль.
Человек достиг Луны, но... он все так же смертен,
подвержен болезни, зло также сильно в мире и т. д. - это
чувствовал каждый, кто с искренним восхищением следил за
космическим подвигом завоевателей Луны.
Но среди бедствий, которые наперебой перечислялись в
эти дни, мало кто упомянул о самом, пожалуй, страшном
бедствии нашего времени, - об угасании и, главное, об

*

]. Bosc, О. Clement, М. ]. Le Guillou, Essai de discernement chretien
d'un point de vue cecumenique. La Croix. 4 juillet 1968. К этой
соблаз нительной �тат ье, к тому же составленной православным,
еще вернемся.

**

См.: Вестник Р СХД.

№

89-90. С. 1.

'>fЫ

17

угашении духа во многих странах земного шара. Что на
Западе, под двойным действием материального благополучия
и позитивистских воззрений, происходит медленное угасание
духа, - этот факт общепризнан, хотя он нуждался бы в
тщательном анализе и толковании. Скажем только, что это
угасание, протекая в условиях полной свободы, далеко не
повсеместно и не равномерно. Недавнее анкетирование, про­
веденное среди французской молодежи, показало, что вера
в Бога возрастает, хотя посещение церквей продолжает
снижаться. За западным человеком все еще стоит и долго
еще будет стоять великая гуманистическая культура, пропи­
танная христианским духом, хотя и оторванная от него.
Революционеры сегодняшнего дня потому и направили свои
стрелы на культуру, что прекрасно поняли ее определяющее
значение для Запада. Но если процесс угасания духа проис­
ходит и на Западе, то тем более мы должны возвысить голос
против сознательного его угашения и удушения на Востоке,
в коммунистических странах от Дуная до Амура и Янцзы.
Страшно подумать, что с этим насильственным угашением, с
этим безжалостным калечением человека общественное мне­
ние спокойно уживается.
Недавно полученное из России открытое письмо в редак­
цию « Вестника » снова напомнило нам о самом главном о духовном обнищании человека в условиях полного отсут­
ствия свободы* . Письмо это произвело большое впечатление
на читателей. Оно было перепечатано в ряде газет и жур­
налов, переведено на многие языки. На страницах « Вестни­
ка » пр от. Александр Шмеман просто и ярко выразил те
чувства радости, надежды, благодарности, которые вызвало
это послание **. Мы хотели бы продолжить начатый ответ и
попытаться наметить важнейшие задачи , стоящие перед « Ве­
стником >} , в свете тех духовных, умственных и политических
событий, которые происходят здесь и там, на Западе и в
России.
Православные на Западе издалека могут показаться жал­
кими, разделенными, живущими вне истории, замкнутыми в
себе, беспомощными и бездеятельными. Как всякое искаже­
ние, это представление содержит в себе долю истины.
Правда, что православные не многочисленны, что, вдобавок,
*
**

См. : Вестн ик РСХД.
Там же. С. 3.

№

89-90. С.

1.

18

они разделены на враждующие юрисдикции, что сохранение
своей специфичности толкает их на некоторую замкнутость.
Однако эти теневые стороны не следует преувеличивать.
Религиозное меньшинство играет часто роль, не соразмерную
с его количественным составом. Юрисдикционные разделения
несомненно ослабляют действенность православных, но су­
щественного, вероисповедного единства не нарушают. Замк­
нутость в себе есть необходимая предпосылка к действенно­
сти. Православные на Западе могут сохраниться, только если
останутся целиком православными (пусть даже с излишком!).
Более того, только тогда они принесут пользу западному
миру, когда будут свидетельствовать о своей « инакости » . И
это тем более существенно, что западный христианский мир
переживает сегодня один из крупнейших кризисов своей
истории.
То, что казалось незыблемым, то, к чему прибегали как
к надежному пристанищу, - величавое здание римского
католицизма заколебалось. Оно не рухнуло и, дай Бог, не
рухнет, но в нем появились грозные . трещины. Кризис
католицизма - может быть, самое значительное событие
последнего десятилетия. Разобраться в этом кризисе нелегко,
и мы надеемся, что в будущем « Вестник » посвятит этому
вопросу ряд статей. Для одних идет « разложение католиче­
ства » (Луи Буйэ) , для других - закономерный переход в
протестантство, третьи надеются в итоге на положительные
результаты (Мориак). Не вдаваясь в подробный анализ
кризиса, мы не погрешим против истины, если скажем, что
в основе его лежит грех авторитаризма, гипертрофия власти.
За последнее время, если верить Гансу Кюнгу, угрожающе
возросло недоверие активных мирян и священников по отно­
шению к иерархии. Чтобы предотвратить это пагубное от­
чуждение, грозящее массовым уходом клириков от церковной
деятельности (если не из Церкви), по настоянию видных
богословов кардинал Сюэненс в мае этого года выступил с
решительным требованием коренной реформы папской курии
и римских способов властвования. Mutatis mutandis, это
выступление напоминает недавнее обращение к Московскому
Патриарху архиепископа Ермогена. И тут и там главная
задача состоит в том, чтобы спасти честь высшего духовен­
ства. И тут и там акция обречена на неудачу в настоящем,
но ей суждено оправдание в будущем.

19

Корабль католичества, не в первый раз за свою историю,
поднял якорь и отплыл сквозь шквал и бурю. К каким
берегам пристанет он, еще не ясно.
Корабль православия никуда не отплыл (что может иметь
и провиденциальное значение) и никуда отплыть не может:
он обезоружен и в плену. Лишь немногие матросы избегли
плена, но что могут они вдали от своего корабля? Право­
славие в плену прежде всего у государства : у государств,
воинствующе безбожных и ведущих с ним ожесточенную .
войну и играющих с Церковью, как ко.пка с мышкой. Но
оно также в плену у традиций, возведенных в абсолют, у
эстетизма, заменяющего подлинную красоту духа, - страда­
ет исторической закоснелостью. Преодолеть этот соблазн,
эту косность, во всеоружии Предания и красоты устремиться
к животворящему духу - такова общая задача Православия,
которой будет - в меру своих слабых сил - продолжать
елужить « Вестник » .
Как не раз писалось в «Вестнике » , исторически Право­
славие трудно отделимо от России. Единственная современ­
ная культура, созданная на почве Православия, - русская;
мимо этого факта пройти нельзя. Поэтому проблема Рос­
сии - не только ее прошлого, но и ее настоящего и
будущего, - не может не занимать центрального места в
«Вестнике» .
А сейчас там, после 50-летнего опустошения и выбривания
культуры, началось духовное, умственное и правовое про­
буждение. К этим еще потаенным, но уже ощутимым про­
цессам «Вестник» должен относиться с максимальным вни­
манием.
В этом номере читатели найдут письмо свящ. С. Желуд­
кова по поводу воспоминаний Анатолия Марченко о мордов­
ских лагерях и отклик А. Краснова-Левитина на арест
генерала Григоренко. Мы надеемся, что эти публикации не
6удут неправильно истолкованы ч итателями зоесь. Печатая
их, «Вестник» не нарушает принципиальной установки быть
не столько вне, сколько над политикой. Но этими посланиями
Церковь, в лице своих членов, участвует в неотложном деле
раскрепощения русского человека. Ратовать за освобождение
крестьян - не значило заниматься политикой, а вытекало
из насущной потребности совести. Задача «Вестника » являть правду России. Это задача не политическая, а духов­
ная и нравственная. Истина и правда неотделимы.

20

Продолжать славную традицию православного богословст­
вования, выявлять богатства русской культуры, изучать при­
стально религиозные и умственные движения на Западе,
следить со вниманием за духовным возрождением в России
и, по возможности, ему способствовать - таковы, при самом
беглом обзоре, исполинские задачи, стоящие перед « Бестииком » .
Самое частичное и несовершенное выполнение этих задач
возможно только при общем усилии всех членов и друзей
Движения, и даже шире, - всех тех, кто сочувствует
вышеизложенной программе. Мы настоятельно обращаемся к
друзьям бывшим, настоящим и будущим с просьбой о помо­
щи. Нам нужны статьи, обзоры, рецензии. Нам нужны
п ереводчики с иностранных языков на русский. Нам нужна
и материальная помощь. Пусть каждый верный подписчик
4СВестника » поставит себе задачей приобрести хотя бы еще
одного подписчика. Но и этого будет недостаточно: нужна
щедрая помощь тех, кто, имея избыток средств, хочет
материально послужить Церкви и России.
Только пр и согласованном усилии всех здесь и там
4СВестник» может выполнить миссию, завещанную ему от
Бога, и не обм ануть высоких ожиданий, которые одно его
существование возбудило в России.

1970 ГОД
1970 год в русской истории и культуре - год значитель­
ных юбилеев. В Советской России уже разливается широким
потоком литература, восхваляющая, по случаю столетия со
дня рождения, вождя русской революции Владимира Ильича
Ленина. Но этот юбилей не должен затмевать другие знаме­
нательные даты: в этом году исполняется столетие со дня
рождения И. А. Бунина, П. Б. Струве, Н. О. Лосского,
п ятидесятилетие со дня смерти Л. М. Лопатина и кн. Е. Н.
Трубецкого ...
Однако, как бы ни были значительны вклады того или
иного писателя, философа, общественного деятеля в русскую
культуру, ни один из них не определил, подобно Ленину,
хода русской истории.
Не следует скрывать от себя: Ленин остается в России
для многих последним неоспоримым убежищем социалисти-

21

ческих чаяний. Возможен возврат к сталинским методам (да
и возврата не нужно, сталинский режим был смягчен, но не
изменен); но реабилитация Сталина, как вождя социалисти­
ческих сил, уже невозможна: разоблачения самой партии
скомпро метировали его не только внутри страны, но и за
границей. С Лениным обстоит иначе: разоблачение Сталина
вызвало усиление культа Ленина, его обеление. Зверства
Сталина превзошли жестокость Ленина и заставили о ней
забыть. Оспаривать « революционный гений » Ленина не при­
ходится. Но выдвигать Ленина как сторонника свободы и
законности, как это делают многие сейчас в России, и не
только из тактики, а, вероятно, по убеждениями - более
чем сомнительно.
Мы не будем, в размере этой статьи, оценивать полити­
ческую и экономическую роль Ленина, хотя тут дело обстоит
далеко не так благополучно, как многим это мерещится.
Ограничимся только тем планом, который нам дорог: свобо­
ды совести и слова.
И той, и другой свободе (кстати, они нераздельны, и из
них вытекают все прочие свободы), необходимой человеку
как воздух, был положен конец в России не кем иным, как
Лениным, прич ем с первых же месяцев революции. Чтобы
не быть голословным, обратимся к бесспорному авторитету.
В записке о « Двенадцати» , старательно урезанной цензурой,
Александр Блок писал, что свобода слова продержалась всего
каких-нибудь шесть месяцев после революции. А позже,
перед см ертью, в своей пророческой Пушкинской речи, Блок
констатировал, что в ленинской России « поэту дышать
нечем>} .
Со свободой совести, точнее с религиозной свободой,
Ленин боролся со всем ожесточением своего исступленного
безбожия. В Самиздате распространяется письмо В. И.
Ленина к членам Политбюро от 19 февраля 1922 года с
требованием « подавить сопротивление [духовенства] с такой
жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение несколь­
ких десятилетий >} . Убийство Петроградского митрополита
Вениамина и его сотрудников показало, что Ленин хотел
расправиться не с консервативными элементами в Церкви, а
с наиболее народными и популярными.
Ленинский юбилей не будет слишком радостным: в Чехо­
словакии весна подавлена танка ми, в Восточной Германии
вынуждены выключать электричество, чтобы справиться с

22

вопросом топлива, в России исчезают последние признаки
оттепели, магазины лишены самого необходимого. . . Многим
еще кажется, что дело Ленина было искажено его неопыт­
ными последователями. Однако не следует прятаться от
горькой правды: свобода была убита Лениным, сталинизм
лишь развитие этого свободоубийства.
Без свободы - нет самостояния человека. Но не только.
По меткому слову Льва Шестова: « Где нет свободы, нет и
хлеба » .

КОНЧИНА ПАТР ИАРХА АЛЕК СИЯ

в канун Лазаревой субботы, на 94-м году жизни, скончался

Патриарх Московский и всея Руси Алексий, в миру Сергей
Владимирович Симанский.
Последний представитель дореволюционного епископата,
патриарх Алексий не имел качеств своих предшественни­
ков - святости и мужества патриарха Тихона (19 17-1925),
богословской образованности и светлого ума митрополита
Сергия ( 1926-1944). Но в нем была еще дореволюционная/
высокая культура, отчасти более светская, чем духовная,
утонченность, своеобразный аристократизм, если не в пове­
дении, то в обращении, в манере держаться. Это выделяло
его над собратьями и заставляло уважать. Кто бы ни был
его преемник, он уже будет человеком � советской » форма­
ции...
О двадцатипятилетнем его патриаршестве трудно высказать
однозначное суждение. Мы знаем, ч тО патриарх не сделал,
но трудно учесть, что он реально мог сделать в условиях
советского режима. Как сказал генеральный секретарь Ми­
рового Совета Церквей Блэйк, в его управлении было и
положительное и отрицательное. К заслугам покойного от­
несем реорганизацию Церкви после войны, ряд положитель­
ных мер после смерти Сталина, кратковременную попытку
дать отпор гонениям в 1959-1960 годах. К наиболее темным
страницам патриаршества - насильное, с помощью советской
полиции, обращение униатов в православие, безудержное
словословие Сталина, поддержку злодеяний советского пра­
вительства (Венгрия, Чехия ... ), отставку митр. Николая Кру­
тицкого и жалкое молчание перед беззаконным преследова­
нием Церкви ...

23

Однако перед самой смертью патрй:а рх Алексий успел
подписать два указа, имеющих большое экклезиологическое
и духовное значение: дарование автокефалии бывшей Русской
Митрополии Северной Америки, дарование автономии Япон­
ской Церкви и прославление великого апостола Японии,
архиепископа Николая Касаткина. Волею Провидения, длин­
ное и далеко не всегда достойное патриаршество закончилось
положительным актом.

РОЖДЕНИЕ НОВОЙ
АВТОКЕФАЛЬНОЙ ЦЕРКВИ
Л втокефаЛия бывшей Русской Американской Митрополии,
.fiвозглавляемой митр. Иринеем, открывает новую главу в
истории православного рассеяния, и тем самым в судьбах
всего Православия. Впервые Церковь, созданная на Западе,
вне исторических пределов Православия, получает признание
наравне с вековыми церквами Восточной Европы. Об исто­
рических предпосылках этого акта читатели « Вестника »
прочтут обстоятельный доклад прот. Г. Бенигсена. Отметим
лишь самое главное. Православная диаспора - явление
провиденциальное: оно расширило границы Православной
Церкви, заменив собою миссионерскую деятельность, прекра­
тившуюся из-за исторических событий. Но, увы, наличие
разных национальностей в одной стране, политические рас­
при внутри их внесли большой сумбур в церковное устрой­
ство. Разделение на юрисдикции, отсутствие видимого един­
ства - скандал и позор для православного рассеяния.
Русская Американская Митрополия, прихожане которой в
огромном большинстве уже американцы, по языку и рожде­
нию, во втором поколении, - уже давно проповедует прин­
цип поместного устройства единой Церкви. Перейдя на
_английский язык, включив в себя единицы не русского
происхождения (румынскую епархию), учредив общеправос­
лавную богословскую школу, она даже эту поместность
частично осуществила. Но, будучи автономной по собствен­
ному определению , Митрополия не признавалась М осковским
Патриархатом (даже находилась под запрещением), а други­
ми церквами признавалась лишь постольку поскольку . . .
Упразднение М осковского экзархата в Америке, признание
Митрополии Москвой и возведение ее в автокефальную

24

церковь дает решительный толчок правильному устройству
Американской Церкви. Конечно, поначалу количество юрис­
дикций в Америке убавится лишь на одну единицу. Сама
новая Автокефальная Церковь будет носить несколько нео­
бычный, временный характер, поскольку на ее территории
большое количество православных, греков главным образом,
останутся вне ее. Но правильное направление дано, и рано
или поздно Митрополия будет тем ядром, вокруг которой
создастся единая Православная Церковь в Америке.
Попутно был решен и вопрос Японской Церкви - един­
ственной в настоящее время церкви, созда нной усилиями
русских миссионеров. Ей даруется автономия, чем упраздня­
ется раскол, ее раздиравший и ослаблявший.
Оба « акта >) будут закреплены большим духовным собы­
тием. Автокефальная Церковь Северной Америки в августе
месяце просла вит первого � американского >) святого,
преп. Германа (t 1 837), просветителя алеутов. Совместно с
Русской Церковью Японская Церковь прославит официально
святителя Николая (1836- 1 9 1 2), уже давно почитаемого за
святого не только православными, но и язычниками.
Эти духовные торжества дают печать духовной подлинно­
сти каноническому изменению двух миссионерских церквей,
одной среди диаспоры, другой среди язычников.
Разумеется, дарование автокефалии Московским Патриар­
хатом обошлось не без нападок и споров. Особенно опол­
чились некоторые круги правой русской эмиграции, считаю­
щей всякие переговоры с Русской Церковью моральным
осквернением. Такая крайняя точка зрения церковно не
может быть оправдана. Если не целесообразно кому бы то
ни было за границей подчиняться Москве, то это не значит,
что нельзя, в определенном случае, получить от Москвы
свободу от такого подчинения. К действиям Московской
Патриархии нужно относиться критически и с должной
осторожностью, но не огульно отрицательно. Внешняя ее
политика противоречива. Уже были случаи, когда Москов­
ская Патриархия принимала церковно-правильные решения,
например, признав в 1 95 7 году автономию Финской Церкви
в лоне Константинопольского Патриархата.
Недовольны новой автокефалией и греческие церкви. Ко­
нечно, было бы лучше, если бы вопрос диаспоры был решен
совместно, всеми церквами. Но, к сожалению, греческая
экклезиологическая мысл ь еще не созрела до пр ин ципа

25

поместности и продолжает мыслить церковь в категориях
национальных. Константинопольский Патриарх, отказавшись
от русского экзархата в Западной Европе, к сожалению, не
имеет ярко выраженной политики по отношению к право­
славному рассеянию ...
Американская автокефалия лишь скромное начало. Дай
Бог, чтобы и другие церкви рассеяния в Западной Европе,
Австралии, Южной Амери_к е вдохновились бы идеей п омест­
ности и, с согласия всех заинтересованных старших церквей,
объединились н единые, поместные церкви. Только на этом
пути рассеяние будет свидетельствовать об истинности Пра­
вославия.

[СУДЬБЫ РОСС ИИ ]

этот номер

« Вестника » носит несколько необычный ха рак­
тер: он целиком посвя щен судьбам России, более точно ее духовной судьбе. Раздел этот появился в « Вестнике »
несколько лет назад скромно, незаметно в виде слабо доле­
тающих голосов оттуда , постепенно окреп, разросся, а се­
годня вылился в особый номер. Это уже не голоса, а голос,
не вообще о том, что происходит в России, а глубокое
раздумье над ее прошлым, будущим и настоящим - в свете
христианского откровения. Необходимо подчеркнуть необык­
новенную важность этого, хотелось бы сказать, события.
Печатаемые статьи не легки для чтения, даже по форме,
так как с большою тщательностью анализируют_ духовное
разложение России и внутренние причины, приведшие к
этому роковому, может быть, неизлечимому состоянию. Они
не случайно перекликаются с « Вехамю) ,...-д-- аже если не
достигают уровня этого исторического сборника. И именно,
как в « Вехах » , трудность статей не только в изложении,
она и нравственного порядка. Не всем будет легко принять
это беспощадное прикосновение к язве, поразившей Россию,
этот призыв к отказу от всякой национальной гордости, будь
она даже религиозно оправданна, от привычки смотреть на
Россию, вопреки очевидности, через розовые очки благо­
склонного наблюдателя. Разумеется, редакция не несет от­
ветственности за все крайние взгляды, высказанные в этих
статьях. Но на Западе мы слишком легко убаюкиваем себя,
по разным при•1инам, легкой и непродуманной верой в

26
Россию: кто плывет по старому руслу славянофильства,
забывая его покаянные предпосылки, кто, что гораздо хуже,
прельщается политической мощью России, кто вообще, из
отталкивания от буржуазности, умиляется на русский стиль.
Мы не хотим сказать, что в Россию, в ее духовное
призвание, нужно перестать верить. Слишком велико насле­
дие прошлого, слишком чудесны побеги будущего, чтобы
отчаиваться. По счастливому совпадени�с последнее интервью
Мориака, печатаемое в номере, перекликается со статьями
из России, вступает с ними в спор и дополняет их. Да и
безымянные авторы статей не написали бы их, если, в
конечном итоге, не верили бы в возможное духовное воз­
рождение России.
Но вера в Россию не должна быть легковесной и безот­
ветственной. Она должна быть зрячей, покаянной, ответст­
венной и жертвенной.
*

*
*

Одновременно « Вестник » имеет счастье предложить чита­
телям неизданные стихи и письма крупнейшего русского
поэта - Осипа Мандельштама. Мандельщтам, хотя и печа­
тается в России лишь урывками и отрывками, вошел в
русскую литературу как классик, каждая строчка которого
бесценна. То, что его имя прославляется в номере о судьбах
России, - многознаменательно. Мандельштам велик своей
божественной гармонией, в силу которой он добровольно,
как первохристианский мученик, принес себя в жертву Мо­
лоху-истории. Пройдя через мучительные сомнения и страхи,
он стал образом веры и верности, мужества и жертвы, он
слил воедино в мире, стремящемся к разобщению, религиоз­
ный, нравственный и литературно-поэтический подвиг. Его
имя и судьба - пример и залог духовного воскресения
России.
*

*
*

Номер уже был в наборе, когда мы узнали, в день памяти
преподобного Сергия Радонежского, о присуждении Алек­
сандру Исаевичу Солженицыну высшей литературной награ­
ды - Нобелевской премии.

27

Радость тех, кому дорого подлинное искусство, кто чает
духовного обновления России, была беспредельна. Мы все
верим, вопреки многочисленным Сальери наших дней, что
есть правда выше. Но часто горький опыт заставляет заду­
маться: а проникает ли эта правда сюда, на землю? В день
присуждения премии Александру Исаевичу, поздравляя друг
друга, мы могли сказать уверенно и с облегчением: « есть
правда на земле » .
Пожелаем лауреату здоровья, сил и безмятежных дней,
чтобы он продолжал отражать в своем творчестве лучи
высшей Красоты и Правды.

СОТЫЙ НОМЕР

мы

отмечаем сотый номер « Вестника » с его возобновле­
ния в 1?49 году, после десятилетнего перерыва. М ожно
было бы подчеркнуть, что « Вестник » , основанный в 1925
году, едва ли не старейший зарубежный журнал. 46 лет с
основа�ия, 35 лет издания, 1 00 номеров за последний пери­
од - внушительные цифры и даты. Но приличествуе ·т ли
« Вестнику » роль маститого, заслуженного юбиляра? Сегод­
ня, благодаря возобновившейся связи с Россией, « Вестник »
переживает процесс становления и обновления. За последние
два года « Вестник » неуклонно растет, расширяет круг своих
сотрудников и подписчиков. Впервые, по случаю юбилея,
« Вестник » выходит более чем на трехстах страницах. Из
скромного бюллетеня « Вестник » превращается в толстый
журнал.
В ранний период своего существования « Вестник » был
связующим органом Русского студенческого христианского
движения: в нем давалась информация о Движении, разра­
батывалась его идеология, уделялось место борьбе за Цер­
ковь в Советской России. В те времена существовали другие
религиозно-философские и религиозно-общественные журна­
лы, куда более толстые и солидные. С « Путем>) Н. Бердяева
или с « Новым градом>) Г . Федотова, близкими ему по духу,
« Вестник>) не соперничал, ограничиваясь скромным призва­
нием быть выразителем движенческих установок.
Возобновленный после войны, « Вестник » оказался един­
ственным зарубежным православным журналом сколько-ни­
будь широкого охвата. Сошло со сцены почти все поколение

28

великих деятелей русской православной культуры, и « Вест­
ник » не мог, разумеется, считать себя преемником « Пути >}
или « Нового града>} , но тем не менее, медленно развиваясь
и укрепляясь, он их напоминал.
« Вестник» перерос узкие рамки внутриорганизационного
бюллетеня, но именно движенческие установки обусловили
его жизненность и рост. Когда приоткрылась дверь в Россию,
движенческие принципы оказались наиболее нужными, наи­
более своевременными. Об этих принципах мы говорили не
раз. Прежде всего, это вера в абсолютную истинность
Христова откровения, явленного в Церкви. Не религия
вообще, не .религиозное чувство, несмотря на их ценность,
а приятие полностью учения Православной Церкви, во всей
его широте. В Церкви Движение видит не только « сокро­
вищницу >} , не только « святыню >} , но творческую сил у, при­
званную преображать мир. Движению чужд, как писал о.
Василий Зеньковский в 1929 году, « христианский спиритуа­
лизм, отделяющий правду Церкви от правды истории и
жизни >} . Истина, красота и добро неразделимы. Вот почему
на страницах « Вестника >} сосуществуют богословский, лите­
ратурный и политико-общественный отделы. Истина Христо­
ва абсолютна, но все подлинно прекрасное, все подлинно
справедливое сопричастно этой Истине, ею оценивается и в
ее свете находит свое место. Эта установка непонятна
антирелигиозникам, которые хотели бы, чтобы « Вестник »
ограничивался узкоцерковными проблемами; не всегда она
понятна и некоторым чрезмерным ревнителям православного
благочестия, гнушающимся историей и культурой. Но только
она, возвещая грядущее преображение жизни, способна от­
ветить на то томление духа, на ту жажду подлинного бытия,
которые охватили человечество, сознающее крушение гума­
нистических иллюзий.

ВОКРУГ ПИСЬМА А . СОЛЖЕНИЦЫНА
ПАТРИАРХУ ПИМЕНУ

вместе

с предыдущим выпуском « Вест�ика >} читатели пол­
учили, в виде приложения, отдельнои тетрадью, велико­
постное письмо А. И. Солженицына патриарху Пимену.
Письмо это облетело весь мир, вышло в различных переводах
по нескольку раз в каждой стране и вновь заставило

29
западных людей открыть глаза на трагическое положение
Церкви в России.
В православных кругах на Западе оно было встречено
всеобщим сочувствием. Если не считать реакций со стороны
некоторых членов Зарубежной церкви, нашедших в письме
Солженицына лишь подкрепление для отрицания законности
Московской Патриархии и использовавших его для своих
целей, все увидели в обращении Солженицына не только и
не столько осуждение Патриарха, сколько тревогу за бытие
Церкви, попытку как-то продолжить насущное дело духов­
ного раскрепощения Церкви, начатое семь лет назад двумя
свя щенниками.
С меньшим сочувствием и пониманием письмо Солжени­
цына было встречено и воспринято в России, и не только в
кругах, близко стоящих к возглавлению Церкви. До нас
дошел лишь один из таких отрицательных отзывов. Автор
его, о. Сергий Желудков, никак не может быть заподозрен
в конформизме: он известен многочисленными самиздатскими
статьями и книгами и даже подвергался репрессиям. Мы
решили напечатать этот отклик как отображающий некото­
рые настроения в России, хотя решительно с ним не соглас­
ны.
Нам совершенно не понятно, почему о. С. Желудков
называет письмо А. Солженицына « удивительно претенциоз­
ным документом » . Уж кто-кто, а Солженицын, проведший
много лет на каторге, своим мужеством, умом и талантом
отвоевавший себе (а тем самым и другим) неслыханную
свободу действий в тоталитарном государстве, имеет право
предъявлять требования к Патриарху.
Как мы уже указывали выше, обличение Солженицына
направлено не столько против личности Патриарха, недавно
назначенного на свое служение, сколько против общей уста­
новки раболепства перед государством, может быть, законо­
мерной в сталинские времена, но вряд ли оправданной в 70-е
годы.
В лице Патриарха Солженицын обращается ко всем иерар­
хам, священникам и членам Церкви. « Островом свободы »
Церковь со дня на день не станет, но, обратно, не пребывать
же ей в раболепстве на веки?
Не пора ли Церкви постепенно отвоевывать себе незави­
симость и честь? Иначе как ей быть достойной своего
великого призвания?

30

Конечно, можно уже считать за чудо само существование
Церкви, иноприродного тела внутри тоталитарного идеокра­
тического государства. Но не прав ли Солже_f!ицын, когда
ставит ребром вопрос: достаточно ли спасать физическое
бытие Церкви? Не пришло ли время спасать саму Церковь
от грешного малодушия и нравственного бессилия?

НА СМЕ Р ТЬ ПА Т Р ИА Р ХА АФ ИНАГ О РА

недавно

по•rивший вселенский патриарх Афинагор был
единственным православным патриархом ХХ века с дей­
ствительно 6селеиским масштабом. Внушител ьная его внеш­
ность - больше двух метров роста - сочеталась с необы­
•1а йной простотой и со столь свойственной православию
ласковостью. Мысль его простиралась далеко. Он понял, что
в наши дни нельзя замыкаться в провинциализме, нельзя
утверждаться горделиво в ортодоксальности, отъединяться от
общего стремления к единству. И произошло чудо: встреча
наравне Римского первосвященника, обладающего полной
властью над полумиллиардной церковью с символическим
возглавителем Православия, имеющим весьма небольшую па­
ству, встреча, упразднившая век1 и века взаимного отчуж­
дения, мелкого препирания и страшного братоубийства (из
самых последних: избиение миллиона православных сербов в
1941-1943 годах, арест большинства униатского духовенства
во всех социалистических странах). В Иерусалиме, обнимая
Римского папу, патриарх Константинопольский пророчески
олицетворил собою все Православие.
Быть может некоторые высказывания патриарха были
неосторожными, недостаточно обдуманными. Он не всегда
ясно разграничивал универсальный гуманизм от подлинной
христианской вселенскости. В этом была некоторая дань
веку, с лихвой искупленная евангельским дерзновением.
Менее дерзновенной была деятельность патриарха по
устроению православного рассеяния. Он не воспользовался
своим авторитетом, чтобы провозгласить и начать проводить
в жизнь принцип территориальной автономии, поместности,
единственный, способный спасти православное рассеяние от
раздроблеююсти и вымирания. Будем надеяться, что эту
насущную" задачу осуществит его преемник, новоизбранный
патриарх Дмитрий.

31

Е ЩЕ О СОЛЖЕНИЦЫНЕ
А

су&и кто?
А . Грибоедов

с нова

раздался четкий, твердый голос Солженицына. В
непроизнесенной Нобелевской лекции Солженицын, не
забывая о России, перерос русскую тему и обратился уже
к высшим мировым инстанциям, обличая мюнхенский дух ХХ
века и пренебрежение ООН « малыми сими » . Но чем уни­
версальнее, чем глубже делается голос Солженицына, тем
шире распространяется и все усиливается противление ему.
До сих пор Солженицын имел дело с властями придер­
жащими. Теперь на него ополчается и общественность, все
те, кому, так или иначе, мешает слишком громко, слишком
четко высказанная правда. В чем только Солженицына не
обвиняют! Можно составить целый акафист навыворот из
нелепых и противоречивых обвинений, брошенных по его
адресу: иудофоб-шовинист ( «Jerusalem Post » , 1972, ноябрь),
германофил ( « Вече » ), гордец безлюбый, не заслуживает
своей репутации свободолюбца, чрезмерный любитель прав­
ды, революционер, черносотенец, посредственный писатель,
с культурным багажом, не превышающим средний уровень
советского учителя и т. д. и т. д. Таких перлов рассыпано
в статьях, частных письмах, устных инсинуациях, как в
России, так и среди новейшей эмиграции, - бездна. Не
хватает только обвинения в сумасшествии для полной рестав­
рации фамусовской Москвы. Справедливо о. А. Шмеман
назвал Солженицына экзорцистом: при приближении экзор­
циста всевозможные бесенята всполошились и подняли крик.
Но их нечленораздельный шум лишь подтверждает подлин­
ность и пророческий характер того литературного, нравст­
венного и духовного дела, которому Солженицын отдает
свою жизнь.

32

СПОР О РОССИИ
vак в середине XIX столетия, вопрос о судьбах России
l.'-снова стал краеугольным. После неудавшегося марксист­
ского эксперимента, оставившего от русской культуры груды
щебня, русские люди оглядыва ются назад, подводят итоги,
взвешивают будущее. Этот процесс национального самосоз­
нания свидетельствует о начавшемся выздоровлении. Долгие
годы - почти полстолетие (да и сейчас еще) - все сколь­
ко-нибудь свободомыслящее и жизненное убивалось. Как
только гнет поослабился, пробудилось затравленное чувство:
запели умолкнувшие соловьи, появились слова о любви, вновь
заговорила память, возродилась потребность критически изо­
бражать действительность: пора поэзии, воспоминаний, очер­
ков. Но на чувстве долго не прожить. И за пробуждением
пришло время осмысления. Поэзию сменила мысль (правда
только в самиздатском подполье). Что же случилось? Что
сталось с Россией, что осталось, останется от нее? Где корни
катастрофы? Где пути будущего? « Не нами неправда ста­
ласы> , - пишет Солженицын, но каждый себя спрашивает:
кем же и коzаа же?
В 97-м номере « Вестника » эти вопросы впервые были
поставлены ребром людьми оттуда. В их статьях преобладали
критические оценки прошлого и западнические надежды на
будущее. Запад устоял, Россия пала, не надо ли идти на
Запад искать тех духовных основ, которых как будто не
хватало в отрешенном византизме?
В ответ на эти несколько абстрактные призывы, написан­
ные в отрыве от конкретной реальности Запада, повторяю­
щего сейчас роковые ошибки русской интеллигенции столет­
ней давности, до « Вестника » дошли возмущенные ответы тех
людей, кто, вопреки всему, сохраняет безотчетную, тоже
несколько абстрактную веру в светлое будущее России, и
даже, что еще абстрактнее, в ее всемирную миссию. Наряду
с этими изъявлениями веры, мы печатаем и более хладно­
кровную попытку определить значение и границы националь­
ности в духовной жизни страны. Так « Вестник» становится
трибуной завязавшегося спора о России - едва ли не самого
значительного общественного факта наших дней.

33

Вероятно, вопрос о судьбах России правильнее всего
решать в категориях антиномии. Всякое суждение о России
должно дополняться суждением противоположным. Россия
пала, но это не значит, что ей не суждено возродиться. Ей
необходим Запад, но это не значит, что она должна отка­
зываться от c8oezo нутра, и прежде всего от своей право­
славной веры, непорочной и святой, несмотря на все униже­
ния церкви. Национальное самосознание необходимо для
возрождения, но всякое соскальзывание на национализм, а
тем более на шовинизм, грозит горшей бедой: на этой почве
возможно (и даже намечается уже) смычка с государствен­
ным аппаратом. Национал-большевизм - одна из самых
грозных опасностей завтрашнего дня.
Будущее России - в мучительных поисках истинного
пути, в смиренной верности ее духовному началу, в подвиге
трезвенной, не обольщающей себя любви.

О БУДУЩЕМ
ВСЕПРАВОСЛАВНОМ СОБОРЕ

за

последние годы читатели « Вестника » ознакомились с
разноречивыми мнениями богословов о предстоящем все­
православном Соборе. Мнения колеблются от полного отри­
цания целесообразности такого Собора ввиду пленения боль­
шинства православных Церквей (архим. Иустин Попович; в
менее категорической форме - о. Иоанн Мейендорф) до
пожеланий, чтобы все церковные общины включились бы в
подготовку Собора.
Пусть читатели не удивляются этому разнобою мнений на
страницах « Вестника » . Есть у « Вестника>} незыблемые
положения, которые составляют его raison d'etre. Но по
целому ряду жизненных вопросов, для которых нет единых
и окончательных решений, « Вестник » хочет и должен быть
журналом дискуссионным, трибуной разных мнений.
Увы, скептическое отношение к Собору легче обосновать,
чем радужные надежды. Но Собор, несмотря на черепашьи
темпы его подготовки, может и состояться, и было бы
слишком легко целиком от него отмахиваться.
Ввиду исторической ситуации, следует рассматривать
предстоящий Собор не как «потенциальный>} Вселенский
Собор, способный равняться с великими Соборами давнего

34

прошлого или хотя бы со Вторым Ватиканским Собором, а
как скромную попытку, на уровне всех православных церк­
вей, решить несколько конкретных наболевших вопросов.
Подготовительные собрания пошли, по нашему мнению,
по ложному пути: в предсоборную программу включены
буквально все вероучительные и канонические вопросы. Та­
кая программа тому ограниченному Собору, который может
собраться , совершенно не под силу. Да и вряд ли нужно
заново обсуждать всю православную догматику. Не доста­
точно ли будет напомнить современному миру, ставшему на
путь секуляризма и сведения христианства к чисто земному,
а потому и ложному освобождению человека, об основных
истинах Откровения?
Предсоборным же комиссиям необходимо нащупать, воз­
можны ли согласные решения по тем неотложным вопросам,
перед которыми стоит Православие.
1. Вопрос боzослужебн·ый. Собор должен наметить, каким
путем раскрыть богатство православного богослужения и как
бороться с накопившимися за последние века предрассудка­
ми, отделившими богослужение и таинства от народа.
2. Вопрос епископата. Отсутствие монастырей во многих
Церквах требует возврата к древней практике « женатого>}
епископата (при, разумеется, строгих канонических правилах,
не моложе 50 лет, например).
3. Вопросы Оиаспор·ы. Юрисдикционному сумбуру должен
быть положен конец.
4. Вопрос экуменизма. При создавшемся смятении в эку­
менических понятиях и практике необходимо выработать
четкие принципы, одинаково далекие как от горделивого
самопревознесения и отчуждения, так и от дешевого реля­
тивизма.
5.Вопрос дохалкидожких Церквей. Настал час полного
единения с этими Церквами, исповедующими ту же христо­
логию, что и православные.
Эти пять насущных вопросов, о которых много было и
будет еще написано в « Вестнике» , скорее канонического
порядка, чем вероучительноrо. Они поставлены историей.
Если Собор найдет им решение, он покажет, что современное
Православие способно не только пассивно воспринимать
историю, но и т8ор"tески ее преодолевать.
·

35

« АРХИПЕЛАГ ГУЛ аг »
году Пастернак закончил свой автоб �:_ограф�ческий
очерк там, где начинался мир, « охваченныи рамои рево­
люции » . Свой отказ вести дальше повествование Пастерна к
объяснил: « Писать о нем надо так, чтобы замирало сердце
и подымались дыбом волосы". писать не ошеломляюще,
писать бледнее, чем изображали Петербург Гоголь и Досто­
евский, не только бессмысленно и бесцельно, писать так
низко и бессовестно. Мы далеки еще от этого идеала » .
Пастернак не знал и не мог знать, что идеал этот был не
столь далек, как ему представлялось, что как раз в те же
годы никому не известный бывший лагерник и ссыльный
начинал в тиши и в глуши ошеломляющую повесть о русской
революции, от которой будет замирать сердце и дыбом
становиться волосы у миллионов ее читателей или слушате­
лей.
«Архипелаг ГУЛаг » - книга ошеломляющая и фантасти­
ческая в еще большей степени, чем описание Петербурга
Гоголем и Достоевским, хотя бы потому, что несоизмерим
призрачно-блистательный город с тем страшным, кровью
заполненным провалом русской истории (да не только рус­
ской - всечеловеческой), что именуется ГУЛагом. Читателям
XIX века плохо спалось после чтения « Преступления и
наказания » ; у читателя ХХ века нервы крепче, но прочитав
« Архипелаг>) , он спокойно не заснет.
«Архипелаг ГУЛаr>) - книга всенародная. Когда-то Со­
лженицын упрекнул Ахматову, что « Реквием>) не совсем то,
что надо, что он слишком личен, субъективен. Упрек этот
казался раньше резким, несправедливым, но « Архипелаг
ГУЛаг>) его объяснил и оправдал. Как ни старалась Ахматова
расширить свой страдальческий 'путь до бедствия всенарод­
ного, ей это не удалось. Личный момент: \� Я была тогда с
моим народом>) - придавил всеобщий. Солженицын не
скажет « мой народ>) : он и народ - одно. В «Архипелаге>)
произошло ошеломляющее художественное чудо слияния без смешения! - личного и всенародного. Свой опыт Со­
лженицын включил во всеобщий, но всегда сохраняя свое
лицо, и обратно, через его опыт, через его голос кричит
«стомиллионный народ>) от первых, уже совсем забытых

в1957

36

жертв 1918 года до тех, кто страдал еще так недавно, кто
страдает еще сегодня.
Ошеломляет полнота книги. В этих двух первых частях только премверье концлагерей, но в них уже всё: все
процессы, все потоки (до эмигрантов, до власовцев, до
корейцев!), все разнообразие арестов, все виды пыток, голо­
вокружительное количество встреч, судеб, переданных
вскользь, иной раз в сноске, но всегда предельно ярких,
предельно личностных. « Миллионам убитых задешево » Со­
лженицын дает очертание, жизнь, лицо.
Полнота « Архипелага « не в одном только художествен­
ном описании или историческом синтезе, она в не меньшей
степени и полнота пра8дьt во всем ее политическом, нравст­
венном и религиозном значении.
« Архипелаг» - книга воздаяния, суда, покаяния. В ней мертвые встают с безумных строек, загубивших их, со дна
подвалов и каналов и взывают, как призраки в « Ричарде
III » , о воздаянии. Страницы « Архипелага >) - как скрижали
страшного судного дня. « Вся правда сказана, и никому ее
уже не стереть >) .
Н о полный, подлинный суд здесь, на земле, п о таинст­
венному, по непреложному евангельскому закону невозможен
без покаяния. Религиозная правда, нравственная сила Солже­
ницына в том, что он обличает не со стороны, не извне, а
ставит самого себя под обличение, начинает суд с самого
себя, а тем самым и с каждого из нас. Он не крикнул, когда
его арестовали, не сопротивлялся, но кто же сопротивлялся,
кто из нас бы крикнул? Он не остановил истязания власовца,
но мы бы остановили? Золотая пыль погон затмила ему
глаза, но чьи глаза не были ослеплены .и не будут - покуда
мир стоит - ослепляться мишурой авторитета, самопревоз­
несения.
Начиная суд с самого себя, Солженицын призывае•r к
всенародному покаянию, без которого невозможно никакое
будущее России.
Но если все виноваты, даже те, кто пострадал, это
соучастие в общей вине не снимает ответственности с преж­
них виновников, с первопричины катастрофы. « Кто же у
истока - люди или система? >) На этот коренной, одновре­
менно политический и нравственный вопрос, обращенный не
только к русским, но и ко всему человечеству, Солженицын
отвечает опытом всей России: не люди, а система, их

37

испортившая, не люди, а мертвящая идеология, прославлен­
ная Передовая Теория.
И потому, что Солженицын как бы отделяет идеологиче­
ский грех от личного, « Архипелаг ГУЛаг » , несмотря на
описание нечеловеческих зверств, нечеловеческих падений,
добрая книга, книга, исполненная уверенности в высокое
призвание 'tело8ека и надежды на исполнимость этого при­
звания.
Своей х удожестненной неотразимостью, своей политиче­
. ской трезвостью, своей нравственной в nтсотой « Архипелаг
ГУЛаг » из тех редких книг, что произведут сдвиги не только
в сознании людей, но и в самой истории.
Номер «Вестника» был уже сверстан, коzда при­
шло известие об аресте 12 февраля 1974 zода
Александра Солжен,ицына и о быcfJtl/.кe ezo на
следующий ден,-ь н,а Запад. Событие это - исто­
ри11еское и лиш-ь постепен,но откроется во всем
сбоем зна11ен,ии.

УТОПИЯ ИЛ И МАНИЛОВЩИНА ?
От вет

на

письмо из России

опыт журнальной утопии* - высокая, незаслуженная
честь для « Вестника » . До нас, правда, уже доходили
лестные слухи об успехе «Вестника » в России. Но то, что
« идеальный журнал» может мыслиться, отправляясь от « Ве­
стника » (а не от других зарубежных изданий) , превосходит
все наши ожидания и одновременно страшит. « Честь обязы­
вает » . И мы недоумеваем, будем ли мы способны хоть в
малой мере ответить на те ожидания, которые « Вестник »
всколыхнул среди русской интеллигенции.
Но не слишком ли высок прицел? Если Вы опасаетесь
маниловщины, то не бояться ли нам хлестаковщины? Возможен

ваш

*

С м.:

Вестн и к

РСХД. №

108- 1 1 0.

С. 6.

38

жен ли идеальный журнал вообще, а в наших условиях в
частности? К кон цу !.зашего утопического мечтания Вы ссы­
лаетесь на « Русскую мысль » , издававшуюся П. Б. Струве в
России между 1907 и 1 9 1 8 годами. Бесспор но, то был лучший
толстый журнал тех лет. Но ведь тогда (несмотря на
п ресловутую « реакцию » ) шел бурный расцвет литературы,
публицистики, мысли, искусств, науки ... Из многочисленных
повременных изданий высокого уровня, « Русская мысль »
выделялась четкостью и широтой своих позиций. Она о пи­
ралась на кадетскую интеллигенцию, которая скрещивалась
с религиозно-философским возрождением. Эта установка по­
зволила объединить вокруг « Русской мысли » (разумеется,
благодаря выдающейся ли•шости редактора) лучшие силы той
сверхбогатой эпохи.
Ничего подобного в наши дни уже нет. Великая русская
эмиграция, доведшая религиозно-философское творчество до
высшей точки, сошла на нет. Естественно, что на чужбине
продолжателей ее дела народилось мало. Возрождение, на­
чавшееся в Советской России, ка к раз когда в эмиграции
0 1 1 0 п одошло к своему концу, имеет неравномерное развитие.
Оно сказалось с необычайной силой в литературе: Солжени­
цын, а за ним и другие писатели достигли мирового масш­
таба. Но гораздо слабее возрождение в области мысли. Вы
сами пишете, что « все в неопределенности, в брожении, в
смятении, в криках страдания, в неотчетливых жарких от­
кликах на сиюминутное >) . Призыв � думаты) , напечатанный
в свое время в « Вестнике >) , свидетельствовал, что работа
мысли только зачинается. Отставание мысли от литературы
имеет, как нам кажется, двоякую причину. Мысли больше,
чем литературе, необходимы среда, свобода общественной и
интеллектуальной жизни, обмен мнений. Но можно также
себя спросить: не всегда ли образное мышление предшествует
абстра ктному, не является ли литература питательной средой
для мышления? Так было уже дважды в русской культуре,
и в золотом веке, и, еще разительнее, на рубеже двух
столетий: без русского романа Толстого и Достоевского вряд
ли было бы возможно религиозно-философское возрождение.
Эти соображения позволяют нам ответить сдержанно,
если не отрицательно, на предварительный вопрос. « Идеаль­
ный журнал>) сейчас невозможен, ибо нет ни органической
среды, ни органической культуры. Для « идеального журна­
ла » необходима периодическая печать, живое вза имообще-

39

ние, здоровое соревнование. « Йдеальный журнал » будет тот,
который станет глубже и шире других. Иными словами, для
него нужен плюрализм, выражающийся в разнообразии по­
временных изданий. Вы же предлагаете заключить его в
пределах одного « Вестника » . Впрочем, отчасти по необхо­
димости, отчасти по призванию, так на деле и происходит:
для религиозного журнала « Вестник » необычно плюралисти­
чен. Но плюрализм теперешнего « Вестника » Вас не до конца
удовлетворяет: Вы предлаrаете его и расширить в пользу
общественно-политической 'l'ематики, и... сузить за счет ре­
лигиозно-богословской устансвки.
Вам кажется неуместной, стеснительной пометка, что
журнал является органом Русского студенческого христиан­
ского движения. Несомненно, это наименование не вполне
адекватно, не всем понятно. Фактически, в теперешнем своем
обличии, « Вестник » не является уже органом РСХД в
прямом смысле. Само Движение, недавно отпраздновавшее
свое 50-летие, свелось к небольшой, хоть и активной груп­
пировке во Франции при поддержке многих членов и друзей,
рассеянных по всему свету. Но РСХД не только и не столько
организация, сколько символ и знамя. Отпрыск религиозно­
философского возрождения, РСХД стремилось воплотить его
заветы в жизни ч астной и общественной, перекинуть мост
между Церковью и миром. Упразднить тесную связь между
« Вестником » и РСХД - значит не только лишить его той
среды, на которую он опирается (он издается усилиями
членов РСХД, распространяется и ч итается в первую очередь
« движенцами » ), но и уничтожить тот идейный стержень, на
котором он держится.
Вы ведь сами признаете, что дело, собственно, не в
названии, а в более существенном - « в православном
направлении журнала » , в Ваших глазах не совмещающемся
«с тем плюрализмом, который сейчас так желателен » . Пра­
вославное направление журнала Вы предлагаете растворить
в некую общую, необязательную религиозность. Христианст­
во для Вас не краеугольный камень, а лишь действенный
фактор объединения: оно для Вас не существенно, а лишь
тактически желательно. Разумеется, с этой точ кой зрения
мы никак не можем согласиться. Плюрализм ради плюрализ­
ма, ради наиболее широкого охвата ч итателей таит в себе
большую опасность, он граничит с беспринципностью. В свете
чего, какого учения, какой философии рассматривать

40

явления? Любой журнал только тем и стоит, что имеет свое
лицо, свою raison d'�tre.
По-вашему, успех « Вестника » случаен, « так уж получи­
лось » , о «способствующих этому обстоятельствах» Вы по­
чему-то отказываетесь судить. А нам представляется, что
именно религиозный критерий, лежащий в основе журнала,
и определи.Л успех « Вестника » , то, что с ним, а не с
« Гранями » (критерий политический) и не с « Новым журна­
лом » (критерий гуманистический) связались надежды моло­
дой подсоветской интеллигенции. В другое время, когда все
ценности были еще на месте, религиозная основа журнала
могла быть менее ярко выражена. Но в наши дни, когда
безрелигиозный и противорелигиозный гуманизм обернулся
звериным ликом, только религия, и религия не раслывчатая,
не общая, а историческая, основанная на Богочеловеческом
Откровении, способна внести разум и ясность в тот хаос
пробуждающихся стремлений, который Вы описываете.
Года два назад группа новых эмигрантов выпустила сбор­
ник « Новый колокол » с целью разбудить сознание. Но
колокол не прозвучал, не потому, что главный его вдохно­
витель, Аркадий Белинков, умер до выхода сборника, не
потому, что в него затесались статьи средней руки. Неуспех
его был определен отсутствием положительной позиции.
А.Белинков и сотрудники сборника разуверились вконец в
революционном идеале, поставили под сомнение националь­
ное начало, к религиозным ценностям остались равнодушны.
Что же они могли предложить читателям: голого человека,
не верящего ни в прогресс, ни в нацию, ни в религию, а
только, но на каком основании, в самого себя? Но фило­
софский солипсизм безвыходен, и сборник не вызвал ника­
кого отклика.
В наш век « крушений кумиров» одна религиозная идея
может спасти человека, утвердить его дух, осветить его
разум, смягчить его сердце. Одно только Богочеловеческое
Откровение (а Православие его самое чистое выражение и
воплощение) дает смысл человеческой истории...
Вот почему мы не можем отказаться от Православия, как
исходной точки и высшего критерия человека, его мысли,
его делания, его личной и общественной судьбы.
Но Православие русское религиозное возрождение, а за
ним и РСХД понимали всегда широко (и сколько же нас
шельмовали за эту широту!). Мы не отожествляем его с

41

русской церковью и уж тем более с небольшим отрезком ее
существования. И что малодушие современной иерархии
перед сонмом мучеников ленинских и сталинских времен! Мы
открыты к иным христианским исповеданиям, в которых
лишь отчасти, а иногда и в очень слабой степени, затемнена
или ущерблена Истина. Мы открыты и ко всякой религиозной
идее вне христианства, ко всякому поиску духовности среди
неверующих. «Дух дышит, где хочет » . И потому наш « Вес­
тник » посильно плюралистичен. Хорошо это ил и плохо,
пусть судит читатель, но такого плюралистического журнала,
где богословие, литература и общественные вопросы сосед­
ствуют наравне, в русской периодике еще не было. В этом
с � оеобразие « Вестника » . Мы готовы всячески этот плюра­
лизм расширять, но при условии не приносить в жертву
Главного. Ибо только Главное, возведя множество к единст­
ву, сообщает этому плюрализму смысл и строй.

ЕЩЕ О НАПРАВЛЕНИИ ЖУРНАЛА
1 12-й номер « Вестника » появляется с незначительным на
первый взгляд, но на самом деле существенным изменением
. на обложке и на титульном листе. Вверху, в названии
журнала, одно слово опускается; внизу, в обозначении места
издания, одно слово прибавляется. Опущение и прибавка
взаимосвязаны и друг друга поясняют.
Как мы писали в предыдущем выпуске, за последние годы,
в частности начиная с 97-го номера, « Вестник » перестал
быть органом Русского студенческого христианского движе­
ния в прямом и узком смысле, если понимать под Движением
не направление, не идею, не духовную семью, а организацию.
В юбилейном сотом номере 9/ 10 статей еще были написаны
на Западе старыми эмигрантами или их отпрысками; в 1 1 1-м
номере пропорция ровно о братная: 9/ 1 0 статей написаны в
России или совсем недавними выходцами из нее. Это обсто­
ятельство побудило редакционную коллегию расширить наи­
менование « Вестника » , не меняя его, но выкинув ограничи­
вающее определение « студенческий » . Многие старые движен­
цы, вероятно, с грустью воспримут это изменение как
измену, как отход от изначального призвания. Столько
светлых воспоминаний связано именно с РСХД, для стольких
именно РСХД позволило войти в Церковь, приобщиться к ее

42

богатствам, что само название как бы сакрализировалось. Но
опущение слова « студенческий » отнюдь не означает, что
« Вестник» в какой бы то ни было мере отходит от РСХД
и его идеалов: по-прежнему РСХД будет его издавать,
направлять, вдохновлять. Однако в буквальном смысле жур­
нал является 8ест-ником чего-то большего , чем заслуженной
религиозной организации, 8ест-ником неоформленного « рус­
ского христианского движения » , с особой силой развиваю­
щегося в России. «У нас сейчас, - пи шет свящ. Димитр ий
Дудко, - происходит такой религиозный процесс, которого
может быть еще не знала история, во всяком ел учае Россия » .
Опуская ограничительное слово, « Вестник» дает имя этому
процессу (отчасти при ш едш ему на смену демократическому
движению) и как бы обязуется быть его выразителем. Вот
почему к двум указаниям Париж - Ныо-Йорк мы дерзно­
венно прибавляем Москва, хотя по условиям сегодняшнего
дня никакой постоянной и организованной связи с Россией
быть не может. Каждый из этих городов имеет определен ное
свое значение. Париж был местом расцвета русского рели­
гиозно-философского возрождения и поныне остается значи­
тельным, хотя и немногочисленным православным центром.
В Нью-Й орк переместилось наиболее динамическое крыло
парижского Православия и в новых условиях молодой, уже
не русской, а американской Церкви, деятельно п рименяет к
жизни заветы русского богословия. Наконец Москва (в
символическом значении) - место стихийного религиозного
возрождения, мятущегося в условиях несвободы, ищущего
общения с Западом и уже этому же Западу свидетельствую­
щего о своей напряженной вере и жажде подлинной духов­
ности.
Так « Вестник » , идя навстречу пожеланиям из России,
одновременно рас ш иряет и определяет свое направление:
опираясь на славные парижские традиции, на динамизм
Американской Церкви, он будет отражать духовное возрож­
дение в России и, по мере сил, ему помогать.

43

ПО ПОВОДУ ПИСЬМА
А . СОЛЖЕНИЦЫНА
ЗАРУБЕЖНОМУ СОБОРУ

письмо А. Солженицына Зарубежному Собору, как и ответ

на него митр. Филарета, без сомнения вызовут многочис­
ленные комментарии и бесконечные споры. Здесь мы можем
коснуться лишь самого главного.
В своем письме А. Солженицын ярко и выпукло свиде­
тельствует о том, что « церковь в России плененная, угне­
тенная, придавленная, но отнюдь не падшая » , что именно
она, эта видимая Церковь, возглавляемая не всегда достой­
ным епископатом, окормляет сегодня русский народ, а не
какая-то вымышленная катакомба «таинственная, безгреш­
ная, но и бестелесная » .
На это краеугольное утверждение митр. Филарет не дал
сколько-нибудь определенного ответа, так как оно идет
вразрез со всеми установками Зарубежной Церкви. Принять
свидетельство Солженицына означало бы отказаться от той
идеи, которая определяет самостоятельность Зарубежной
Церкви и обособляет ее от всего Православного м ира. Считая
Московскую Патриархию « падшей » безвозвратно, Зарубеж­
ная Церковь склонна распространить эту падшесть и на всех
тех, кто в каком-либо общении с Москвой. Отсюда происте­
кает ее самозамкнутость и отчуждение.
Нельзя не приветствовать призыва А. Солженицына к
объединению зарубежных русских юрисдикций. Будем наде­
яться, что оно послужит хотя бы к ослаблению розни и
вражды. Но, как нам кажется, этот призыв должен быть
расширен. БоЛ ьше полвека пребывания в рассеянии не могло
не пройти бесследно. Теперь уже - впрочем, к тому
склонялся еще в 1 926 году митр. Сергий Страгородский,
когда высказывал свои мысли свободно - церковное объе­
динение на Западе должно охватить 8сех православных (а не
одних только русских) и вылиться в создание поместных
церквей (чему положено начало в Америке).
В ответе митр. Филарета (помимо исторических неточно­
стей, в частности в том, что касается
митр. Евлогия)
поражает нечеткость экклезиологических установок. Что

44

первичнее в Церкви - Христос или национальное служение?
В чем задача Церкви? Нести свет Христов всем людям или
только одной этнической группе? Неужели в Церкви, вопреки
апостолу Павлу, может быть разделение между Эллином и
Иудеем? Если бы православная Церковь за полвека своего
рассея ния не укоренилась на Западе, то не уподобилась бы
ли она бесплодной смоковнице?
И как горделиво звучит совершенно неверное утвержде­
ние, что без Зарубежной Церкви на Западе не осталось бы
ничего русского! Как ни парадоксально, но именно та часть
русской Церкви в рассеянии, что « ушла к грекам» или
« стала американской » , именно она продолжила на Западе
великую русскую духовную культуру, не зарыла свой талант
в ;землю, а приумножила его. К творчеству этой Церкви
обращается теперь возрождающееся в России религиозное
движение, ибо Другого религиозно-духовного творчества за
рубежом и не было.
« Уход к грекам » и « укоренение на Западе» не измена
России, а наоборот, подтвержденное опытом, необходимое
условие, чтобы спасти Церковь от ограничивающих и парали­
зующих ее национализма и политики, чтобы воплотить в жизнь
лучшие заветы русской Церкви и русской духовной традиции.

« НАДЛЕЖИТ БЫТЬ
И РАЗНОМЫСЛИЯ М »
. . .

эти

слова апостола Павла о Церкви* - призванной быть
образом единства - могут служить эпиrрафом настоящего
выпуска « Вестника » . Так получилось, что почти все отделы
(за исключением богословского) построены в этот раз не на
перекличке, а скорее на противопоставлении разных точек
зрения: спор о За рубежной Церкви, о ее конечном призва­
нии, спор о направлении журнала, переходящий в обсужде­
ние назначения эмиграции, подспудный спор в письмах и
статье Флоренского об автономной культуре, напряженность
еврейско-христианских отношений и т. д.
Некоторым покажется, что такая последовательная дис­
куссионность не совместима с определенным, не раз заяв• I Кор.

XI, 19.

45

ленным, направлением журнала. Однако, это не так: разно­
мыслие - непреложное условие истины. Там, где нет соот­
ношения с истиной, вообще не может быть суждений, - в
лучшем случае лишь ни к ч ему не обязывающие мнения. Но
истина принадлежит целиком области свободного духа, и
потому она не просто дана, а не в меньшей мере и задана.
Истина - начало личностное, жизненное, экзистенциальное.
На вопрос « что такое Истина » П илат не получил ответа,
так как, вероятно, желал очевидного и обязdтельного ее
выражения (не « кто » , а « что » ). Примечательно: христиан­
ство утвердило абсолютную истину, но вся история его непрестанные, мучительные споры. Навязанная истина, иск­
лючающая разномыслие, - карикатура на истину или ее
извращение. Истина должна быть найдена, освоена, усвоена
в свободном творческом порыве, усилии, подвиге. Как гово­
рил Паскаль, она одновременно « найденное и искомое » * .
От данности, от « найденного » « Вестник » не отказывает­
ся. Оно - в исповедании абсолютной полноты Божествен­
ного откровения во Христе, в подчинении всех ценностей будь то культура, нация, политика - единому на потребу;
в непримиримости ко всем видам зла - и историческим и
личным; и наконец, о России, в признании ее нетленного
лика, мысли Бога о ней, пребывающих вопреки падениям.
Но сами эти истины, несмотря на их непреложность, всем, даже самым убежденным, предстоит открывать для
себя, применять к вечно меняющемуся потоку явлений. На
высоте бездонно-глубокая и потому непостижная истина,
спускаясь вниз, делается многогранной, но осязаемой.
Процесс открывания, сообразования истины с относитель­
ным неминуемо влечет и настойчиво требует разномыслия.
Без него не выявиться самой истине, не стать ей жизненной
и живой - и « не открыться искусным среди вас » . Разно­
мыслие не противостоит истине, а участвует в ее станонле­
нии.
Потому « Вестник » , твердо расставляя вехи, будет всегда
широко открыт ко всему тому сложному, многоликому,
порой противоречивому, что идет путем истины и к ней
ведет.
• П ас к аль ск азал о Б оге : � Ты не был бы ис к ом , если бы не был бы
уже на йден * .

46

К Ю Б ИЛЕ Ю ПАТРИАРХА ТИХОНА
... смиренник царстllенньtй
О. Ма ндельштам

этом году исполняется полстолетие со дня смерти пат­
риарха Тихона. За этот длинный срок образ его нисколько
не померк. В разброде сегодняшнего дня имя патриарха
Тихона соединяет разрозненные части русской церкви: и
патриаршую, и зарубежную, и ту, что на Западе идет своим
путем между двумя враждующими станами.
Тщетно допытываться, какая из этих частей ближе к
заветам патриарха: каждая может найти в нем себе оправ­
дание. « М осковская » - в приспособляемости его церковного
курса, « зарубежная » - в его изначальной несгибаемости,
« евлогианцы » - в сочетании того и другого.
Тщетно смотреть назад. Не оправдания в прошлом следует
искать, а света для будущего, и не только для канонического
устройства, а шире и выше, для того облика Христианства,
который будет нужен новой России.
Патриарх Тихон соединял в себе все то луч ш ее, что дало
русское Православие. В стра ш ные годы на высш ем посту
о казался не князь церкви, не властный учитель и водитель,
а человек смиренный, отражавш ий лавину лжи, раздора и
насилия прямотой и простотой. Перечтите ответы патриарха
на допросе суда (Вестник № 103, с. 1 1 1 ) - никакой рисовки,
самоутверждения, спеси, наоборот, слова самые простые,
смиренные, какие-то даже обнаженно-бесхитростные, но
твердые, неотразимо-подлинные.
Бесстра ш ный для себя, патриарх не боялся ради других,
ради общего блага, запятнать свою ризу, навлечь на себя
упрек в недостаточной твердости. Старательно он избегал
всякого возможного отожествления Церкви с какой-либо
политической линией, будь то слева (жалкое приспособлен­
чество живоцеркnвников) или справа (бессильные мечты
Зарубежья о реставрации).
Глубоко укорененный в православном предании, до мозга
костей русский, патриарх Тихон был - и это, пожалуй,
С<l!•Юе существенное, самое знаменательное - поразительно
свободен от груза историко-национальных предрассудков.
Будучи епископом в Америке, этот простой русский человек

в

47

сумел вдохнуть в заграничные приходы разных национально­
стей дух вселенскости , кафоличности. В России преследова­
ния помешали ему провести в жизнь реформы , принятые или
намеченные на Соборе: приходилось прежде всего оборонять­
ся от врагов внутренних и внешних. Но один пример
раскрывает царственную свободу патриарха в управлении
Церковью. Как легко , как просто принял он решение ввести
новый стиль, который для многих до сих пор - камень
преткновения и повод для отмежевания. Как четкu различает
он вопросы обряда , всегда подлежащего изменениям, от
. вопроса вероучения , всегда непреложного, ревнуя только о
главном , о славе Божией и о благе паствы (ради единства
паствы ему и пришлось отменить введение нового стиля , хотя
он и считал реформу целесообразной).
Вот такой «тихоновскоЙ >} да будет Церковь в будущей
России: простой, смиренной и народной, свободной не только
от гнета государств (гнет внешний и не единственный) , но
внутренне свободной от груза истории , от византийской
пышности , от тяжеловесности обряда и обрядоверия , когда
временное принимается за вечное, от провинциализма и
связанных с ним фанатизма и сектантского духа , пусть будет
Церковью , такой, какой ее олицетворял блаженной памяти
патриарх Тихон, коренной и истой , но благодатнотворческой ,
со вселенским дыханием и дерзанием.

НОБЕЛ ЕВС КАЯ ПРЕМИЯ
МИРА А . САХАРОВУ

кто не испытал глубокой радости , глубокого нравственного

удовлетворения , когда пришло неожиданное известие о
присуждении Нобелевской премии мира академику Андрею
Сахарову.. . За последние годы выбор так часто падал на
сомнительных фокусников международной сцены , что , каза­
лось , само понятие мира прочно замутнилось... Но жизнь
быстро рассеивала угар политических обольщений: не успели
Брандту вручить премию , как обнаружилась несостоятель­
ность его личности; а что говорить о Киссинджере , получив­
шим отличие и деньги за предательство двух стран в руки
жесточай шей тирании! Верно отрезвились , одумались члены
Нобелевского комитета , раз решились вопреки противобор­
ству могущественного советского блока удостоить премии

48

человека мира, принесшего в жертву ради этой
деятельности свой собственный мир, свою научную карьеру,
свое здоровье.
Подлинность стояния Сахарова за мир закреплена не
только жертвой, но и тем длинным путем, им пройденным,
от первого испуга за судьбу человечества, от еще наивных
надежд на конвергенцию ( « Размышление о прогрессе » , 1967)
до беспощадного анализа и разоблачения бесправной совет­
ской системы ( « 0 стране и мире >) 1975). Ученый, вдруг
осознавший, что наука без совести приведет к гибели (как
пророчествовал еще в XVI веке Рабле), сам стал совестью
и, забросив науку, превратился в заступника угнетенных
братьев своих, как некогда русские князья заступались за
русский люд перед татарами. На виду у всех Сахаров сменил
честь ученого на бесчестие юродивого, упорно напоминаю­
щего о правде и справедливости как о высших ценностях
земли.
Сейчас, когда пишутся эти строки, в СССР поднимается
общественная травля против Сахарова, предвещающая какие­
то грозные решения. Но какова ни была бы судьба Сахарова,
удастся ли ему остаться среди своего народа или очутится
он в изгнании - нравственного его подвига ничто и никто
отнять не может. Сахаров олицетворяет трагедию добра в
нашем падшем мире. Добру надлежит быть рас пяту, но
победа мира над ним - мнимая. « Делая добро, да не
унываем, ибо в свое время пожнем, если не ослабеем >)
(ап. Павел).
ucmwmozo

ЕДИНОЕ НА ПОТРЕБУ

посвящая целый раздел номера монастырям - увы, больше

их славному прошлому, чем скудному настоящему, « Вестнию) не нарушает основной своей установки: отобра­
жать погруженность христианства в мир.
Обывательское мнение до сих пор считает монашество
чем-то праздно-эгоистическим, не вполне нормальным, во
всяком случае чуждым и внеположным миру. Это в корне
неверно.
Монашество есть в первую очередь свидетельство о реаль­
ности духовной сферы бытия. Монах тот, кто все бросает,
чтобы жить исключительно Богом и о Боге. Будь духовное

49

бытие призрачным , монах был бы самым обездоленным ,
несчастным и бесплодным из человеков. Но те ти ш ина и
гармония , сопутствующие монашескому подвигу и распрост­
раняющиеся даже на материальный ми р , то творчество , что
зарождается в монастырях , красноречиво свидетельствуют об
обратном: монашество есть удостоверение горнего.
Отказ монаха от мира не есть презрение к нему. Тогда
бы и подвига не было. Отрешаясь от семейной жизни , от
своей воли, от многих земных благ, монах лишь подчеркивает
их ценность по существу. От несущего и нестоящего отка­
заться не трудно. Но мона шество - живое предостережение
о « недостаточности » земных ценностей, о необходимости
отказа от них ради их же преображения.
Отрешаясь от мира, монах не выходит из него. Наоборот,
мир ему возвращается , но уже не в ограниченной его
данности , а в преображенной степени. Так, преп. Сергий ,
у шедший в дик ий лес , как бы в п олную безвестность и
кажущуюся бездейственность , стал средоточ ием всей русской
истории. Чем радикальнее отказ, тем полнее обладание.
Монашество - узкий путь немногих. Но все мы , хрйсти­
ане или нехристиане, верующие или неверующие , греемся и
питаемся от него: ведь вся наша европейская цивилизация ,
вплоть до науки , выношена в монастырях... И мы в « заботах
суетного света » должны помнить непр еложный евангельский
закон , легший в основу мона шества: « потерявши й душу свою,
спасет ее » . Как писал в своем « Восхождении на го ру
кармильскую » св. Иоанн от Креста:
Чтобы
Желай
Чтобы
Желай
Чтобы
Желай
Чтобы
Желай

достичь удовлетворения во всем,
н ичем не быть удовлетворенным;
достичь познания всего,
н ичего не постигать;
обладать всем,
н ич ем не обладать;
достичь быть всем,
быть ничем...

50

К СТОЛЕТИЮ РУСС КОЙ БИБЛИИ

ровно

сто лет назад впервые появилась в одном томе
полная Библия на русском языке.
Эта знаменательная дата наводит на горестные размыш ­
ления, когда подумаешь, что русские люди имели прямой и
свободный доступ к Книге книг всего только сорок лет в
своей истории! С 1918 года Библия под запретом и если
переиздавалась, то только закрытыми, недоступными издани­
ями. Но что говорить о современных богоборцах, когда
православное правительство на целое полстолетие отдалило
появление в свет русской Библии.
Да и сама идея, и первое осуществление перевода Свя14t:;ппu1 u

···-····---

ТТ---- ····�
J. ..1. J1.\...a. nпn,

J\.

..

--· · · · ·
\...
1 D1ДJ

D-·--··--'<
J. J LLJ\.UJ'l

Т Т - - ··-··

-UrCJ:lADY.l

..
У1

J U\... J Дc1 }1 \... J J:id '
- - - · · · - - --- -

при шли к нам с иноверческого Запада - через лифляндскую
баронессу фон Крюденер и английского пастора Патерсона
(первое библейское общество в России было создано не на
русской, а на финской территории; Або, 1810 г.}. Русская
Библия вдохновила ряд выдающихся умов и подвижников
веры: прот. Г. Павского, митр. Филарета, архим. Макария,
но всем им пришлось пострадать за эту законнейшую,
казалось бы, мечту, и ни один из них не дожил до ее
осуществления. 7 ноября 1 825 года, еще до декабристского
восстания, было повелено оконченный печатанием первый
том Библии на русском языке « задержать впредь до разре­
ш ения » . Но вместо разреш ения настало гонение на русскую
Библию, вплоть до сожжения отдельного издания Пятикни­
жия. . . Даже продажа Нового Завета без славянского парал­
лельного текста была остановлена. Переводы прот. Павского,
налитографированные студентами без его ведома, были унич­
тожены и их автору предъявлено взыскание. Настойчивые
усилия алтайского миссионера архим. Макария продолжать
переводческую деятельность привели лиш ь к тому, что на
него наложили эпитимию.
И только с воцарением Александра П вопреки сопротив­
лению Киевского митрополита Филарета возобновилась ра­
бота над переводом и изданием русского текста (при содей­
ствии, в частности, крещеного еврея, п р оф. Даниила Авраа­
мовича Хвольсона, переведш его около 2/ 3 всех ветхозаветных
книг}.

51
О трудном пути русской Библии следует знать и помнить,
так как по сей день не изжиты в церковной среде охрани­
тельные течения, стремящиеся отделить Живого Бога от
живого Его восприятия народом. Пример самый недавний:
печатаемый ниже циркуляр Крутицкого митрополита Сера­
фима, в котором порицается как новшество введение чтений
на русском языке вместо славянского.
Но если переложение молитв представляет большие труд­
ности, то совершенно очевидно, что слово Божье, читаемое
в церквах, должно раздаваться на всем понятном, родном
языке, особенно в стране целиком обмирщенной. Неудобов­
нятный в чтении Ветхого Завета и апостольских посланий,
славянский язык затемняет . и евангельское повествование,
отдаляет от слушателя образ Христа. Почему слово о спа­
сении человеческого рода мы должны слушать на архаиче­
ском, искусственном, а тем самым и темном языке, а не на
живой речи, на которой оно было произнесено и записано?
Юбилей русской Библии должен прозвучать призывом к
каждому из нас - углубить и расширить наше познание ее;
но и к Церкви в целом, дабы освободить в литургической
жизни слово Божье от оков древнего и мертвого я зыка.
И юбилей этот должен также стать сигналом обществен­
ной борьбы, требующей свободного печатания Библии в
России. Запрещение ее - грубое нарушение всех общечело­
веческих правил и договоров, в том числе и Гельсингфорс­
ского, попрание элементарных прав верующих, лишение рус­
ского народа величайшего памятника словесного искусства.
Движение за право на Библию началось в прошлом году
среди заключенных: почти одновременно православный свя­
щенник прот. Василий Романюк в Днепропетровском лагере
и молодой еврей литературовед Г. Суперфин во Владимир­
ской тюрьме объявили голодовку в знак протеста, что им не
разрешают пользоваться Библией. Но без поддержки обще­
ственности, как внутри страны (почему бы и не Церкви?),
так и на Западе (почему бы и не коммунистов, протягиваю­
щих руку христианам?), эти первые подвиги останутся тщет­
ными. Право каждого на Библию должно стать условием
всякого культурного, политического, а тем более и религи­
озного сотрудничества с Советским Союзом.

52

К 750-ЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕ Р ТИ
Ф РАНЦИС КА АССИЗС К О Г О
vак любил говорить строгий московский митрополит Фи1.'-ла рет, « перегородки разделения не возвышаются до не­
ба » . Вероятно, он имел в виду не только загробный суд, но
и опыт святых, предваряющих на земле небесное Царствие.
Среди святых Западной Европы Франциск Ассизский за ни­
мает особое, ни с кем не сравнимое место (разве что с
создателем в VI веке западного мона ш ества, св. Венедиктом
Нурсийским). Образ его столь прозрачен, подражание Хри­
сту столь подлинно, что нет человека, верующего или даже
невеnvюrпего.
кто не
J. .1
'
,

был бы

им покnnен.
Стоит встvпить
в
.1
J.

городок, где « горы высокий сходит склон цветущий » , стоит
взойти на этот склон, к тем пещерам, куда удалялся Фран­
циск от мирского ш ума, чтобы сразу быть охваченным той
атмосферой суровости и радости, надмирности и простоты,
которую нес в себе, распространял вокруг себя Умбрийский
бедняк, il poverello. Обрученный « прекрасной нищете » , со­
страдавший Христу вплоть до приятия его язв, но и благо­
словивш и й все сущее, не только солнце, луну и звезды, но
и самое смерть, Франциск - из тех немногих людей, кто
изменил ход истории, культуры, искусства. Православным
образ Франциска особенно близок: его космическое воспри­
ятие мира во Христе, его антиинтеллектуализм, доходящий
до недоверия к культуре, его юродство сродни именно
восточной традиции. Но, увы, в силу разделения Церквей,
Православная Церковь не знает �Франциска « святого » , не
возносит к нему общественных молитв. Почитание Франци­
ска, если совер шается, то келейно, в сердце каждого.
Справедливо ли такое разграничение? Формально, по­
скольку официальная дата раскола восходит к 1054 году,
Франциск находится уже 8не истинной Церкви (но как
фальш иво звучит это безош ибочное предложение). Но изве­
стно, что ссора между предстоятелям:и Рима и Царьграда
весьма не скоро была осознана церковным телом: вплоть до
XIII века, а то и позже, не редки были случаи церковного
общения между западными и восточными христианами. Раз­
общение наступило постепенно и стало, вероятно, роковым,
бесповоротным, после « западно й схизмы » (XV век), когда

53

авторитарная экклезиология окончательно востор:жествовала
над соборной. На рубеже XII - XIII веков, в небольшом
городке Умбрин раскол не ощущался, а в подвиге Франци­
ска, боровшегося за неповрежденность и неущербность еван­
гельского идеала, ему просто не было места. Сейчас, после
крупных сдвигов, православно-католические отношения снова
в некотором тупике. Состоялось взаимное лобызание двух
патриархов старого и нового Рима. Сняты были обоюдные
клятвы 1054 года. Но богословские разногласия, усугублен­
ные девятью веками отчуждения, остаются и препятствуют
общению в таинствах (оно возможно только при полном
единстве). Церковное же признание Франциска Ассизского
святым, его пр·ославление восточной Церковью, у:ж не говоря
д радости, которую оно принесет верующим, не будет ли
оно той вехой, которая на глубине, в тайном общении с
величайшим из святых, приблизит нас к заповеданному
единству?
:

[ О ЦЕЛ ОСТНОСТ И ХРИ.СТ И АНСТВА ]
« Вестник>} удостоился п�истального внимания
советских « спецо в » по политическои литературе - « спе­
цов >} , правда, особого типа, поскольку они одновременно
служат в полиции и участвуют в uбысках. Разбирая послед­
ние пятнадцать номеров :журнала, они сокрушенно со:жалеют,
что « Вестник � не о граничивается религиозной проповедью
(как будто религия дозволена и да:же почетна в СССР!).
Новый, 120-й номер « Вестника >} мо:жет только пуще
прежнего разгневать неожиданных блюстителей « чистоты >}
религиозной печати: диапазон журнала шире, чем когда-либо!
От « акафиста >} - литургического гимна - до историко-пол­
итического очерка о сопротивлении насилию после револю­
ции, не говоря о литературе, занимающей центральное место
в :журнале, а также о новом отделе, посвященном искусству...
Казалось бы, соединяется несоединимое, разнородное, Бо:жие
и кесарево, надмирное и мирское. Что связывает молитвенное
славословие, поэзию и прозу ХХ века и социально-полити­
ческие события?
Ответ нам у:же дан в самом акафисте, написанном во
славу « бытия >} безвестным священником, погибшим в ГУЛаге
в страшные сталинские времена. Бытие - благо, но оно не

в третий раз

54

только дано Творцом, а задано как сотворчество человека
во всем многообразии его жизнедеятельности. Одним из
грехов позднего христианства не было ли его отталкивание
от бытия во имя вечности, его отказ от творчества во имя
личного спасения? Как метко схватил Мандельштам, право­
славная мистика не знает « вечного во временном » как
это потенциально вечное,
иноприродного ему: время
« выкристаллизовавшаяся вечность » ...
Но бытие, в с илу первородного греха, подвержено разру­
ш ительным силам в человеке, в обществе, в космосе. Сотвор­
чество предполагает отстаивание бытия от косности, обезоб­
ражения, всегда подстерегающего извращения. Борьба за
сущее проходит через всю жизнь человека, через всю его
земнородность. Но точка опоры этого стояния за бытие,
;:iтuгu
нрuтивостояния небытию - одна. Только в Боге, в
Абсолюте они реальны и действенны. Больше того, только в
тайне Боговоплощения, Креста и Воскресения сущее обретает
себя, с вою подлинность:
В каждо м колосе тело Х ристово,
В каждом древе распятый Господь . . .
(Ахматова)
'-'

Не случайно советское государство хочет разобщить религию и жизнь, предоставляет своим гражданам лишь куцее
право отправления культа. Не случайно активисты-безбожни­
ки волнуются, что « Вестник » выходит за грани ими дозво­
ленного. Развоплощенная религия не опасна, она уже « не
мал ква с >} , который все тесто квасит, не « соль земли>} , без
которой пресен в кус жизни.
Сегодня мы свидетели двух обратных процессов в разви­
тии христианства: на Западе христианство растворяется в
земном делании, часто бесплодном, если не просто порочном:
несмотря на повышенную активность, сущее от него усколь­
зает. На Востоке, по да/шей инерции, а главное, под давле­
нием атеистических государств, оно от возделывания земли
отказывается. П еред этой двойной опасностью, « Вестник >}
будет неустанно напоминать о целостности христианства:
созерцательного и деятельного, надмирного и земнородного,
низводя щего благодать на землю, но и возводящего земное
до небесного.

55

КАКИМИ СРЕДСТВАМИ
БОРОТЬСЯ ЗА ЦЕРКОВЬ ?

с поря с

« Вестником » , безымянный автор и з России утвер­
ждает, что не следует бороться за Церковь, за ее свободу
средствами « мирскими, че11овеческими, самостными » , причем
под мирскими средствами он разумеет не насилие, а словес­
ные публичные выступления, вроде письма А. Солженицына
патриарху Пимену, и свою точку зрения подкрепляет ссыл­
кою на апостола ПавЛа.
Эта точка зрения, как будто довольно широко распрост­
раненная в с оветской России, нам представляется никак не
соответствующей ни букве, ни духу учения апостола Павла.
Да и сама постановка вопроса страдает богословской
неопределенностью: разве можно отожествлять « мирское » ,
«человеческое » с « самостным » ? Самость - это грех само­
любия, себялюбия, отделенности от Бога и от ближнего.
Грешит и страдает самостью даже тот, кто почти не сопри­
касается с миром. Отожествление « человеческого » и « гре­
ховного » мы находим в гностических ученИях или у крайних
сектантов. Работа, творчество, брак, чадорождение, искусст­
во, устройство жизни, а оно начинается с утвари и завер­
шается социально-политической организацией, все это занятия � мирские » , « человеческие » , но нисколько не « са­
мостные » . А вот страсти безусловно относятся к проявлени­
ям человеческой самости. Горделивый постник или молитвен­
ник, проявляющий малодушие, более самостны, чем смирен­
ный отец семейства или христианин, жертвующий собой для
ближнего.
В вопросе государства наш оппонент впадает в не менее
разительное противоречие. С одной стороны, он считает, что
тягаться с властью относится к недолжной, мирской области,
а с другой, вслед за апостолом Павлом, признает, что
« всякая власть от Бога » , то есть исполняет функцию,
порученную ей Богом. Ясно, что если власть происходит от
Бо.rа, то это для чего-то, для определенной цели. И просто
фактически неверно, что апостол Павел как бы игнорировал
власть, « не питая относительно ее никаких иллюзи й » (веро­
ятно, тут наш оппонент переносит на Павла свой собствен­
ный пессимизм). Наоборот, Павел неоднократно выступал

56

как гражданин римского государства и требовал от римских
властей строгого соблюдения законности и его, апостола
Павла, наизаконнейших прав.
Именно у апостола Павла мы находим ясный ответ на
вопрос, как, какими средствами бороться за Церковь, за
предоставление ей свободы. Обратимся к 16-й главе «Деяний
св. апостолов » . Апостол Павел и его спутник Сила, находясь
во Филиппах, были по ложному и корыстному доносу
арестованы, биты воеводами и в колодках брошены во
внутреннюю темницу:
« Около полуно•1и Павел и Сила, молясь, воспевали Бога ...
вдру г сделалось великое землетрясение, так что 11околебались
основания темницы . . . » В ответ на их молитву - не просьбу,
а славословие - Павел и Сила получили чудесное освобож­
дение от Бога, но. . . темницы не покинули.
« Когда же настал день, воеводы послали городских слу­
жителей сказать: отпусти тех людей ... »
« Но Па вел сказал к ним: нас, Римских граждан, без суда
всенародно били и бросили в темницу, а теперь тайно
выпускают? Нет, пусть придут и сами выведут нас. . . »
« " . воеводы испугались, услышав, что это Римские граж­
дане, и, придя, из6инились перед ними, вывели их, прося
удалиться из города » (XVI, 23-3).
Получив от Бога освобождение по благодати, а от властей
разрешение на тайный уход из темницы, апостол Павел, без
внешней к тому нужды, прибег еще к « мирским » средствам:
стал требовать от воевод буквального исполнения закона и
вышел из тюрьмы, лишь добившись этого.
Этот случай из жизни апостола Павла имеет нормативную
силу для христиан. Да, на первом месте должны быть
духовные средства, хотя слово « средство » неподходящее,
скажем правильнее, жизнь духа: воспевание Бога, бескоры­
стная молитва, славословие. Это - полуночное делание
христиа н. Но не менее существенны, хотя и вторичны,
дневные действия: требовать от власти, чтобы она исполняла
свое Божие назначение, соблюдала законность и осуществляла
справедливость. Молитва нисколько не противоречит стоянию
за право и закон, в которых весь смысл, все назначение власти:
« начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых»
(Рим. XJII, 3). Но мы знаем, власть далеко не всегда отвечает
этому назначению от Бога. Бывают периоды в истории, когда
власть становится страшна для добрых дел и благосклонна ко

57

злым. Тогда, согласно « Откровению » , о н а перестает быть
« от Бога » , превращается в богоборческого « зверя » , притя­
зая завладеть 8сем человеком и 8сем человечеством.
В самые страшные моменты единственным исходом бывает
или отречение или мученичество. Но часто смесь закона и
беззакония позволяет проявлять по отношению к власти,
правда не без риска, нек01'орую степень активности.
Этой активности, этой ответственности за власть и учит нас
словом и делом апостол Павел. Всякий человек пользуется в
той или иной мере властью и тем самым является ее соучас'I'­
ником. Если гнушаться миром, то нужно быть последователь­
нъrм до конца, как некоторые сектанты: вообще не соприка­
саться с « 81tеШnuми» , отказываться от употребления денег и
т. д. А пользующийся властью должен себя чувствовать отве'I'­
ственным за нее. Ни к чему не обязывающая отрешенность,
слишком уж удобное, комфортабельное гнушение мирскими
средствами не имеют основания в Писании и не соответствуют
подлинно христианскому, творческому отношению к миру.
Полностью никакая власть не станет христианской. Но содей­
ствовать тому, чтобы власть максимально исполняла (а в
некоторых случаях хотя бы минимально!) ту функцию, которая
ей определена Богом, может и должен всякий.

К 60-ЛЕТИЮ РУССКОЙ РЕВОЛЮ ЦИИ
... Так ты 8 молит8ах приняла
Чужих страстей, ttyжozo зла
Kpot3oтottaщue стиzматы.
М аксимил иа н Волошин

Еще

один юбилей октябрьской революции! Но между
50-летием и 60-летием произошли значительные перемены.
10 лет назад, несмотря на разоблачения периода десталини­
зации, СССР �;юльзовался еще значительным престижем. .. С
тех пор подавление танками пражской попытки « коммунизма
с ч еловеческим лицом » , слово А. Солженицына и мужест­
венное свидетельство А. Сахарова и всего освободитель но го
движения окончательно разрушили миф « советского рая >}
или, проще, годности советской системы. Когда фран­
цузское население опрашивается , какая политическая система
наиболее желательна, лишь 1 высказывается в пользу Совет-

58

ской России при наличии больше 20 голосующих за фран­
цузскую компартию.
Через 60 лет после революции, наконец, стало ясно почти
всем, что советский опыт - катастрофическая неудача. И
это выкристаллизовавшееся мнение позволяет надеяться, что
70-летие или 75-летие революции (история медленна!) будет
в России уже не праздноваться, а отмечаться траурным
поминанием « миллионов, убитых задешево » ... Ныне уже
рутинное, казенное, подневольное празднество становится
поминовением того лучшего, чем была когда-то жива Россия,
что было растоптано и выкорчевано и что придется воссоз­
давать кропотливыми усилиями многих поколений . . .
Советский опыт развенчан, н о парадоксальным образом
марксизм, его породивший и узаконивший, пользуется в мире
небывалым, рационально необъяснимым успехом. Несмотря
на провал всех марксистских систем (в Китае, на Кубе, в
Камбодж� и т. д . ), в которых, как правило, умерщвляется
все живое, социализм остается земной утопией, земной
религией многих. .. И тут выступает та « западная историче­
ская школа » , о которой говорит в своем письме читателя
А. Солженицын, - модное в наши дни мнение, приписываю­
щее провал коммунизма в России (об остальных опытах еще
не успели задуматься, начинают) не изначально порочным
основам учения Маркса, а русской « отсталости » и русскому
« варварству » . Эту интеллигентски левую попытку спасти
социализм за счет русского характера или русской истории
редакция « Вестника » считает в корне порочной и несостоя­
тельной. Однако она сохраняет за собой право, ради широты
и свободы, необходимых как воздух для всякого печатного
органа, давать место и суждениям, отклоняющимся от четко
обозначенной линии журнала.
Вопрос « кто виноват >) следует для большей ясности рас­
членить на два различных вопроса. Один - исторический:
кто виноват в том, что первая из цепи социалистических
р еволюций произошла именно в , России? Второй - общий,
социально-философский: почему социалистические революции
оборачиваются всюду, не только в России, звериным ликом?
На первый вопрос не может быть однозначного ответа.
Размышляя над победой александровской крепостнической
России, одолевшей Наполеона, Пушкин вопрошал:

59
кто помог? . .
Зима, Барклай иль русский Бог?

Такой же ряд вопросительных ответов мы можем обратить
и к русской революции. Что ей содействовало? Непосильная
и чуждая народу война? Запоздалость политических реформ?
Закоснелость государственного аппарата? Разрушительная де­
ятельность интеллигенции, десятилетиями подтачивавшей ос­
новы, на которых зиждется самостояние человека? Презре­
ние и безразличие Запада? Наличие гения зла - Ленина? И
т. д. и т. д.
Второй же вопрос не имеет непосредственно.го отношения
к русской проблематике, и ответ на него - один. Социали­
стическая революция обернулась зверем, как провидел До­
стоевский, не в силу русского характера, не более жестокого,
чем другие, не как итог русской истории, не более крово­
жадной, чем истории других европейских народов, а по
внутренней логике собственных, чисто западных и чуждых
России ядов.
Наиболее проницательные умы на Западе начинают это
прозревать. В этом основная заслуга движения так называ­
емых « новых философов » . Недавно один из них, Андрей
Глюксман, без обиняков объявил по французскому телевиде­
нию:
« Сейчас во Франции идет спор: откуда ГУЛаг? Г-н Эл­
ленштейн, заведующий идеологией во французской компар­
тии, заявляет, что ГУЛаг - проявление отсталости русских,
мол, русские не были достаточно западным народом. Соци­
алист Аттали, помощник Миттерана, ему вторит: ГУЛаг это азиатчина. А вопрос вот в чем: русские ли крестьяне
придумали ГУЛаг или русских крестьян запирали в ГУЛаг во
имя западных идей, во имя идей, которые пришли от нас?
В моей книге я показываю, что Германия и была тем
унавоженным полем, где проросли эти идеи ... »
Такого рода высказывания предвещают, что модная шко­
ла, играющая на антирусских настроениях, чтобы спасти от
крушения социалистическую идею, постепенно выявит свою
несостоятельность и сойдет на нет.

60

ПРОСЛАВЛ ЕНИЕ
СВЯТИТЕЛЯ ИННО КЕНТИЯ
октября в Москве произошло мало замеченное, но, по
своей необычности, многозначительное событие: первая за
60 лет советской власти канонизация русского святого:
Иннокентия Веньяминова, митрополита Московского, просве­
тителя алеутов и апостола всея Америки (1797-1 879).
Канонизация была осуществлена, по просьбе Американ­
ской автокефальной Церкви, простым решением Св. Синода,
и мы не знаем, сопровождалась ли она какими-либо церков­
но-на родными празднествами*. Вряд ли. Существование Цер­
кви разрешено в СССР постольку, поскольку она ведет себя
смирно, тише воды, ниже травы, никак не выявляя « живу­
чести религиозных пережитков » .
Как б ы то н и было, н о самый факт канонизации, провоз­
глашения нового святого уже сам по себе является неким
духовным торжеством, неким качественным изменением в
бытии Церкви, а через нее и народа. Отсутствие канонизации
почти всегда признак онемения, омертвения, пленения. Прав­
да, 60-летнее молчание Церкви в этом свидетельстве о себе
самой прежде всего объясняется внешними причинами, не­
гласным запретом властей, а также тем, что вся Церковь
находилась на Голгофе. Если следовать велениям Духа, то
необходимо было бы всенародно провозгласить священному­
чениками сотни и тысячи христиан, убитых за веру, начиная
со святителей Владимира Киевского и Веньямина Петроград­
ского. Акт такого всероссийского масштаба сегодня неосу­
ществим по политическим причинам. К тому же еще нужна
всенародная работа по восстановлению « памяти » , по состав­
лению достоверного синодика мучеников. Прославление сон­
ма умученных наступит лишь при решительных переменах в
общественно-политической жизни страны.
Жизнь, житие нового святого, величайшего миссионера
XIX века, поражает своей многогранностью. Жертвенное
бесстрашие: в 26 лет, с женой, тещей и детьми пуститься из

6

*

Т а к, аме риканская Це рковь торжественно просла вила в а вгусте 1970 г.
п реп. Ге рма на Аляскинского, а японская Ц ер ковь в 1971 г. крупней­
ш его миссионе ра ХХ век а, свят. Николая (Касаткина ) .

61

благополучного И ркутска в семимесячное путешествие для
просвещения окрещенных, но заброшенных алеутов; неуто­
мимость в благовестии: с одного острова на другой; научный
подвиг в переводе Евангелия и богослужебных книг на
местные, малоразвитые наречия; в часы отдыха удивительные
технические изобретения, этнографические труды и метеоро­
логические наблюдения; сверх всего гармоничность и цель­
ность личности, поразительное сочетание жиз.н елюбия и
полной отдачи Царствию не от мира сего.
Святитель Иннокентий - живое о провержение общего
места антирелигиозной пропаганды, утверждающей, что ре­
лигия отводит от земного делания, от активности.
В не меньшей мере, святитель - живое опровержение и
ходячего мнения об исконной пассивности русского человека,
пусть созерцательного, но равнодушного к земному.
Русскому народу святитель :напоминает о необходимости
активного миссионерства, проповеди « во время и не во
время » Христовой благой вести во всей ее жизнеутвержда­
ющей и жизнесозидательной силе.
Православных в рассеянии святитель, строивший местную
церковь на местных наречиях, с сохранением местных обы­
чаев среди наиболее отсталых народов, призывает делиться
своим богатством, укореняя православие в западных высоко­
культурных странах.
Образ веры и воли, молитвы и труда, сочетание личного
и научного творчества, - всему нашему расслабленному
времени - святитель И ннокентий должен стать отныне при­
мером, источником вдохновения и помощи.
Святитель Иннокентий, моли Бога о нас!

БЛЮДИТЕ , КАК ОПАСНО ХОД ИТЕ
. .. древом крестным прос8ети ,
и спш;и мя.
Светилен утрени Ве ли кого Ilятка

острые

вопросы, поставленные в письме от читательни­
редактора самиздатского журнала - нуждаются в
ответе, хотя по существу они сводятся к одному краеуголь­
ному вопросу: в чем суть христианства, как быть христиа­
нином в сегодняшнем мире, и в опустошенной России в
частности.
цы

-

62
И, разумеется, ответ на этот вопрос не вместит ни одна
передовица, ни даже множество статей или книг. Попытаемся
все же выделить н&колько тезисов в качестве вех:
1) Христианство - прежде всего религия жизни ( « предо­
ставь мертвым погребать мертвецов» ).
2) Христианство есть религия целостного спасения не
только человека, но и всего мира (новая земля, новое небо).
3) Как религия жизни и спасения мира христианство не
исключает ничего из себя, кроме зла, которое есть порча
бытия.
4) Как религия воплощенного Бога христианство транс­
цендентно всем своим проявлениям: един свят Господь Бог
наш, посланный в мир, распятый за него и ради него
воскресший.
Отсюда следует, что всякое отрицание культуры по якобы
христианским мотивам носит характер ереси монофизитского
уклона. К тому же, это отрицание совершенно тщетно:
христианство родилось в лоне иудаистической культуры,
восприняло и переработало культурное наследие древности
и явилось, в свою очередь, наиболее мощным культурным
двигателем и творцом во всей истории человечества. Одина­
ково справедливы встречные изречения французского мона­
ха-мученика Шарля де Фуко (убит в 1914 году в Африке):
« современный христианин должен быть культурным» , и
русского поэта-мученика Осипа Мандельштама (погиб в 1938 году
в лагере): « теперь всякий культурный человек - христиа­
нин » .
Однако тут рождается очередной, а в наши дни, быть
может, главнейший соблазн: обожествление культуры или
сведение христианства только к культурным проявлениям.
Культура, как таковая, даже христианского происхождения,
еще не спасает: страна Баха и Канта, Бетховена и Шеллинга
впала в один из отвратительнейших вариантов современного
варварства. Справедливо отмечает Т. Горичева, как отстали
в культурном смысле, в уровне знаний православные от
католиков. Но и тут разительный пример недостаточности
культурных ценностей как таковых: со всем своим превос­
ходством знаний, со всем своим научным оснащением запад­
ное христианство переживает один из самых страшных своих
кризисов, период распада и бессилия.
Как некогда говорил гуманист-возрожденец Рабле, столь
далекий от морализаторства, - « знание без совести лишь

63

погибель души » . Это краеугольное изречение можно развить
или даже вывести в целую цепь предложений: нет культуры
без знания, нет знания без совести, нет совести без веры,
нет веры и совести без постоянной жертвы и распинаемости.
И тут мы подходим к последнему из отмеченных Т. Го­
ричевой соблазнов. Слишком часто сегодня, особенно в
России, убегая от мертвящей лжи марксистской идеологии,
прибегают к христианству, как к готовой схеме спасения,
как к истинной, но ни к чему не обязывающей « контридео­
логии » , а не как к пути и восхождению, требующим посто­
янного, каждодневного обращения и перерождения. Христи­
анство нельзя надеть как одежду, прикрывающую душевную
пустоту и нравственную беспомощность. Креститься во Хри­
ста - это в смерть его креститься, т. е. всякий свой
поступок духовный, нравственный, умственный « просвещать »
ежедневно « древом крестным» . И развивая до предела Рабле,
можно смело сказать, что не только знание без совести, не
только культура без веры, но и само христианство без
крестного подвига - « лишь погибель души » .

СПОР О РОССИИ
125-й номер « Вестника » носит необычный характер. Он
состоит целиком (за исключением Гарвардской речи А. Со­
лженицына) из самиздатского сборника, составленного в
России бывшими участниками « Из-под глыб » , а также но­
выми их единомышленниками .
Напомним, что в 97-м номере « Вестника >) были помещены
три статьи, в которых молодые и ретивые авторы подвергали
поспешной и несколько самонадеянной критике общее исто­
рическое развитие России . Отчасти ответом на это выступ­
ление явился сборник « Из-под глыб >) , в котором строилась
положительная концепция как прошлого, так и будущего
России . Успех « Из-под глы б >) , книги, переведенной на мно­
гие языки, вызвал отклик некоторых кругов в России и части
недавней эмиграции, оформившийся в ряд сборников, защи­
щавших социалистические начала и подвергавших русскую
историю недружелюбной, а часто и недобросовестной кри­
тике. Для многих авторов социализм был лишь испорчен
русским самодержавием, московской татарщиной. Мало за­
меченные на Западе, книги эти получили распространение в

64

России, где любое неподцензурное слово воспринимается
сегодня особенно обостренно. Реакцией на них и является
самиздатский сборник, который предлагается вниманию на­
ших ч итателей.
Вести спор о России можно лишь на должном историче­
ском уровне. Видеть непосредственную преемственность меж­
ду московским абсолютизмом и сталинской тиранией, упу­
ская все многообразие русского исторического процесса, а
также формообразующее значение социалистической дог­
мы - непростительное упрощение и двойное искажение, как
лица России, так и сути марксизма.
Но ввиду особого положения России между Востоком и
Западом, ввиду частых разрывов в ее истории, спор о России
всегда был и будет. Его вели Чаадаев и Пу ш кин, славяно­
филы и западники, он проходит через всю общественную
мысль XIX века. А после рокового падения 1917 года он
возобновляется в эмиграции и особо остро стоит теперь,
когда началось выздоровление. Но спор должен быть о
России, а не проти/3 нее. Цель его - нахождение путей для
будущего. И в итоге спор о России должен стать спором :т
Россию.

К Ю БИЛЕ Ю ЛЬВА ТОЛСТО Г О

всякий

юбилей обязывает. Но говорить о Толстом непро­
стительно (так легко в пасть в суесловие), а обойти мол­
чанием - малодушно. Слово бессильно перед тройнь1м
величием - п исателя , явившего поэзию самой сущности
жизни в ее беспредельном многообразии, ересиарха, возмеч­
тавшего (уже в 27 лет!) создать новую религию, и человека, замученного этим противоречием.
Если бы Толстой был «литератором » ! Но от этого звания
он упорно отказывался. « Тургенев - литератор, Пушкин
был им тоже, Гончаров еще более литератор, чем Тургенев,
Лермонтов и я - не литераторы » . Быть может, никто
никогда не совмещал в одном лице столько неизживаемых
противоречий. « Поэт и кальвинист» , по выражению Турге­
нева, аристократ и мужик, барин и народолюбец, воин и
пацифист, защитни к и фанатик, догматик и нетовец, человек,
вл юбленный в жизнь и отрицав ш ий ее, проповедник бессмер­
тия,
насмерть запуга нный смертью, творец рома нических

65

« ипостасей» и последовательный имперсоналист, - эти ряды
не антиномий, а взаимоисключающих противоречий можно
было бы умножить.
Вопреки божественной гармонии своих поэтических созда­
ний, Толстой в жизни не знал « coincidentia oppositorum>> согласования противоположностей, его предсмертный уход
лишь завершает многолетнюю неизбы вную пытку.
Описавший , вер1 1ее воссоздавший жизнь реальнее жизни
во всех ее многообразных проявлениях, в войне и в мире, в
домашности и в истории, умевший как некий бог « выбрать
одну десятимиллио11ную из возможных ситуаций » , Толстой
восстал против слож11ости исторического процесса (кто зна­
ет, может быть, раздавл енный собственным обостренным
чувством предельной индивидуализации бесконечной множе­
ственности явлений) и возмечтал о прекращении истории,
сначала в лице �е главнейших институтов, церкви, государ­
ства, права, а под конец отрицая даже продолжение рода
целовеческоrо. То, что Толстой отказался от Богочеловечно­
сти Христа, не случайно. И не от того, что разум его не
мог вместить этой тайны, а потому, что воплощение вторжение самого Бога в историю - эту историю освящало
и узаконивало. С момента воплощения история , несмотря на
кажущийся абсурд и ненужность, наполнена глубочайшим,
до конца непостижимым смыслом.
Мечта уйти из истории, как от начала зла, и вернуться
к доброй простоте внеисторического бытия практически
тщетна, по последствиям губительна и по существу - без­
божна.
Соблазн, явленный и выстраданный Толстым с интенсив­
ностью уникальной творческой природы, живет в каждом из
нас. Мандельштам относил его, может быть, несколько
несправедливо, к « традиционному русскому мышлению » . Его
необходимо преодолеть. Рая на земле не будет, но историю
нельзя предоставлять отрицательным демоническим силам,
она, напротив, должна быть средоточием всех нравственных
и духовных усилий.

66

[ЭМИГРА ЦИЯ ]
этого выпуска « Вестник >} открывает новый отдел, посвя­
щенный истории и проблемам эмиграции. П ервая, вторая,
третья . . . В 1922-м Ленин высылает из России мозг страны:
двести литераторов и ученых. Про ш ло более лолувека и
1 1 ичего не изменилось: снова люди пера и искусства либо
11 згоняются, либо вынуждаются к эмиграции.
« Изгнаньем из страны родной, / Хвались повсюду как
снободо Й >} - « И изгнания воздух горький, как отравленное
·
ни но >} . В этих двух строчках Лермонтова и Ахматовой вся
диалектика эмиграции, вся ее трагедия. Изгнание - стояние
за свободу и как таковое доблесть и служение. Но оно же
горький , трудный, отравленный путь, так как нару ш ает
естественную, необходимую связь с родной стихией.
Первая эмиграция носила особый характер своею много­
численностью (более миллиона человек) , цельностью, всесос­
ловностью, высокой культурой. Но и она не избежала с
течением времени той разлагающей отравы, которую носит
в себе всякое длительное изгнание: оторванность от почвы,
отсутствие среды, самозамкнутость, искривляющие перспек­
тивы и плодящие раздоры.
Прежде всего распад коснулся общественно-политической
жизни, как наиболее призрачной . Дольше держалось худо­
жественное творчество, менее зависимое от среды. Но если
в пределах первого поколения проблемы эмиграции, хоть и
с трудом, но преодолимы, то с особым трагизмом, безвы­
ходностью они становятся перед детьми изгнанников. Эмиг­
рация, чей смысл в верности высшим ценностям, затоптанным
на родине, не может позволить своим детям пойти по пути
непосредственной ассимиляции, утери языка и связи с от­
чизной. Но волей-неволей или новая среда (школа, профес­
сия, семья) берет с вое, или верность уже только умопости­
гаемой, но не осязаемой отчизне сохраняется ценой ущерб­
ного сознания, оскудения жизненных сил, ценой « полуобмо­
рочного >} бытия.
Во всех эмиграциях могучим инстинктом сохранения са­
мобытности служит религиозное чувство, принадлежность к
нере отцов. Но такое естественное и в какой-то мере
подсобное отно ш ение к религии несет в себе искривление и

с

67

самой религиозной жизни, ослабляя ее действенность. Цер­
ковь - не уголок России, а то высшее и непреложное, что
имеет универсальное значение. И потому источник света, то
есть религиозное начало, должен мыслиться вне националь­
но-эмигрантских категорий. И это особенно верно о Право­
славии, единственно догматически чистой ветви христианства.
Второе - это связh с отчизной. Эмигрант уносит с собой
с8ою родину, и вел и к соблазн остановиться на обособлен ном
и раз навсегда затвердевшем представлении о ней. Задача
эмиграции, не замыкаясь в себе, прислушиваться к процес­
сам , протекающим вдал и, •1тобы продолжать жить вместе с
родиной, •1тобы мо•1ь вместе с ней войти в ее будущее.
Третье, не менее существенное и трудное, - восприятие
новой среды, не как ненужного одеяния или обузы, а
творч.ески, как культурной данности и заданности. В приоб­
щении к Западу как к общему достоянию - залог неусыхания
эмиграции. Европа - а в каком-то отношении весь мир
становится Европой - все еще « страна чудес » , по хомяков­
скому определению, несмотря на кризис и оскудение, не­
смотря на тень надвигающейся мировой катастрофы.
Осуществляя творчески свою свободу, эмиграция преодо­
левает отраву, текущую в ее жилах. Такая борьба требует
колоссального духовного напряжения. И потому непрости­
тельно истрачивать силы в пустых ссорах и раздорах. Объ­
единить эмиграцию в ее разных слоях способен только
ежедневный всесторонне-созидательный труд. Напрягать свой
слух для уловления духовных процессов на родине, возделы­
вать на свободе родную культуру, расширять ее через при­
общение к культуре местной, возводить веру отцов до
универсального масштаба - вот тот многотрудный путь
эмиграции, который не только убережет ее от распада, но
послужит к ее о правданию.

68

ЧТО ТАКОЕ ДВИЖЕНИЕ ?
fesus sera еп agonie jusqu' а /а fin du monde:
i/ пе faut pas dormir pendant се temps-/a.
Pascal

vризис социологический, организационный, духовный, на1'-зревший в Русском студенческом христианском движении
за рубежом, обязывает редакцию « Вестника » , журнала,
зародившегося и издающегося в его лоне и под его эгидой,
вновь и вновь уяснять себе и объяснять читателям, особенно
далеким, в чем же своеобразие, конечная суть Движения.
Почему « Вестник » , расширившись и включив в себя струю
религиозного возрождения в России, продолжает считать
себя « движенческим » , ценит и бережно хранит свою связь
с Движением?
Связь эта не столько организационного или идеологиче­
ского порядка, сколько духовного. В Движении всегда было
слабо развито организационное начало. Признавая истину
Откровения, Движение не развивало своей собственной иде­
ологии, в узком смысле этого слова. И тем не менее
Движение своеобразно и неповторимо в своей «духовной »
тональности, в своем вИденьи. Движение выражает себя в
двойном отношении к Церкви, которое можно определить
двумя словами: радость и боль. Исторически - Движение
было радостным открытием Церкви как « полноты Наполня­
ющего все во всем » (Посл. к Ефесянам, I, 23). Об этом
открывании пишет о. Александр Шмеман в статье « На
перепутьи » . Но одновременно, и не в меньшей мере, Дви­
жение есть беспокойстно о Церкви, жгучая боль о ней и за
нее. Первые побеги за рубежом « движенческого духа » мы
находим в дневниковых записях о. Сергия Булгакова, печа­
таемых в номере.
Мы веруем, что П равославие есть единая, святая , кафо­
лическая и апостольская Церковь, но мы видим, что она в
нищете и уничижении. Перефразируя, вернее чуть проясняя
одну из глубочайших мыслей Б. Паскаля, можно сказать:
если Христос, то и Церковь « в смертельных муках до
скончания века, и в это время дремать нельзя » .

69

Беспокойство и боль охватывают нас (как охватили они
о. Сергия Булгакова в Константинополе) , когда мы сознаем,
что кафолическая Церковь теряет свою универсальность,
превращается в придаток той или иной национальности.
Беспокойство и боль мучат нас, когда мы ощущаем, как
ощущали Достоевский и Соловьев, что Церковь парализована
историческим грузом, косностью, робостью. Беспокойство и
боль порождены в нас несоответствием между идеалом и
эмпирией, полнотой замысла и ущербностью реализации,
разрывом между миром, который Бог так возлюбил, что
отдал за него Единородного Сына, и Церковью, отгоражи­
вающейся от него в нетворческом обособлении. И разумеется,
то же беспокойство и та же боль должны нас прожигать,
когда мы думаем о себе в Церкви, и тем с ильнее, что, болея
за Церковь, мы не можем не видеть с воей греховности,
слабости, бессилия. Хомяков, заново открывший вселенскость
Церкви, Гоголь, призвавший первый к внутреннему обновле­
нию, Достоевский и Соловьев, обличавшие паралич Церкви
и стремившиеся дать ей широкое, вселенское дыхание таковы духовные отцы Движения.
Из радости и боли родились все положительные направ­
ления Движения: подчинение всех ценностей Единому на
потребу, стремление очистить Церковь от исторического
шлака, преодоление провинциализма, прокладывание мостов
между Церковью и миром, построение православной культу­
ры (выражение о. Василия Зеньковского), внутреннее обнов­
ление...
В обоюдном ощущении радости и боли произошла и
встреча с Россией. Как показывает статья Н. Гаврилова в
128-м номере или « Читательская конференция о � Вестнике >) ,
печатаемая здесь, религиозное возрождение в России все
трудней укладывается в рамки бытового, рутинного, неоси­
нодального церковного порядка.
За последние годы в России произошел тот же процесс,
что в начале 20-х годов в эмиграции: какая-то часть интел­
лигенции и молодежи открыла Церковь как высшую реаль­
ность. Теперь же наступает у более слабых разочарование,
у более сильных страдание и стремление, через братство,
малые общины, влить в Церковь новое вдохновение. За
рубежом осуществить это стремление мешает распад обще­
ства, отсутствие почвы. В России - гнет власти, отсутствие
минимальной свободы для всестороннего выражения веры:

70

ни книг, ни прессы, ни собраний, даже внутрицерковных,
какое-то � полуобморочное житие » .
Судьбу Движения з а рубежом не дано предугадать. Све­
денное к небольшой, локальной группе, оно, подчиняясь
общему закону эмигрантских начинаний, может и не выжить.
Но устремления Движения останутся актуальными и насущ­
ными для православных христиан, где бы и в каком бы
положении они ни находились.

К НОВОМУ ДЕ СЯТИЛЕТ ИЮ
И

мzлою беа неотразимьtх
Гряi}ущий день заlJолокю.

Вл. Соло вьев

Теперь mlJoй

час

настал. - Молись!
А. Блок

завоеван

Афганистан. Арестованы почти все участники
христианского семинара. Арестована Татьяна Великанова.
Арестован о. Глеб Якунин. Арестован Лев Регельсон. Аре­
стован о. Димитрий Дудко. Арестованы и другие менее
известные поборники свободы. Выслан из столицы и лишен
всех своих наград а кадемик Сахаров. Что дальше? Сердце
сжимается не только при мысли о судьбе новых узников,
при мысли о сиротстве их семей, но и шире и по существу:
доколе? Доколе лучшее в России будет изничтожаться,
преследоваться, приноситься в жертву мертвой и мертвящей
идеологии, работающей беспощадно, хотя и вхолостую?
События, введшие нас в новое десятилетие, встряхнули
сознание, всегда склонное к усыплению. Когда перейдена
какая-то грань насилия, пробуждаются и моральные импуль­
сы к сопротивлению. За 70-е годы Европа, разбуженная
свидетельством Солженицына, тут же наглядно подтвержден­
ным бегством миллионов людей из Вьетнама и геноцидом в
Камбодже, изжила соблазн марксизма. На самом рубеже
двух десятилетий очнулась и Америка, пребывавшая в пора­
женческом оцепенении ...
Неожиданное, как бы самим Провидением подсказанное,
избрание Римского папы из-за железного занавеса останови­
ло соскальзывание значительной части католического мира в

71

какой-то марксистско-фрейдистский гуманизм, приправлен­
ный евангелизмом.
На востоке, бесшумно, от мира сокрыто, произошло
возрождение Афона. Лет двадцать назад святогорские мона­
стыри пустели, дряхлели, греческое правительство уже за­
мышляло широко открыть Афон туризму. И неожиданным
образом, в несколько лет, Афон омолодился, преобразился,
открылся Западу. В роковые эпохи европейской истории,
когда секуляризация угрожала самим основам Церкви и
жизни (Возрождение, XVIII век), Афон играл в Православии
провиденциально-спасительную роль. История творится не
только на политической арене: она зреет и в тиши мона­
стырских келий.
Для русских начало 80-х годов богато исторической па­
мятью, радостными и роковыми воспоминаниями. 1980-й:
шестисотлетие Куликовской битвы, события, которому, по
убеждению А. Блока (чье рождение совпадает с юбилеем
битвы), суждено в русской истории повторяться. 1981-й:
столетие со дня рокового убийства царя-освободителя, не
просто цареубийство, а умерщвление самой идеи свободы.
Одновременно - столетие смерти величайшего пророка и
ясновидца современности, того « кто все понял и на всем
поставил крест » . История разыгрывается как провидел До­
стоевский: человек не выдерживает свободы и спешит от нее
отказаться. И все же Достоевский до конца верил в непре­
ложность Христова откровения и евангельских обетований.
Какие-то свершения уже давно связаны, с легкой руки
Чаянова и Орвелла, с 80-ми годами: 1 984 год мерещится
таинственной датой не то повсеместного торжества « скqт­
ского хутора » , не то началом его распада. Близится тыся­
челетие условной даты (988), знаменующей крещение Руси.
К этому обязывающему юбилею, одновременно торжествен­
ному и горькому, следует готовиться прежде всего внутрен­
ним подвигом, без триумфализма, с раскаянием за соделан­
ное и случившееся (невиновных нет! ), но и надеждой . Про­
изойдет ли к этому времени новая Куликовская битва,
духовное раскрепощение России, или восторжествуют во всем
мире « трихнины » , приснившиеся Раскольникову? Не прихо­
дят ли сроки, предсказанные в Апокалипсисе: не конь ли
бедный идет, кому дана « власть над четвертой частью
земли - умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями
земными» ? И тем не менее, в известной мере, в определенном

72

отрезке времени и пространства - исход событий зависит
от нравственного и духовного усилия каждого. В мировой
истории, как и в личной жизни, высшая мудрость дана в
формуле Блаженного Августина: « надо действовать как бы
все зависело от нас, и молиться как бы все завИсело от
Бога » .

« СОЛЖЕНИЦЫНСКИЙ КОМ ПЛЕКС »
ХВалу и клelJeml прuемли
И не оспари8аи zлупца.

равнодушно
Пушк ин

vто утверждает, что противостояние Солженицыну нача1.'-лось только в эмиграции, где больше нет, как было в
России, спаянности против общего врага, ошибается. На
самом деле « солженицы нский комплекс » чувств, обид, непо­
нимания, раздражения и т. п. - явление не новое. Восемь
лет назад (!), когда Солженицын еще находился в России,
когда еще не прозвучал «Архипелаг ГУЛаг » , мы писали здесь
же, в передовице к 1 04-105 номеру « Вестника » :
« чем универсальнее, чем глубже делаете.я голос Солже­
ницына, тем шире распространяете.я и все усиливается про­
тивление ему. До сих пор Солженицы н имел дело с властями
предержащими. Теперь на него ополчаете.я и обществен­
ность.. . В чем только его не обвиняют! Можно составить
целый акафист навыворот из нелепых и противоречивых
обвинений, брошенных в его адрес... »
Увы, наши слова восьмилетней давности получают допол­
нительное подтверждение сегодня. Существует уже более
полдюжины книг, « разоблачающих» Солженицына или на­
правленных против него. И все, за исключением одной
(чистого изделия КГБ), написаны русскими*, не говоря о
многочисленных статьях и ехидных упоминаниях вскользь.
Увы, эта кампания, начавшаяся среди русских, начинает
приносит свои плоды и в западной прессе, особенно амери.•.

*

О. Карлайл, А. Боске (Б и ск), И. Зильберберг, Д. П анин, Н. Решетов­
ска я , Ржезач (чех) . Готовится с едьмая , А. Флегона. Статья В. Ла кшина
вы шла отдельно й книго й п о-фран цузски и п о-англи йски .

73
канской, где запоздалый выход «Теленка » был встречен
рядом ядовитых отзывов.
Чем объясняется такое неблагодарное, а потому и небла­
городное отношение соотечественников к писателю, изменив­
шему своим словом сознание современников в мировом
масштабе?
Если скинуть часть выступлений за счет того ведомства,
которое занято их изготовлением (книга Ржезача, чужая рука
в воспоминаниях Решетовской), то остальные приходится
объяснять скорее психологическими побуждениями, чем иде­
ологическими. Всякое художественное явление, резко из ряда
вон выходящее, вызывает зависть некоторых, обиды близких
и друзей, безотчетное раздражение обывателя. Внимательный
разбор антисолженицынской литературы обнаруживает, что
она почти всегда замешана на психологической почве. « Как
это так, я по всем признакам образованнее Солженицына, а
его влияния и славы не имею » . « Раньше Солженицын ко
мне прислушивался, а теперь возгордился и перестал » , или
типичн� обывательское возмущение: «Дались же Вам эти
кумиры » , - таков приблизительно подтекст большинства
противосолженицынских выступлышй. Идей в них или нет
совсем или очень мало. И даже идеологическое противление
Солженицыну, обыкновенно слева, пронизано психологиче­
ским отталкиванием от России и от религии, на которых
зиJКДется все его творчество.
Хотим мы этого или не хотим, но творчество Солжени­
цына свидетельствует не только против коммунизма, но и в
пользу России, не только против лжи, но и в пользу истины .
Вот этой неожиданной реабилитации России на суде истории
в лице Солженицына, его книг, его героев не приемлет
сознание людей, плохо или мало знающих о славном про­
шлом России, поверхностно и легкомысленно оценивающих
марксистско-социалистическую утопию и где-то, часто под­
сознательно, чуждых, если не враждебных религии.
Впрочем, эти три элемента - равнодушие к прошлому,
игнорирование высшего и идеализация будущего - обяза­
тельны для всякого левого мышления. Обычно те, кто напа­
дает на Солженицына, св. Сергия Радонежского, этого сер­
дца России, по выражению Флоренского, не почитают, в
социализм продолжают верить, а религию рассматривают в
лучшем случае как почтенную, но отжившую сказку. Совет­
ское воспитание лишь усугубило эти « интеллигентские» черты,

74

сформировавшиеся в 60-х годах XIX столетия, которые,
казалось, накануне революции повыветрились.
Именно поскольку противление Солженицыну не идейное,
а прежде всего псих.олоrическое, « Вестник» , как правило,
не намерен вступать в полемику « лично озаглавленную » .
Такая полемика, как писал И. А. Ильин П. Б . Струве в
связи с нападками Бердяева, « претит. Хочется иметь дело с
идеей, хотя бы ложной, а не с личной психикой ложно
мыслящего » .
Идейный же спор « Вестник » всегда приветствует; более
того, он старается его возбудить.

К СТОЛ ЕТИЮ БЛ О КА
Плоть,

no<tmu

стаlJшая (}ухом...
А. Ахматова

v сли верно, что гения составляют две противоречащие, но
Lне исключающие себя идеи или линии (Скот-Фицгеральд),
то Блок подходит под это определение несомненно больше,
чем кто-либо из символистов.
Блок был в то же самое время безумным до самоослеп­
ления ме�tтателем и беспощадным до нестерпимой ясности
про8и0цем.. Беспощадная, порой даже жестокая трезвость,
зоркость внутреннего зрения всегда, или почти всегда, со­
путствовали его религиозной мечтательности, его романтиче­
скому идеализму.
Овеянный средневеково-немецкой романтикой, Блок воз­
вел свою невесту до земного воплощения Вечной женствен­
ности, но з нал, даже тогда, когда поклонялся Прекрасной
Даме, что она в конце « изменит облик » , « сменит черты » ,
и ждал неминуемого падения.
В России, как никто из современников, Блок провидел
« я сный лик » , которому суждено оставаться светлым « на­
всегда » . Но тогда же, предчувствовал грядущие « неотрази­
мые » беды, знал, что Россия отдаст себя « чародею» . Быть
может, Блок недооценил опасности, он верил, что но'вый
татарский плен не исказит « ноуменального » облика России.
Россия, как и Прекрасная Дама, пасть не могут. Искажению,
извра щен ию, падению подвержены только частные и частич-

75

ные их воплощения. У Блока следует учиться любви к России,
одновременно пламенной и трезвой.
Последняя несбывшаяся мечта: революция. Конечно, не та
железная и бездуховная, что была задумана в иссушенном
мозгу Ленина, а космическая, всеобновляющая, абсолютная.
Воспевая Революцию, Блок, парадоксальным образом, ее не
идеализировал, наоборот, низвел до уголовщины: «Двенад­
цать » шагают во мраке, в грязи, в убийстве. В самой
Революции положительного Блок ничего не нашел, кроме
ветра, вихря, смерча. Но поставил во ··лаве ее « женствен­
ный » , « призрачный » , отнюдь не евангельский образ Христа.
Блок от него отмахивался, но другого не нашел. Своего,
светлого ноумена у разрушительной Революции не оказалось,
пришлось ей придать не только чужой, но даже враждебный
ей знак: таково одно из значений этой концовки, никого не
удовлетворившей, ни автора, ни большевиков, ни их против­
ников.
Подобно многим русским писателям, Пушкину, Лермон­
тову, Гоголю и др., Блок дописал свое творчество не
чернилами и не стихами, а судьбой, т. е. смертью. За
разочарованием в последней мечте последовало три года
страданий и очищения.
В жизни своей грешивший « бесстыдно, непробудно » , тем
отчаяннее, что в молодости мечтал о « белом браке » ( « лаской
ли грубой тебя оскорблю? » ), Блок в умирании и смерти
предстал как « дитя добра и света » : « Душа твоя невинна »
(Гиппиус), « Святое сердце Александра Блока » (Цветаева),
« Александра-лебедя чистого » - таким согласным славосло­
вием сопровождал « уходящего в ночную тьму » хор великих
плакальщиц.
Стихи Блок, после смутных « Двенадцати » и горделивых
« Скифов >} , « писать забыл >} . Но за полгода до физической
смерти оставил в виде завещания едва ли не самое высокое,
что было когда-либо сказано об искусстве. Пушкинская речь
Блока, как Пушкинская речь Достоевского, но в ином,
надмирно--трагическом ключе - вершина и завершение твор­
ческого пути: все призраки исчезли, все налгавшие мечты
рассеялись, осталась одна высшая, очищенная реальность:
искусство. « Оно - единосущно и нераздельно >} . Прибегая к
определениям халкидонского догмата, Блок полагает искус­
ство вне досягаемости общества и государства, в ту область,

76

« где человек перестает быть человеком» и соприкасается с
высшим началом бытия.
Умирая, Блок предчувствовал, что тот новый вид государ­
ства с его новыми чиновниками будет « изыскивать средства
для замутнения самих источников гармонии » , « посягать на
ее тайную свободу » , « препятствовать ей выполнять ее таин­
ственное назначение » . Уже отчужденные, как бы загробные
слова поэта, «умирающего, потому что ему дышать нечем » ,
зву•1ат грозным предупреждением духогасителям и светлым
исповеданием неумирания искусства.
Пушкинская речь Блока - прорыв и взлет в область
ми.стического ведения: она принадлежит к тем ultima verba,
к
тем последним словам, что, возвышаясь над временем,
освещают путь человека.

Д ОСТОЕВС КИЙ , ПОЛЬША
И НАШИ ДНИ
Ты, принесший бол.ь простому чел.о8е­
ку, ты, смеющийся над ezo болью, ты не
дол.жен чу8ст8о8ать себя 8 безопасности.
Поэт помнит. Ты можешь убить ezo.
Поднимется ноfJый поэт. Дела и слова
будут записаны.
Ч. Мил ош , 1950 г. *

у судьбы свои,

иронические, пути. Столетие со дня смерти
Достоевского совпадает с выступлением на историческую
авансцену польской нации: польский папа в Риме, польский
поэт-эмигрант, лауреат Нобелевской премии, чей свободный
стих выгравирован на первом в мире памятнике жертвам
коммунизма, попытка Всего польского народа высвободиться
из-под гнета тоталитарного строя.
Достоевский, провидевший весь ход истории на целый век
(в его « пятикнижье » предугадано все: и торжество « комму­
ны » в России, и появление культа личности, и обоготворение
нации, и смычка западного христианства с социализмом, все
*

Стихи Мил оша, выгравированны е на памятник е в Гда ньске. На др у гих
сторона х памятни ка фамил ии жертв, бл агосл ов е ние папы Иоанна
[Jа вл а 1 1 и стих из псалма в п ере вод е Ч. Ми лоша: � Господь даст силу
народу с воем у . Г осподь бл агосл ов ит народ свой миром • .

77

кумиры ХХ века), ошибался в частностях, отрицая за другими
народами положительную роль в историческом действии.
Непревзойденный гений в исследовании и постижении глубин
человеческого духа, Достоевский на уровне современной ему
политики сузил свой взор до бесплодного схематизма. К этой
близорукости принадлежат его уничижительные оценки по­
ляков и других .народностей.
« Бесы» развернули картину того, чему полвека спустя
суждено было сбыться в России, но не выполнили своей
целительной функции. Предостережение не было услышано,
оно не помешало шигалевщине утвердиться в России. . . А
политический публицист продолжал думать и писать, как
будто роковой исход минует Россию и постигнет Запад. В
ночном - художественном - сознании Достоевский предви­
дел, как Россия, « себя губя, себе противореча » , станет
безликим орудием Сатаны, лжецерковью, в дневном - мечтал
о взятии Константинополя, об империи, несущей иссушенно­
му рационализмом Западу свет Христов.
Герои Достоевского - да и сам он - охотно говорят о
«русском Боге>} . В этом выражении (кстати, впервые упот­
ребленном Пушкиным) нет ничего « еретического >} , если по­
нимать под ним « личностное >} восприятие Бога народом, ту
народную душу, выплавленную веками в общении с Абсолю­
том. Нет живого народа без религиозной души. События
сегодняшнего дня выявляют эту истину, провозгла шенную
Достоевским. Безбожный и бездушный социализм, распрост­
раняясь, наткну лея на сурового воинского Бога афганцев,
споткнулся о закаленного в сопротивлении мятежного поль­
ского Бога. Отымите у афганцев имя Аллаха, которое они
противопоставляют советскv...м танкам, отымите у поляков их
костелы и моления, и оба эти народа рассыплются в прах.
Ленин, Троцкий и Сталин знали, что делали, когда
« ниспровергали>} русского Бога. « Изводя >} и « пережигая Его
на уголы} (Б. Слуцкий), они сознательно выхолащивали
страну, лишали ее личностного начала, способности быть
самой собой. Прекрасно знал, что делал, и Хрущев, когда,
расслабив поначалу сталинский гнет даже над « вынутым (во
время войны) из бездны Богом >} , вдруг накинулся на Церковь
со свирепостью первых революционных лет, испугавшись, как
бы в раскрепощенной религии народ не обрел вновь живую,
а тем самым и свободную дУ П:У·

78

Русское двадцатилетие (1958- 1978), от присуждения Но­
белевской премии Пастернаку, через « Архипелаг ГУЛаг »
вплоть д о « Гарвардской речи » и Нобелевской премии мира,
данной Сахарову, всколыхнуло мир, но в самой России не
произвело решительного толчка. В 1968 году от солженицын­
ского письма о цензуре загорелся огонь в Праге, но был
затушен. Сегодня выступает польский народ. 7 (а не 35, как
в России!) лет чужого, в основном, сталинизма с притесне­
нием, но не искоренением религии, не успели умертвить душу
народа, спаянную верностью и верой.
Русское двадцатилетие сменяется польскими годами. На
смену и на помощь русскому освобождающему слову несколь­
ких избранников приходит всенародный подвиг поляков.
Привлекая к чествованию и постижению Достоевского поль­
ских писателей-мыслителей, сумевших про никнуть в сердце­
вину его религиозного гения, не преобразуем ли мы, вопреки
Достоевскому, неизбежный союз двух народов, обреченных
отстаивать, каждый в меру сил, свою не1ювторимую, боже­
ственную сущность?

« ПРОСЛАВЛЕНИЕ » МУЧ ЕНИКОВ ИЛИ
РЕ ЛИГИОЗНО -ПО ЛИТИЧЕСКАЯ
ОШИБ КА ?

судя

п о обращению митр. Филарета, Синод Зарубежной
Церкви, невзирая на возражения рядовых верующих,
принял твердое решение прославить, то есть торжественно
провозгласить святость, новых российских мучеников, во
главе с Н иколаем II и со всей царской семьей.
Русская земля обагрена кровью мучеников. За время
прямых беспощадных гонений на веру, с ноября 191 7 года
по 1948-1949-й, замучены десятки, сотни тысяч, может быть,
многие миллионы верующих. Их предстательство перед Пре­
столом Божиим - одна из глубочайших и сокровенных тайн
России, залог ее будущего, разгадка ее судьбы. К этой
духовной тайне следует подходить с большой осторожностью.
В своем постепенном раскрытии она принадлежит безусловно
8сей России, а не одной небольшой части сынов ее, затерянных
в рассеянии.

79
В каком-то смысле, мученики не нуждаются в нарочитом
прославлении. Это единственная категория святых, чья свя­
тость явлена немедленно и бесспорно. Истинных мучеников
за исповедание Христа мы вольны и должны славить без
всяких торжественных признаний.
В почитании мучеников древней церкви неизменно присут­
ствовал момент соучастия в мученичестве: прославить муче­
ника, то есть чтить его останки или святить место его
страданий, как правило, было сопряжено с опасностью, с
тайным желанием, иногда даже рвением, разделить участь
пострадавшего.
Отсутствие «соучастия » в решении Зарубежного Собора,
пребывающего в безопасности в США, лишает прославление
действенной силы и сводит его к формальному акту, отчасти
совершаемому за чужой счет. Прошлое Зарубежной Церкви
свидетельствует о постоянном разнобое между молчанием под
угрозой мученичества и громким исповедничеством в странах
рассеяния. Ни один из епископов Зарубежной Церкви (за
исключением еп. Маньчжурского Нестора, просидевшего в
лагерях с 1948 по 1954 г.) не решился на противостояние
государству, когда находился по ту сторону железного зана­
веса. А кн. Григорий Трубецкой со скорбью вспоминал, что
летом 1918 года в Москве никто из присутствующих епископов
(и, в частности, никто из тех, кто впоследствии оказался в
Карловцах) не помержал патриарха Тихона, когда тот наме­
ревался всесоборно заклеймить убийство Николая П. В 1922
году решение Карловацкого Собора связать судьбы Церкви с
восстановлением династии Романовых не только внесло неиз­
житый до сих пор раскол в эмиграцию, но и поставило
Тихоновскую церковь под удвоенный удар советской власти.
Так и тут, прославление мучеников, и в частности царской
семьи, ставит Церковь в России в крайне трудное положение:
власти могут заставить ее от этого акта публично отмежеваться.
Имеет ли кто-либо право отягчать и без того нелегкую судьбу
верующих в России?
Ошибочность предстоящего « прославления >} не только в
этой изначальной неадекватности прославляющих. Тайна му­
чеников, позволим себе еще раз повторить, принадлежит всей
России, так как вплетена в ее многосложную судьбу. Муче­
ники за веру лишь часть, притом небольшая, всех убиенных
в эпоху смуты и концлагерей. Зарубежный Синод дерзновен­
но берет на себя прославление последнего императора и его

80

супруги. Не предрешает ли он этим суждение и суд русского
народа над тем и теми, кто делит ответственность за падение
России? Недавно в « Вестнике » был напечатан этюд о мо­
нархе А. Солженицына и его же глава об императрице.
Можно по-разному относиться к оценкам этих художествен­
ных исследований, но нельзя не видеть в них одно из первых
проявлений исторической памяти. Прославить сейчас импе­
ратора и императрицу - это заградить путь к всестороннему
освещению и выявлению их личностей и их роли в крушении
России.
Прославление Николая II поднимает другую существенную
проблему. Как быть с теми верующими убиенными не за
веру, а за « правду » или за принадлежность к определенному
классу? Считать ли « святыми » мучениками генерала Духо­
нина или· поэта Гумилева, людей отважных и жертвенных,
лично верующих?
Но и в самой Церкви проблема истинных мучеников
требует еще всестороннего рассмотрения и разрешения. Без
большой последовательности Зарубежная Церковь считает
всех оставшихся в подчинении митр. Сергию « раскольника­
ми » ( « сергианами» ), хотя ряд сергиан-мучеников занесен в
книгу прот. М. Польского (Джорданвиль, США, 1949 г.). В
свою очередь последователи митр. Сергия склонны считать
отпавш ими от церковного единства всех, не признавших
авторитет преемника местоблюстителя Петра. Наконец, и те,
и другие не без основания считают изменниками обновленцев.
Тем не менее террор 1937 года все эти три ветви смел и
изничтожил, сравнял в мученических кончинах. И в этой
области церковных несогласий следует предоставить сужде­
н ие всему русскому народу (включая и рассеяние). Ему
принадлежит высказаться, в конечном итоге, о тех критери­
ях, которые позволят того или иного пострадавшего причис­
лить к лику святых.
В меру нашего знания (которое следует расширять), мы
уже призваны, частным образом, в лице общин или помест­
ных церквей, прославлять новых мучеников, им молиться,
просить их помощи. Пусть будет учрежден день поминовения
новых мучеников. Но всякое формальное официальное про­
славление, исходящее от меньшинства, оторванного от наро­
да, будет неизбежно носить частный, полуполитический,
полусвоекорыстный характер и послужит не ко славе Церкви,
а к раздиранию ее хитона.

81

К СТОЛ ЕТИЮ СВЯЩЕННИКА
ПАВЛА Ф Л ОРЕНСКО Г О
января 1982 года исполняется столетие со дня р ождения
« умнейшего человека России » ХХ века (по выражению
В. Розанова) - священника Павла Флоренского. Его лич­
ность и творчество вызывают до сих пор противоположные
оценки: непомерно-хвалебные, доходящие до священного пи­
етета, или незаслуженно-сдержанные, если не отрицательные
( Флоровский). Обе эти крайности не оправданны и не пло­
дотворны. Признание Флоренского крупным явлением рус­
ской науки и религиозной культуры не должно препятство­
вать трезвому и критическому подходу к его столь много­
гранному, но, увы, незаконченному творчеству.
Как человек, отмеченный несомненной печатью гениаль­
ности, Флоренский не был лишен противоречий. С религи­
озной точки зрения он шел издалека: от семьи, где речи
о религии считались неприличием*, от культур ной с реды,
которая на позитивизм XIX века ответила соблазнительным
декадентством. И сам он - эстетизмом, энциклопедизмом,
утонченностью - был по природе человеком возрожденче­
ского склада.
Но великая заслуга Флоренского - в преодолении этих
психофизиологических и культурно-общественных данностей.
Блестящий математик, оставленный при университете, он
вопреки всем обычаям и приличиям переходит студентом в
Московскую Духовную Академию и становится - horriblle
dictu тогда для дворянина-интеллигента - с вященником.
Утонченный эстет, мечтавший о монашестве, он основывает
простую и крепкую русскую семью. Начавший с декадентских
стихов, поклонник Андрея Белого, он через несколько лет
произнесет суровый приговор религиозной двусмысленности
символизма**. Возрожденец, напоминающий своей разносто­
ронней одаренностью Леонардо да Винчи, Флоренский

9

*
**

См.: Фл оренск ий П . Воспоми на ния о детств е

100.
См. • Вестник РСХД *

№ 114. О

Бл оке .

//

В естник РС ХД .

№ 99,

82

собственное мировоззрение считал « соответствующим складу
XIV-XV вв. русского средневековья » * и неустанно звал к
углубленному пониманию средневекового онтологизма в про­
тивовес современному иллюзионизму.
Для боль ш инства читателей Флоренский остается и, веро­
ятно, останется автором одной книги « Столп и Утверждение
Истины » . Эта докторская диссертация еще молодого, всего
ли ш ь 27-летнего ученого явилась событием на путях русского
богословия. Современный литературный язык, не без дека­
дентской вычурности, экзистенциальный подход к христиан­
ским догматам, привлечение всего спектра наук - матема­
тики, физики, филологии, искусствоведения - для их выяс­
нения - вот в чем состоит непреходящая и непревзойденная
новизна книги, раз и навсегда порвав шей с ш кольным,
суконным богословием.
Каким оказался бы дальнейш ий вклад Флоренского в
русскую религиозную мысль, мы можем судить только по
отдельным до шедш им до нас статьям и лекциям 20-х годов**.
Жизнь Флоренского, как и всей России, « как реку суровая
эпоха повернула... В другое русло, мимо другого потекла
она » . Уже в марте 1917 году Флоренский был отре шен от
редакторства « Бо гословских Трудов » в пользу более либе­
рального М. Тареева. После Октябрьского переворота, с
закрытием в 1919 года Лавры и Академии, ему при шлось,
помимо ревностной деятельности по спасению религиозных
памятников искусства, вновь переключиться на точные науки.
Человек правых взглядов, стремивш ийся жить ч истым созер­
цанием, вне истории, он занял по отно шению к советской
власти позицию отреш енной лояльности « во 1;1сем, что не
затрагивало совесть » ***, продолжая носить рясу на государ­
ственной службе. Сделанные им научные открытия, « имев­
ш ие народнохозяйственное значение в государственном мас­
штаб е » **** , не уберегли его от кратковременной ссылки в 1928
году, а затем в феврале 1933 года от окончательного ареста.
*

**
***
****

Автореферат в Э�щи1tЛопедкчес1tом словаре Гранат. См. с. 54 настоя­
щего номера.

1982 r. в издательстве ИМКА-Пресс выйдет первый том Собрания
сочинений П. Флоренского со статьями этих лет.

В

Письмо М. Л. Цитрону. - См.: Контекст.- М., 1973. - С. 345.
Философская энциклопедия. Т. V. - М., 1970. - С. 337.

83
После многих лет каторги на Соловках (с 1 938 года б ез
права переписки с родными) Флоренский погиб, по офици­
альным данным, в 1943 году где-то на Дальнем Севере*.
Так новым верховным подвигом закончилась жизнь « рус­
ского Паскаля » (Розанов), примирившего в себе религию и
науку. Религиозно-аскетический, научно-идейный подвиг
увенчался исповеднической конч иной. И сегодня, поминая
столетие со дня рождения, мы вправе, если не всецерковно,
то келейно, воззвать: « СвященноисповРдниче отче Павле,
моли Бога о нас! »

К ТРЕХСОТЛЕТИ Ю
СО ДНЯ СОЖЖЕНИЯ АВВАКУМА
(14 апреля 1682 �ода)
� ехсотлетие сожжения Аввакума и его сподвижников
.l случайно, на несколько лет предваряет празднество тыся­
челетия крещения Руси и неизбежно его омрачает. Раскол один из самых трагических эпизодов в истории русской
Церкви. Без малого шесть веков после того, как молодая
Киево-Новгородская Русь, приняв византийское христианст­
во, творчески вошла в семью европейских наций, внутри
устоявшегося православного Московского царства разыгра­
лась братоубийственная распря, расколовшая страну, отде­
лившая от нее едва ли не лучшую ее часть. До сих пор нас
приводит в ужас, что казни старообрядцев произошли в
христианском государстве, что Аввакум принял мучение от
своих же братьев христиан. Но неприемлемость расправы,
чувство Рины за нее и за продолжавшиеся вплоть до XIX века
гонения на раскольников не должны приводить нас к эмоци­
онально-упрощенному толкованию того кризиса (по-гречески
« кризис» значит « суд» ), который претерпела Россия в
середине XVII века.

*

Теперь известно, что о. Павел был расстрелян на Соловках в 1937
[Примеч. 1991 r. ] .

r.

84
В этом кризисе Россия, по-своему и с опозданием на
век, разделила судьбу Европы: во всех странах Запада
выход из средневековья сопровождался р елигиозными стол­
кновениями, войнами, ожесточившими христиан. Реформа­
ция была положительным, слишком положительным отве­
том на гуманистич еский секуляризм*. Старообрядчество слишком прямолиней ным отказом от него, не отказом
даже, а испугом, какой-то доморо щенной а покалипсиче­
ско й судорогой.
Мы не перестаем удивляться незначительности обрядо­
вых перемен, подвигнувших Аввакума на бунт и приведших
его на костер. На самом деле новшество в обрядах было
для Аввакума лишь осязательным проявлен ием куда более
радикальных, хотя и подспудных, перемен в сознании и
нравах общества. Аввакумовский соблазн не только и не
столько в стоянии, иногда до абсурда**, за букву обряда,
сколько в полном неприятии исторического процесса, в
отожествлении столь в малом отступившей Церкви (и
союзного с ней государства) с царством Антихриста. Свое
мистическое видение Антихриста, как всякое видение само
по себе соблазн.ительное, Аввакум не побоялся целиком
перенести на события своего времени, как бы ничего не
желая в нем благословить. « Шишей а нтихриста » он видел
равно во властном и жестоком Никоне и в добрейшем и
умеренном Феодоре Ртищеве. Несмотря на горение духа,
на подвижничество, на мученичество, Аввакум остался и
остается побежденным, ибо всякая попытка остановить
историю - обречена. За обличение « пагубной ереси »
Аввакум продолжал держаться, даже когда Никон, побеж­
денный в своем замысле подчинить себе мирскую власть,
к литургическим реформам охладел, даже когда Алексей
М ихайлович разрешил протопопу служить по старым кни­
гам, лишь бы не хулил новые , а с ними и Церковь и
царскую власть.
В конце XVII века тяжелому суду подверглась горделивая
теория « Москва - третий Рим >} и ее еще более соблазни­
тельное заключение - « а четвертому не бывать >} . Никон

*

С рециди вам и теок ратического мышл е ния: Кальви н сже г в Женеве как
е ретика ф из и оло га Се р вета.

**

На при ме р , в ис правле нии грамматиче ской описк и « во веки ве ком » н а
� веков» Аввакум ухитр ил ся увидеть ересь...

85

хотел возвысить малограмотную М оскву - после Смутного
времени все в государстве расшаталось, - и до первого
Рима, усилив, по папскому образцу, духовную власть, и до
второго Рима, подтянув на греческий манер обряды. Аввакум
же увидел в новшествах падение еще не окрепшего « треть­
его » Рима, а за отсутствием «четвертого » - наступление
последних времен.
Та к по вине как Никона, ломавшего русскую церковь по
чужим образцам, так и неистового протопопа, ослепленного
видением Антихриста, Россия вошла в новые времена разде­
ленной ; обескровленной, с раной, не зажившей до наших
дней. С тех давних пор она испытала куда более апокалип­
сические события. Сознание, ставшее планетарным, уже не
может удовлетвориться категориями римско-византийской
империи. Наступила эпоха уже не гуманизма, не просто
секуляризации, а полной автономии государства по отноше­
нию к религии, и в этой автономии оно показало диавольский
лик. По-иному судьба расставила силы: православные и
старообрядцы оказались в одном лагере, в одинаковом со­
стоянии гонимых, что неизбежно должно привести к их
воссоединению.
Существует мнение, что раскол XVII века, ослабивший,
более духовно, чем мистически, страну, в конечном итоге
способствовал победе революции. Но можно рассуждать и
иначе: не помешали ли теократические ч ерты, сохрани вшиеся
в русском государстве вплоть до ХХ века, выдержать натиск
ускоренной индустриализации, а с ней и усилившейся секу­
ляризации? Не была ли при набожном, « сверхъестествен­
ном » или < ш одъестественном >} (определение Керенского) Ни­
колае II русская государственность еще слишком средневе­
ковой, если угодно ста роверной, для новой промышленной
и поневоле демократической цивилизации*? Как показано А.
Солженицыным в « Августе 14-го >} , царь молился, все уповал
на чудо, вместо того, чтобы энергично организовывать воен­
ные силы. Не взорвались ли ветхие мехи от слишком
молодого вина?
*

Па радокса л ьным обра зом и нду стриализа ции с пособствовал и в основ­
ном к упцы-заводчи к и из ста рообрядцев. Свое длител ьное отчуждение
от гос ударства он и употребили на приу множен ие бо гатств и , незадолго
до революц и и , ч е рез промы шл енность и ме ценатс тво снова влилис ь в
ру сс кую и сто рию.

86

« Огненны й » протопоп и « невозмутимый >) царь окаймляют
последнее трехсотлетие « С вятой Русю) . История же продол­
жается. Атомный апокалипсис налицо, но даже он, если
произойдет, не будет еще означать конца истории. Конец
мира - всегда близ, ибо история неведомыми путями идет
к своему завершению, но он и всегда в будущем, ибо придет,
согласно обещанию, как « тать в ночи >) .

БЕССМЕРТНАЯ НАД ЕЖДА
А реет Зои Крахмальниковой, в силу чисто-духовного ас­
.fiпекта ее деятельности, несет символический характер: 6 5
лет после революции советская власть ощеривается н а всякое
проявление независимой духовной жизни, на всякий проблеск
христианской надежды. Так недавно было с о. Димитрием
Дудко, я вившим образ независимого проповедника. Власть не
потерпела свободное христианское слово, вселившее надежду
на раскрепощение духовенства, накинулась на проповедника
и сломила его. В случае 3. Крахмальниковой она, вероятно,
будет придираться к той издательской марке ( « Посев >) ), под
которой, по ч истой случайности, издавались редактируемые
ею сборники религиозного чтения: но всем ясно, что за этим
предлогом настоящий объект репрессий именно опять хри­
стианское слово.
Легко на Западе некоторым недавним эмигрантам ирони­
зировать над призрачностью религиозного возрождения в
России. Какое, действительно, может быть религиозное воз­
рождение, адекватное этому .слову, когда малейшие его
побеги тут же втаптываются обратно в землю. Уместно ли
смеяться над тем, что религиозное брожение не разгорается
ярким пожаром, когда антихристианская по сущности и по
действиям система только и занята тем, что тушит все очаги
духовной жизни. Достойно удивления, даже восхищения обратное: несмотря на чудовищные условия, созданные с
самых первых дней революции, духовная жизнь не заглохла,
а то и дело, там и тут, и ногда стихийно (как в 1941 г. или
в 195 5 г.) , иногда в одиночку, вспыхивает заново.
Ведь до чего обкрадено религиозное сознание русских
людей! Оно не имеет свободного доступа ни к Книге жизни,
ни к основоположным творениям святых отцов, ни к могучей

87

русской религиозной философии ХХ века*. В этом году
исполнилось в России сто лет со дня рождения крупнейшего
ученого, мыслителя и богослова о. Павла Флоренского, а
также его друга, философа В. Эрна: о них русские люди не
услышат ни по радио, ни по телевидению, книг их прочесть
не смогут".** На Западе чествуют умбрийского бедняка
Франциска Ассизского (род. в 1 1 82)***, великую испанскую
святую Терезу Авильскую (ум. в 1 5 82)****, английского
бытописателя церковной и политической жизни Антони Трол­
лопа (ум. в 1882)+ . На протяжении восьми веков, в пределах
небольшой Европы, какой расцвеченный сноп подлинных
просветителей! А Россия о них не узнает, ни их сочинений,
ни книг о них не прочтет...
3 . Крахмальникова чутко озаглавила издаваемые ею сбор­
ники - « Надежда » . Вот уже десятилетия именно надежду,
эту одну из трех основных христианских добродетелей,
старательно вытравляют. Еще в начале века французский
христианский поэт Шарль Пеги ( погибший в первые дни
войны 1 4-го года)++ предчувствовал, что надежда станет
самой первой и самой трудной из добродетелей. Вопреки
апостолу Павлу, он ставил ее выше любви и веры и писал,
вкладывая свои мысли в уста Богу:
... Вера меня не удивляет, говорит Бог,
она не удивительна,
Я так величественен в своем творен ии.

*

**
***

** **
+
++

Случа йное искл юче ние ил и первая л а сточка - издание в Советской
России • Фил ософии общего дела � Н. Федорова, по чти полностью , с
добавлением неизданн ых писем и рукописей, и, пожалуй впервые, с
бол ьшой буквой для им ени Бога ? Н о увы, даже изданные в советской
России книги русским чита телям оста ются недосту пными.
О Флоренском см. • Вестник Р ХД � . № 135, с . 39-70, а также
� Журнал Моско вской Патриархии * , № 4, 1982, с. 12-19. Ю билей В.
Э рна будет отмечен в следующем выпуске • Вестника РХД * .
См. в • Вестн ик е РХД* № 1 16, 117, 118, 119 пол ный пере вод
вел иколеп ной книги Г. Честертона о Франциске. Самая пол ная и
ценна я кни га о не м датского писателя Ю ргенсена никогда не был а
пе рев еден а на русский язык.
См. о ней статью Э. Симон а. Заметки о Кармеле // Вестник РХД №

129. 1979. с. 57-79.

В бл ижа йшем номере i< Вестн ика � мы наме ре ны дат ь нескол ько пе ре­
водов из Тролл о п а , столь ценимого Львом Толстым .
С м. о не м статью Л ьва Зандера . К 50-летию со дня смерти Шарля

Пеги

//

Вестник

РСХД. № 72-73. С. 54-61.

88
А вот надежда меня удивляет, в себя не могу прийти.
Такая маленькая , неприглядная эта девочка надежда.
Бессмертная.
Она, малютка, за собой все и тянет...
Вера видит только то, что есть.
А она видит то, что будет.
Любовь люб ит то, что есть.
А она любит то, что будет...

ХРИСТИАНС КИЙ
ИЛИ ПРАВОСЛАВНЫ Й ?

читатели

из СССР просят, чтобы « Вестник » шире откли­
кался на нужды все множащихся протестантских общин
в Советском Союзе. Само по себе это пожелание законно,
но, к сожалению, материалов о жизни этих общин мы почти
не видим, и ч итают ли они наш журнал - не знаем. В
« Вестнике >} регулярно печатаются труды не одних православ­
ных богословов, но и восточных « дохалкидонских» христиан,
и римо-католиков, и англикан. Нет никаких принципиальных
препятствий к тому, чтобы на его страницах появились статьи
и более радикальных протестантских богословов, как Бонхо­
фер или Тиллих, с тем, чтобы заметные отклонения от
православной догматики, в случае нужды, отмечались в
редакторских примечаниях.
Однако, во избежание недоразумений, необходимо под­
черкнуть, что « Вестник >} - журнал пра8осла8н.ь�й: все члены
его редакционной коллегии глубоко убеждены, что Право­
славие и есть « единая, святая, соборная и апостольская
Церковы} , которую мы исповедуем в Символе Веры. Полнота
истины находится в П равославии, не отклонившемся от
традиции Церкви первых веков. Экуменизм. начинается с
этого непреложного, краеугольного убеждения. Уверенность
в истинности П равославия не ведет к отчуждению от брать­
ев-христиан других вероисповеданий. Отношения между нами
должны основываться на взаимном уважении, на взаимном
изучении, на взаимной помощи. Братская любовь не исклю­
чает богословских споров и стремления привести к Право­
сла вию отклонившихся от него, разумеется, без давления, а
тем более без насилия над личностью. Мы не имеем ни
основания, ни права отступать в исповедании веры от нашего

89

убеждения, в отношении римо-католиков, что истина пору­
чена всему народу, а не одному папе; мы не можем принять
ту схоластическую систему, которая до сих пор считается
обязательным богословием для церкви, и т. д. Мы никак не
можем согласиться с упразднением в протестантизме, заодно
с римскими заблуждениями, целого ряда догматических и
жизненных установок, присущих всей Церкви.
Но, разумеется, дух дышит, где хочет. Христианское
творчество других вероисповеданий не должно быть нам
чуждо: более того, исходя из общей нам веры, оно может
и должно нас вдохновлять и обогащать.
, Самиздатская анкета о положении русской православной
Церкви затрагивает много болезненных вопросов, требующих
тщательного обдумывания и всестороннего обсуждения. Пе­
чатаемые ниже новые ответы с первых строк поражают
поспешностью суждений и каким-то поразительным нечувст­
вием исторической перспективы. Как можно утверждать, что
сегодняшнее положение сколько-нибудь похоже на то, что
было 100 или 200 лет назад? Покорность иерархии государ­
ству, хотя бы только формально христианскому, не имеет
ничего общего с покорностью власти воинственно-безбожной.
Говорить (К. Яковлев) , что Церковь пассивно все перележала
наподобие « куска теста » (без евангельских дрожжей!) , зву­
чит не только безапелляционно-кощунственно, но и объек­
тивно невежественно. ц�рковь сформировала русскую наци ю ,
помогла ей преодолеть как восточно-басурманских, так и
западно-христианских завоевателей, дала великую святость
(Сергия Радонежского, Серафима Саровского), великое ис­
кусство (русскую икону), великую литературу (Гоголь, До­
стоевский и др.), в страшные годы гонений Церковь пошла
на мученичество (случаи отказа от веры были еди ничны) ,
неужели это « кусок теста » , да еще без дрожжей!
Как можно сводить (Л. Симоновский) православие к
этнославию, когда в филетизм (ересь отожествления религии
с нацией) русская Церковь никогда не впадала. Рожденная
и вскормленная Византией, она на всем протяжении своей
истории считала необходимым подкреплять все свои решения
авторитетом восточных патриархов. Постепенно обращая на­
роды, наполнявшие неприветливые северные и восточные
11ространства, она в XIX веке перешагнула свои рубежи и
принесла свет Христов алеутам, эскимосам, японцам, на их
языке и с соблюдением их этнического сознания. Богослов-

90

екая мысль, как мирян (Хомяков), так и иерархов (Филарет
М осковский, Порфирий Успенский), всегда видела в Право­
славии не Церковь одной нации, а единую, святую, соборную
и а постольскую Церковь на все времена и на все страны.
Возрождение Церкви безусловно нуждается и в критике,
но чтобы критика не оказалась бесплодной, а того хуже и
разрушительной, она должна быть всесторонне-осведомлен­
ной и, следственно, подлинно-смиренной. Изучать, прежде
чем умозакл ючать, вдумываться, а не рубить с плеча, не
догматически-беспрекословно утверждать, а совестливо воп­
рошать - таков пусть будет подход, такова пусть будет
работа тех русских сознательных христиан, которые с за­
конной тревогой смотрят на бедственное положение право­
славной Церкви в России.

« СИМ ПОБЕДИШИ »

К столетию смерти М аркса

на парижских стенах в этом году висит коммунистическая

афиша с несколько неожиданной надписью: « Маркс
умер » . Под этим лозунгом « враго в » помещался портрет
Маркса, на котором он пальцем оттягивал себе нижнее веко,
что в простонародье означает: « не верьте, жив курилка! »
Коммунистическая пропаганда в СССР, как и на Западе,
построена на грубой лжи , но в данном случае, едва ли не
впервые, афиша французской компартии не лгала, образно
рисуя двойственность судьбы марксизма в современном мире.
Маркс одновременно умер как мыслитель, опровергнутый
сегодняшней реальностью, и все еще жив как вдохновитель
тех систем, которые, от его имени, пусть и искажая его
учение, но претендуют на мировое господство.
Маркс умер, и не только в том смысле, что его никто,
кроме специалистов, « ни при какой погоде не читает » , но,
существеннее, потому, что его а нализ социально-экономиче­
ских я влений в нашу позднюю, если уже не по-индустриаль­
ную эпоху - не действителен.
В то же время идеократии, восходящие к Марксу, заво­
евали Евразию, твердой ногой стоят в Африке и в Америке.
Всюду торжество социалистических идей - следствие не
свободного волеизъявления народов или масс, а государст­
венных переворотов или внешних войн. Марксизм восторже-

91

ствовал не по Марксу: в странах преимущественно аграрных,
а не высоко индустриальных. Всюду упразднение ненавист­
ных капитала и классов привело к результатам, противопо­
ложным замыслу. В то время как в странах не марксистских
поздняя индустриализация прошла и проходит без социаль­
ных сотрясений, в социалистических государствах она при­
нимает черты куда более уродливые, чем первые эксцессы
зарождавшегося капитализма в XIX веке. Но главное не в
бедствиях, приведших целые народы к материальной нищете:
заодно с упразднением экономической свободы во всех
социалистических странах идет последовательная война с
Богом, планомерное удушение внутренней, тайной свободы,
без которой нет творческой активности.
Исторический провал социализма теперь уже очевиден
всякому. Тем не менее, он · не властен поколебать тех, кто
разделяет отчаянное желание устроиться на земле раз и
навсегда без Бога. В этом социалистические идеологии верны
Марксу. «Я испытываю ненависть ко всем богам » , - выкри­
к� вал Маркс в молодости, бросая вызов всем инстанциям,
не признающим, что «человек есть высшее существо для
человека » . « Богоубийство» - корень марксовой системы.
От него - то семя разрушения, которое его последователи
разбросали по миру. Пресловутый скачок из царства необ­
ходимости в царство свободы обернулся падением в наихуд­
шую необходимость, в которой ч еловек отдан во власть своей
имманентности. Мефистофельское начало, воодушевившее
Маркса ( « Old Nick » - старый черт, как его звали близкие),
продолжает соблазнять многих: изначальный грех, он же и
последний: « будете как боги » (без Бога).
Маркс и марксизм еще живы: внешне они торжествуют,
внутренне уже погибли. Трудно себе представить более
одряхлевшую, более склеротичную, более несовременную с и­
стему, чем та, что прочно завладела Россией. В плане
мирском Марксу и марксистам должны быть противопостав­
лены здоровая, либеральная экономика, построенная не на
принуждении, а на соревновании, правовые устои, обеспечи­
вающие неприкосновенность личности и ее отнюдь не фор­
мальные, а коренные свободы и права. Но на глубине
марксизм может быть преодолен не одной экономикой,
всегда подвластной кризисам, не земной идеологией, всегда
недостаточной, и не только государством, а « в ином порядке
бытия » , царством не от м ира сего: Крестом страдающего и

92

отвергнутого Бога-Любви, чьи последователи призваны отда­
вать свою жизнь, побеждать умирая.
Не случайно первый марксистский эксперимент обагрен
кровью не малого числа, как в первые века, а сотен тысяч
новых мучеников. Ими уже осуществлена внутренняя победа
над Марксом и марксизмом, пусть еще не явленная, но от
этого не менее реальная.

ДВА Ю Б ИЛЕЯ

прихоть

хронологии соединила в одном году два славных
юбилея русской культуры: двухсотлетие со дня рождения
В. Жуковского ( 1783-185 2), столетие со дня смерти И. Тур­
генева ( 18 1 8-1883). Общего у них немного: соединительная
их черта - Пушкин, и горькая ирония судьбы, судившей им
обоим, столь природно-русским писателям, жить долгие годы
и умереть на чужбине.
Заслуги Жуковского необозримы. Русская лирика началась
с него, с его перевода, семнадцатилетним юношей, « Сель­
ского кладбища » Т. Грея. Жуковский перенес на русскую
почву росток англо-немецкой романтики, расцветший таким
чистым, классическим цветом в поэзии Пушкина. Одновре­
менно он одарил Россию подлинно русской Одиссеей: его
перевод, своим естественным совершенством, стал единствен­
ным и о кончательным.
Но, как известно, подвиг Жуковского шире и выше
литературы. Он принадлежал еще эпохе, не знавшей разоб­
щения между культурой и государственностью. Его предше­
ственник, Державин, обязан одам своей общественной карь­
ерой, от губернаторства до личного секретарства у Екатери­
ны и министерства юстиции при Александре. И Жуковскому
не служба, а поэзия дала почетное место чтеца и наставника
при дворе. Не меньше педагог, чем поэт (редкое сочетание),
Жуковский своим влиянием на будущего царя-освободителя
несомненно подготовил великое, хотя и слишком позднее,
раскрепощение России. Положение при дворе нисколько не
стесняло ни его внешней, ни тем более внутренней свободы.
Несчастливый в любви, Жуковский был одарен той « души
высокой свободой, что дружбою наречена » : друг Александра
Тургенева, друг - учитель - покровитель Пушкина, перед
всеевропейским гением которого 011 благоговел, друг-едино-

93

мышленник Гоголя, которого в письмах он так ласково
называл « Гоголек » , Жуковский - 6ыл, в самом непомель­
ном смысле, ангелом-хранителем русской литературы.
Высшее значение Жуковского, как это прекрасно почув­
ствовал и выразил Тютчев, в нем самом, в неповторимости
его стройной личности. Есть нечто таинственно-знаменатель­
ное и глубоко, в наши темные дни, утешительное, что у
порога русской литературы стоит цельный, чистый, радуш­
но-благоволящий, насквозь духовный, такой спокойно-уверен­
но-христианский образ Жуковского:
... Н о веял в не м дух чисто голуб иный .
этою духовной чистотою
Он возмужал, окреп и просветлел.
Душ а его возвысилась до строю:
Он стройно жил, он стройно пел.
и

И

этой-то душ и высокий строй,
С оздавш ий жизнь его, проникш ий лиру,
Как лучш ий плод, как луч ш ий подви г свой,
О н завещал взволнованному миру. . .

*

*
*

Жуковский достиг полноты веры и утоленного разумения.
С Тургенева в русскую литературу входит раздвоение. Ма­
ловер, двух станов не боец, Тургенев, от родной семьи уйдя,
своей не создал, в борьбе между почвенниками и революци­
онерами остался « приклеишем » сбоку, искал успеха и вызвал
разочарование, стремился за поездом времени и опаздывал. . .
Зло иронизировал Толстой: « писать повести ... вообще на­
прасно, а еще более таким людям, которым грустно и
которые не знают хорошенько, чего они хотят от жизни » .
И тем не менее, при всех слабостях характера, при том, что
он недостаточно возвысился над своим переходным временем,
Тургенев-писатель неоспоримо велик. Его поэтическим виде­
нием русской природы и русских людей нет равных. Как
Лукерья, так и Лиза Калитина, так и +: Бежин луг »
бессмертны. И ни у кого - этой гармонически-полнокровной,
предельно ясной, музь:кально-безошибочной ласкающей речи . . .

94

И к Жуковскому и к Тургеневу мы можем отнести мольбу,
обращенную Блоком в 192 1 году к Пушкину:
Дай нам руку в непогоду,
П омоги в немой борьбе...

Залог чаемого восстания России
в силе и славе того
Слова, что она завещала тогда еще только « взволнованно­
му » , а теперь уже и заблудшему миру.
-

А НДРЕЙ ТА РКОВС КИЙ

НА

ЗАПАДЕ

Битой посуды будет ,111юzо. Но но8оzо
здания не 8ыстроится.. . Строит тот
один, кто способен к изнуряющей ме<t­
те.. , строил Микеланджело, Л еонардо да
Винчи ; но ре8олюция 8сем им покажет
прозаическии кукиш и задушит еще 13
младенчест8е, лет 1 1 - 1 3, коzда у них
8друz окажется «с8ое на душе » . . .
В . Роза но в . � Уед и не нн ое * , 1 9 1 2

г.

всех гениев задушить в младенчестве революции не уд!:lется.

Сквозь расставленные тенета то и дело проскальзывают
мечтатели « со своим на душе >) . Как только они выявляются
и требуют права на существование, революционное государ­
ство, остепенившееся в своих репрессивных мерах, лишает
их гражданства и вытуряет за пределы СССР. Оно больше
не говорит им « умрите >) , но « убирайтесь вою) . С порази­
тель ной легкостью дряхлеющая, но верная себе система
выкидывает, как ненужный балласт, - не научно-техниче­
ский мозг, за него она цепляется мертвой хваткой, вот
почему она с таким остервенением морит на своей земле
академика Сахарова, - но именно «мечтателей >) : гениев,
служителей, ремесленников красоты. Exit одним из первых
поэт, осужденный за тунеядство, Иосиф Бродский; « выдво­
рени е » Солженицына обернулось торжеством, - а Брежнев
удивлялся западным людям: « Что вы все о Солженицыне,
есть дела и поважнее его » , за ними, до них, потянулись
волей-неволей другие писатели с именем; не вернулись луч­
шие из музыкантов, шахматистов, танцоров; ринулись на

95

Запад художники; пришел теперь черед деятелей театра и
киноискусства. Exit Любимов, exit Тарковский.
Можно по-разному относиться к творчеству Андрея Тар­
ковскоrо в целом и к каждому из его семи фильмов в
частности. На страницах « Вестника » были высказаны раз­
норечивые суждения о наиболее популярном и доступном из
его фильмов, « Андрее Рублеве » *. Для одних он - открове­
ние, раскрепощение от фальЦiи и мертвечины соцреализма
( 1965 года, а режиссеру всего 30!) , первое духовное слово
советского кинематографа, первое разоблачение на экране
40-летнего истребления России; для других - дань моде,
бесцеремонное использование русской истории и религиоз­
ного материала, их снижение для посторонних целей. Как
бы то ни было, и « Андрей Рублев » , и несколько заумно-не­
проницаемые поздние картины Тарковского, все ставят р е­
' бром проблему духовной жизни в условиях не только советской действительности, но и всей современной цивилизации.
Сам Тарковский подчеркивает в своих выступлениях: « Мо и
картины - крик о катастрофическом разрыве между циви­
лизацией и духовными ценностями » . В подневольной России
Тарковский не шел легким путем инсценировки классических
романов и пьес (обыкновенно их искажающей) или бытовых
картин, а упорно нащупывал новый язык, новые кинетические
ритмы, чтобы выразить свой мистический ужас от цивилиза­
ции без культуры, без духа, без свободы (три взаимосвязан­
ных термина). Если зона в « Сталкере » изображает прежде
всего советскую повседневность, где обескультуренная циви­
лизация саморазрушается, то она имеет свое отображение и
на Западе, где цивилизация перестает творить культуру,
захламляясь пошлостью и дешевкой и задыхаясь в техниче­
ском изобретательстве.
Но говорить об этом, даже вполголоса, в стране разгром­
ленной, с одичавшими массами и железной властью нельзя, как нельзя творить мечту, летописать историю,
словом-образом заклина1ъ злых духов или отображать сияние
красоты.
Бессильная рука сменяющихся безликих властителей бес­
смысленно машет прирученным толпам с безобразного мав­
золея. А между тем, год за годом, изгоняются в страны
* С м. нашу восторженную статью в « Вестнике *
107- 1 1 1

и суровый разбор

А.

№ 95-96, 1970, с.

Солженицына в №

141,

с.

1 3 7 - 144.

96

чужие или загоняются в подполье последние мечтатели
России. Сколько их еще народится? Сколько их еще уйдет?
Не наступают ли сроки, отмеренные ясновидцем Розановым:
« ... и н овое здание, с чертами ослиными в себе, повалится в
третьем-четвертом поколении » ?

[ Б Е С П О ЩАДН О СТ Ь]

коммунистической системе принадлежит неотъемлемая чер­

та: беспощадность. Парадоксальным образом, чем старее
и, 1�азалось бы, прочнее система, тем она беспощаднее. Ряд
стран, сравнительно поздно ставших коммунистическими,
поддаются колеба ниям во внутренней политике, доступны
противоречивым движениям. Полгода назад польское прави­
тельство оказалось достаточно гуманно-расчетливым, чтобы
о бъявить амнистию политическим заключенным. Испугавшись
такой милости, полицейский а ппарат той же власти пошел
на отвратительное по замыслу и исполнению убийство одного
из лучших сынов польской церкви, о. Ежи Попелюшко.
Однако государство осудило с воих же государственных на­
емных преступников. В Югославии возобновилось преследо­
вание инакомыслящих, но и тут на процессе стал вопрос о
недопустимости слишком явного нажима на правосудие со
стороны государственных властей. Даже ожесточенное ру­
мынское правительство, правда под сильным давлением за­
падного общественного мнения, пошло на уступки и освобо­
дило досрочно доблестного православного проповедника свя­
щен ника Георгия Калчью (отсидевшего в молодости 16 лет,
а в 1979-м снова приговоренного к 10 годам заключения, за
смелые проповеди, обличающие атеизм).
И лишь Советский Союз остается беспощадным до конца и
в законодательстве, и в его применении. Неправедный, жесто­
кий новый закон, позволяющий набавлять сроки на месте
отбывания заключения, начал применяться: якобы за нарушение
лагерного режима (передача записки) руководитель христиан­
ского семинара Владимир Пореш был приговорен к новому
трехлетнему сроку. В начале 1985 года арестован в Риге член
христианского кружка Владимир Френкель, а в Москве изве­
стный писатель, в прошлом новомирец Феликс Светов.
Чем грозят советскому государству, обладающему самой
мощной полицией, самой многочисленной армией в мире,

97
какие-то желторотые руководители религиозно-философских
семинаров или уже не молодой писатель, чья вина только в
том, что его жена, ныне отбывающая ссылку, составляла
самиздатские сборники благочестивой литературы. Неужели
и вправду столь опасно малейшее проявление духа ? Сила ли
н немощи совершается, если не терпит всесильное государ­
ство наличия нескольких богоискателей? И обратно, в этом
новом, не новом , нет, а просто непрекращающемся, походе
против всякой христианской активности не изобличается ли
внутренняя слабость мнимо сильного государства, опирающе­
гося на грубую внешнюю силу? И пусть не говорит нам
Л. Зиновьев, что государство и общество в СССР едины, что
КГБ не преследует, а предохраняет диссидентов от большей
оп а сности - быть растерзанными толпой. Если бы так было,
то государство не придумывало бы новые препятствия к
общению своих граждан с иностранцами, не вымаривало бы
кучку Дон-Кихотов в лагерях строгого режима, не заставляло
бы безвольного патриарха смещать активных епископов и
успешных ректоров семинарий*.
Накануне 1000-летия крещения Руси слабым, но неугаси­
мым пламенем горит в русских людях жажда духовной
жизни, вера в Бога , или тяга к ней. По исконному евангель­
скому закону « свет во тьме светит » , и тьме до конца не
объять его.

« В О ДНИ СОМНЕНИЙ

. . .

»

Еще

совсем недавно тысячелетие крещения Руси мерещи­
лось таким далеким, почти нереальным, и вдруг прибли­
зилось, стало осязаемым: теперь уже неполное трехлетие
отделяет нас от этого славного и горького события.
Славного: ибо крещение дало России все, вернее, создало
ее. Нация, государственность, культура родились, оформи­
лись в крещалыюй купели. Христианство дало образ, лепоту,
смысл разрозненным, кочующим, бесформенным племенам,
оно их соединило, включило в исторический процесс, опло­
дотворило. Всеми своими высшими достижениями Россия
обязана христианству, от Софии Киевской, от иконы Троицы
* Курский архим . Х ризостом перемещен в И ркутск; ректор Ленинград­
ско й Академии архим. Кирилл на значен

на

С мол енскую к афедру .

98
Рублева - этого вещественного доказательства бытия Божия
(по слову о. Павла Флоренского) - до великой пророческой
русской литературы · XIX и ХХ веков.
Горького: ибо « русская история не удалась» (В. Вейдле).
В несчастнейший 17-й год Рnссия вновь подпала под чары и
власть духов злобы и тьмы, демонов глухонемых, от которых,
рождаясь к историческому бытию, она навсегда, казалось
бы, отреклась. Российским пространством, русской душой
о владели антихристианские силы, проявившие себя - новое
доказательство бытия Божия от противного - силами иск­
лючительно разрушительными. Россия обескровилась, обез-'­
душилась, раздухотворилась. Русская история сорвалась, и в
обозреваемом будущем не видно, как она вернется на свой
исконный путь.
« Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий... » (Тур­
генев) « поддержкой и опорой » служит уж не просто и не
только язык, а созданная им, из него « великая, могучая,
правдивая и свободная » русская литература.
Юбилей крещения Руси знаменательным образом окружен
памятными датами ( 100-летие со дня рождения) целой плеяды
русских поэтов: будущий год соединит двойное чествование
Гумилева и Ходасевича, сразу после 1 988 года чередой
пойдут столетия Ахматовой (89), Пастернака (90), Мандель­
штама (91), Цветаевой (92) и т. д.
Поэзия всегда не только словесное чудо, но и религиозное
действие. Тонкая черта отд�ляет поэзию от молитвы. «Мы
рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молит в » .
Антилитературой поэзия подлинная никогда н е бывает. Даже
безверный Фет, ск�птик и пессимист, и тот своими трепещу­
щими стихами, как свидетельствуют полученные нами откли­
ки на спор о нем, не только услаждает слух и ум, но и
приоткрывает, удостоверяет реальность духовного мира. У
поэтов ХХ века, у тех особенно, чьи имена связуются с
тысячелетием крещения Руси, религиозное действие просту­
пает еще отчетливее. В их стихах рассыпаны исповеднические
формульi-заклинания:
Но все в себя вме щает человек,
Который любит мир и ве рит в Бо га .

(Гумнлев, 19 12)

Я х ристианства пь ю х олодный горн ы й воздух.

(Мандельштам, 19 19)

99
В каждом древе распятый Господь,
В каждом коnосе тело Х р истово . . .

(Ахматова, 1946)

Я в гроб сойду, и в третий день восстану.
И, как сплавляют по реке nлоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты.

(Пастернак, 40-е годы)

Слова не на ветер: они пронизывают все творчество, они
закреплены мученической кончиной (Гумилев, Мандельштам) ,
травлей и поношениями (Ахматова, Пастернак). Как было
изначально в Киевской, в Новгородской, в Московской, так
и после двойной секуляризации, в Петербургской и Совет­
ской Россиях, искусство осталось неотторжимо от религии,
обретя в этом слиянии гармонию и полноту.
И, чуть меняя слова Тургенева, не скажем ли мы, как и
он: нельзя верить, чтобы такое искусство, такая поэзия не
были даны великому народу.

К ЮБИЛЕЮ Н . С . ГУМИЛЕ ВА
(1886-1921)
А нzел - три zода храни/Jший меня,
Вознесся 8 лучах и 8 оzне.
Анна Ахматова

столетие

со дня рождения « одного из лучших сыновей »
России - поэта, мореплавателя, воина - Николая Гуми­
лева в его же стране будет замолчано, потому что 65 лет
тому назад, « в какой-то дикой щели » , он пал жертвой
ленинского террора. О процессе, закончившемся расстре­
лом - не шутка! - 61 человека, до сих пор ничего не
известно. Вытравление памяти проводится сегодня ожесто­
ченнее, чем вчера: не так давно, в 60-70-х годах, в энцик­
лопедиях, справочниках, вступительных статьях существовали
« незаконно репрессированные» ; ныне их б иографии стара­
тельно изглаживаются и всем приписывается благонадежная
смерть, « при нотариусе и врач е » . Гумилев, к тому же, был
« репрессирован» во времена, официально считавшиеся « закон­
ными» , отчего он никакой, ни литературной, ни гражданской,

100

« реабилитации>} не подлежит. Но если был законен закры­
тый суд над Таганцевым и его соузниками, то почему мы
так и не знаем, в чем состояли их контрреволюционные
действия? « А, может быть, и никакого заговора не бы­
ло ... >} - недоумевала Ахматова.
Гумилев - первая жертва от литературы в длинном,
нескончаемом мартирологе России, первый в ХХ веке поэт
без могилы.
Тем не менее, к Гумилеву-поэту принято в некоторых
интеллигентских кругах относиться с некоторым, я бы ска­
зал, снисхождением, как к ученику чужих и холодных
парнассцев, Леконд де Лиля и Теофиля Готье. Но уже
Ахматова парировала: «автора « Памяти >} и « Заблудившегося
трамвая >} Леконт де Лилем не объяснишь >} . А еще раньше
М. Цветаева за надменным и несколько претенциозным
« мэтром >} видела « боговдохновенного мастера >} .
Безусловно, есть в Гумилеве - человеке и поэте какая-то наивность, непосредственность, юношеская щед­
рость души. Его дерзкие и отважные « Капитаны >} зажигают
прежде всего молодые сердца.
В этом он похож, как не раз отмечалось, на Лермонтова.
Но далеко не только в этом: обоих поэтов объединяет
завороженность смертью и постоянная молитвенная обращен­
ность к Богу. Лермонтов, правда, полярнее: демоническая
ирония, горделивое противопоставление себя миру сменялись
у него лазурно-небесными видениями (от « Ангела >} ранней
юности до п редсмертных стихов). Гумилев был тоже, по-сво­
ему, романтик: путешествиями, влю6лениями, литературным
учительством он « обманывал время >} . Но, в отличие от истых
романтиков, он действительно любил мир в его разноцветно­
сти, разношерстности, в его неповторимых проявлениях во
времени и просrранстве. Любовь к творению и твари пред­
полагала любовь и к Творцу (ибо без Бога мир призрачен и
тем самым ужасен), но она сопровождалась и глубокой
неудовлетворенностью собой и миром, что заставляло Гуми­
лева (как, впрочем, и Лермонтова) желать смерти, тянуться
к ней, идти ей навстречу.
« Смерть художника, - писал Мандельштам, - не следует
выключать из цепи его творческих достижений>} . Этот общий
закон художнической (да и всякой) жизни позволяет понять
Гумилева не в малозначащей литературной перспективе, а на
глубине духа. Через весь его творческий путь в нем боролись

101
два начала: любовь к жизни и желание смерти, как искуп­
ления и завершения жизни. Трепетным противоборством
жизнелюбца и смертоискателя пронизаны многие его стихи,
даже те, что при первом чтении кажутся безлично-объектив­
ными.
Гумилев не только создатель новой поэтической школы,
не только яркий мастер стиховедения и языка (какой стили­
стической прозрачностью веет от каждой его строчки!), но и подлинно христианский поэт, обращенный к сущно­
сти,
а потому и учитель жизни, свидетельство свое
закрепивший мученической кончиной. Сам Гумилев сознавал
религиозно-этический пафос своего творчества. Он говорил,
обращаясь к читателям:
А когда придет их последний час,
Ровный, красный туман застелит взоры,
Я научу их сразу припомнить
Всю жестокую милую жизнь,
Всю родную странную землю
И, представ перед ликом Б ога,
С простыми и мудрыми словами
Ждать спокойно Его суда.

ПРАВДО БОЯЗНЬ
Л о нас и ногда
ни скреннее, ЧТО

доходит из России мнение, как будто
« Вестник » напрасно занимается ПОЛИТИ­
кои: мол, он должен ограничиваться только духовным и
богословским, так как читатель в России ищет только единого
на потребу - духовная литература хотя формально не под
запретом (то есть не подпадает под уголовный кодекс), но
тем не менее пенаходима.
Упрек мы вынуждены решительно отвергнуть, как факти­
чески и принципиально необоснованный. Политике как тако­
вой, то есть соотношению мировых сил или вопросам обще­
ственного устройства, « Вестник» уделяет, у вы, совсем мало
места. Но в этом нет никакой заслуги, наоборот: вопросы
земного устройства касаются совести каждого из нас.
Христианство - религия воплотившегося Бога - никогда
не проповедовало полного отказа от мира, еще меньше гнушения им. Разумеется, в самой близости к центру-Христу

102

« отлагается всякое _земное попечение » , а в самые сокровен­
ные моменты « молчит всякая плоть человеча » . Но разрыв с
миром, временный, всегда предполагает возврат к нему, и
даже больше - посланничество. Разрыв не есть отказ:
общеизвестно, сколько цивилизации обязаны труду и твор­
честву отрешенных Ьт мира монахов.
Различные области человеческой жизнедеятельности семья, культура, полис - то есть общественность в ее
разновидных проявлениях - располагаются концентрически­
ми кругами- вокруг центра и предназначены в неравной
степени, в меру отдаления, пронизываться его лучами: в
высших своих проявлениях семья, культура могут быть об­
'
разами рая, полису-граду никогда не изжить из себя какой-то
доли зла.
Св. Сергий Радонежский послал на Куликов�кую битву
двух чернецов; иконы предшествовали войскам; ближе к нам,
митр. М осковский Сергий выступил, хотя и был гонимым,
за десять дней до. Сталина, с призывом обороняться против
врага; Московская Патриархия развивает широкую полити­
ческую деятельность, и формально она в этом права: голос
Церкви должен. звучать в современном мире. Трагедия только
в том, что Церковь говорит не своим голосом, не сообразуясь
с правдой, а, страха ради иудейска, повинуясь государству,
чьи установки в основе ей противоположны.
Услышим ли мы голос Церкви - утешения, но и предо­
стережения - в связи с ядерной катастрофой в Чернобыле?
Из Польши сразу пришло мистическое истолкование: Черно­
быль означает полынь, не образ ли это Звезды Полынь, что
в Апокалипсисе пала на землю и отравила воды? (Ап. VIII,
10-11).
Всякое сопоставление с Апокалипсисом, частного с об­
щим, временного с конечным, следует принимать условно.
Но надо уметь распознавать знаки. Катастрофа произошла
вблизи от Киева, омертвив (на сколько лет?) целую область
накануне торжественно-грозного юбилея крещения киевлян
(этим летом в Киеве уже намечалась международная конфе­
ренция в премверии тысячелетия).
Чернобыльская катастрофа, страшная сама по себе, как
, угроза отравления человечества успехами техники и хищни­
ческим ее использованием (атомные реакторы в СССР не
ограждены бетонными стенами экономии ради), вскрыла одну
из роковых язв советской системы: ее панический страх

103

гласности, ее врожденную правдобоязнь. Не будь Чернобыль
близок к западным границам - и мир о нем бы почти ничего
не узнал (как почти ничего не известно о катастрофах в
Челябинске или на Северном море). СССР - страна, которая
не знает себя, которая боится знать о себе. Она скрывает
правду о своем прошлом (террора, ГУЛага, геноцида не
было), замалчивает правду о настоящем (катастроф, неспра­
ведливостей, репрессий не бывает). Ослепляя себя, она
готовит себе будущее, неизбежно чреватое катастрофами, ибо
не видит, куда идет.
Без гласности, а тем самым - без правды, нет сколько­
нибудь здоровой государствешюсти, нет достойного общежи­
т1:1я.
Общественная совесть, и в первую очередь - христиан­
ская, должна неустанно об этом напоминать.

НА КОЧКЕ
мрачные предсказания касательно юбилея Н. Гуми­
лева не оправдались. В советской России произошла ,
правда под самый занавес, бурная реабилитация Гумилева:
однотомник к юбилею не поспел, но центральные газеты и
журналы широко и громко восславили расстрелянного поэта.
Реабилитация Гумилева - лишь эпизод в той безусловной
оттепели, которая за последние год-полтора всколыхнула в
разной степени все области культуры. С меняются редакторы
журналов, аппаратчики уступают место подлинным писателям
и режиссерам, еще недавно гонимый академик Лихачев
восхваляется как « проповедник культуры » , философу Аве­
ринцеву дается возможность выступить в « Огоньке >} и в
« Литературной газете>} . . .
Критика частностей, и раньше иногда дозволявшаяся,
переходит зачастую в подведение итогов всего советского
периода: ведь мы накануне двойного юбилея, 70-летия « ве­
ликой » социалистической революции и тысячелетия гонимого
и истребляемого за последние 70 лет христианства.
Наиболее пессимистическую оценку духовного опустоше­
ния советской России дал писатель-деревенщик В. Астафьев
в майском номере « На шего современника >} :
Кто и за
« Что с нами стало?! - спрашивает автор.
что ввел нас в пучину зла и бед? Кто погасил свет добра в

наши

104

нашей душе? Кто задул лампаду нашего сознания, опрокинул
е го в темную, беспробудную яму, и мы шаримся в ней, ищем
дно, опору и какой-то путеводный свет будущего. Зачем он
нам, тот свет, ведущий в геенну огненную... Мы жили со
светом в душе, добытым задолго до нас творцами подвига,
зажженным для нас, чтобы мы не блуждали в потемках, не
натыкались лицом на дерево в тайге и друг на дружку в
миру, не выцарапывали один другому глаза, не ломали
ближнему кости... Зачем все это похитили и ничего взамен
не даЛ и, породив безверье, всесветное во все безверье? Кому
молиться? Кого просить, чтобы нас простили? Мы ведь умели
и еще не разучились прощать, даже врагам нашим ... » ( « Наш
современник » , 1986, № 5).
Голосу автора в повести вторит колхозница: « Долой
церкву, опиум народа! Давай нам клуб! Бога нет, царя не
надо, мы на кочке проживем. И остались вот на кочке
ж ить » .
Астафьев не одинок, о том же говорит в « Литературном
о бозрении» Василь Быков, призывая к милосердию и к
соблюдению десяти заповедей, Ч. Айтматов в романе « Пла­
ха » , академик Лихачев в многочисленных выступлениях...
Там и сям, в журналах и книгах, впервые с 1921 года, Богу
в озвращается заглавная буква...
Официальные блюстители идеологии не преминули реаги­
ровать на эту неожиданную в советской прессе а пологию
христианства: ветеран а нтирелигиозной борьбы, И. Крывелев,
издевается в « Комсомольской правде » над этим « кокетнича­
н ием с боженькой » и напоминает изъезженные трафареты о
религиозной сивухе.
В этой борьбе - двойное неравенство. Обличители « все­
с ветного неверия » , жизни « на кочке » - цвет современной
литературы и мысли. Обличители религии - люди вчераш­
него дня, старые пропагандисты, уныло и упорно, под
крылышком госатеизма, твердящие мертво-казенные штампы.
За первыми - сила духа, правды и отчаяния. За вторыми государство, партия, косность.
Оттепель наших дней не первая за послесталинский пери­
од. В 1956 году Ольга Берггольц уже печаловалась, что
забыта « древняя кладка » церквей « на верности, на правде,
на любви » . Каждая оттепель давала немедленно живые
ростки, которые затем старательно затаптывались или вы­
корчевывались.

105

Будет ли эта оттепель лишь очередным повторением пред­
ыдущих, лишь передышкой, обусловленной отсталостью при­
мороженной страны? Принести реальные, орга нические пло­
ды, начать оздоровлять больное, обездоленное общество,
сидящее на кочке, она будет способна только тогда, когда
перестанет быть оттепелью, когда превратится в постоянную
живительную струю. Но для этого власти нужно отказаться
в первую очередь от обязательной мертвящей идеологии (ибо
в ней вся суть), от исходящего . из этой идеологии пустого,
но дорого стоящего стремления овладеть всем миром (под
лозунгом пресловутого разоружения). Но возможен ли такой
шаг? « Что пользы в том, чтобы весь мир приобрести, а душу
свою потерять? » Эти евангельские слова как нельзя точнее
при'менимы к советской России. Тяга к мировому господству
опустошает и без того уже обессиленную душу страны , но,
в свою очередь, она подстрекается опустошением. Только
разрубив этот узел, Россия выйдет из заколдованного круга
и вступит на путь выздоровления.

ГДЕ ЖЕ СОЦИАЛИЗМ ?
' тже набивший оскомину лозунг « перестройка » обыкновен­
.;у но дополняется еще и трафаретным прилагательным « ре­
волюционная » , выражающим, с одной стороны, желательную
радикальность перемен, с другой - идеологическую преем­
ственность: революция продолжается!
Терминологическая амбивалентность обусловливает огра­
ниченность перестройки (которая, кстати, по словам Саха­
рова, идет весьма замедленным темпом): перестроить обще­
ство, государство, заведенные в тупик, можно только порвав
с революционной традицией. К такому выводу приходят
открыто пока лишь некоторые писатели-деревенщики, и по­
нятно почему: на примере деревни с неотразимой наглядно­
стью сказались пустопорожность социалистической идеоло­
гии и опустошительность ее на практике. До революции
деревня жила, где бедно, где богато, стройной жизнью, в
ладу с небом и землей. Революция отняла у нее все: и небо,
и землю, не заменив их ничем. Да и чем могла бы она их
заменить, когда за душой у нее лишь потоки крови, « паутина
принуждения » (по меткому выражению из письма читателя-

106

и нженера в « Новый мир » , апрель 1 987 г.) , бутафория и
фразеология?
Наблюдая за сокрушительными ударами Сталина, докатив­
шимися до самой партии, Г. П. Федотов недоумевал: « что
же остается от социализма? » Тот же вопрос неминуемо
возникает и во времена кровавых репрессий, и в дни пере­
дышек: где же он, социализм? Дело не в измене идеалу, как
думал, еще под властью молодой мечты, Федотов, а в том,
что у социализма нет существенности. В лице Петра Верхо­
венского Достоевский первый изобличил в социализме «мо­
шенничество » , к ужасу л иберальной интеллигенции. ХХ век
подтвердил прозорливость автора « Бесов » : социализм или
истребляет жизнь (массовые репрессии, гонения на Церковь),
или оперирует фикциями ( НЭП, хрущевская кукуруза, пере­
стройки всех видов), или вынужден жить за чужой счет. Как
пишет ч итатель-экономист в том же номере « Нового мира » ,
тщетно пытаться сочетать социализм и свободный рынок: они
друг друга исключают. Но вопрос следует ставить шире: еще
более тщетно соединять социализм и человечность. Безбож­
ный гуманизм (к чему, собственно, сводится социализм в
философском смысле)
contradictio in adjecto.
Знаменательно, что накануне 1 000-летия крещения Руси в
советской прессе открыто и, пожалуй, впервые заговорили
о « кризисе современного гуманистического сознания » , о
« духовном вакууме » , -кqторый объясняет, почему « в СССР
так вырос за последнее время - ин�рес к религи и » ( « Boripocы
литературы » , 1987, № 3, с. 3 1) Д-. -,[ранин на столбцах
« Литературной газеты » (18.4. 1 987) проповедуе-r милосердие,
« исчезнувшее из нашего лексикона... и обихода » , и напоми­
нает о примере верующих. То, что у Гранина звучит искренно
(хотя о « врожденности » чувства милосердия можно и по­
спорить), в других статьях выявляет преднамеренную тенден­
цию присваивать социализму чужие и чуждые ему духовные
ценности. « Все мое » ... даже то, что социализм изгонял и
вытравлял десятилетиями: и свободный рынок, и буржуазная
мораль, и Гумилев, и даже... « боженька » .
Двусмысленность отмечает нашумевший роман Айтматова
« Плаха » , где Бог низведен до благородной, но ч исто чело­
веческой идеи, лучшее, что человечество способно было
придумать.
В свое время Сталин, чтобы успешнее приготовить народ
к войне, решил соединить Ленина и Александра Невского.
-

.

107

Ныне расшатанный и расшатавший общество социализм хотят
подновить и укрепить секуляризированной « духовностью » .
Н е обольщаясь нисколько - от своих разрушительных
догм социализм не отказывается - и нисколько не умиляясь,
будем все же радоваться, что перестройка сверху, « пере­
стройка-принуждение » , приводит, хотя бы временно, к рас­
ширению духовной свободы, по которой так истосковалось
подневольное и одурманенное население. Будем надеяться,
что она, несмотря на свою фиктивность и обреченность,
продержится достаточно, чтобы хоть в какой-то мере спо­
собствовать раскрепощению и оздоровлению страны.

ЕЩ Е О ПЕРЕМЕНАХ
В СОВЕТСКОЙ РОССИИ
v сть нечто глубоко знаменательное в том, что « гласность » ,
L.:ло есть слово правды, пробилась в России, чуть ли не
впервые после 70 лет существования советского режима,
именно накануне 1000-летнего юбилея того дня, когда Россия
обратилась всем своим историческим бытием к Солнцу Прав­
ды. Были сразу же, в конце 1917 года, попытки защитить
свободу слова (Короленко, Засулич*, Замятин и мн. др. ) ;
позже, удесятеренное страданиями, запечатленное кровью, в
подполье, слово правды никогда не умирало; была хрущев­
ская оттепель, бурная, короткая, распустившая лагеря, явив­
шая миру Солженицына, но в остальном не пошедшая дальше
половинчатого обличения сталинских злодеяний, а для рели­
гии вскоре обернувшаяся обычным звериным ликом. Пожа­
луй, вперьые так широко и повсеместно в советской печати
обличается не только экономический развал, но и нравствен­
но-духовное опустошение. Впервые публично осознается гло­
бальность проблемы, что, по крылатому слову Шестова, « без
свободы не может быть и хлеба » . На нескольких подобных
самоочевидных истинах держится равновесие земного шара,
экология человеческого бытия: « без совести наука лишь
гибель для души » (Рабле); « всякий культурный человек в
*

« Защи щать с вободу п ечатно го слова от Ленина с компанией можно
только дел ом. Н и урезонить их, ни устыд ить , ни запугать невозмож­
но » .

108
наши дни христианин » (Мандельштам); или еще проще, по
народной мудрости, « без Бога не до порога » ... Но именно
против этих простых истин были направлены 70-летние
разрушительные усилия советской власти. Ныне пришло
время печальных итогов. Дадим голос тем, кто
т а м
дерзает говорить всю правду (или почти всю):
« Вследствие административного взгляда на экономические
проблемы... массовыми стали апатия и безразличие, воров­
ство, неуважение к честному труду и одновременно агрес­
сивная зависть к тем, кто много зарабатывает » , - так
характеризует писатель Николай Шмелев последствия совет­
ской системы и продолжает: «Деградация российского Не­
черноземья . . . зашла так далеко, что никакие мероприятия в
рамках существующей системы аграрных отношений, уж
наверное, не помогут» ( « Новый мир » , 1987, № 6).
« Невозможно так дальше жить, - объясняет один из
экономических редакторов « Нового мира » комсомольцам
МГУ. - История нам не простит, если мы не преодолеем
современное состояние одним прыжком. В два прыжка через
пропасть не перескочишь. Мы перед пропастью.. . Нужна
печать независимая от партбюрокра.тии и государственного
аппарата . ... Если мы хотим питаться своим хлебом, а не
американским, независимая печать будет! » ( « Русская
мыслы> , 7. 8. 1987).
Наряду с этими недвусмысленными требованиями корен­
ной перестройки экономических отношений (пусть опираю­
щейся на ленинский нэп), нередко звучат в печати признания
религии как положительного факта, а иногда и призывы к
религиозному обращению. Верующим иной раз предоставля­
ется право высказываться, как в диспутах 20-х годов. Так,
в « Советской Эстонии » врач-рентгенолог С. Шиндряев заяв­
ляет без обиняков: « Русь изначально была христианской.
Благодаря христианству она образовалась. А захотели раз­
рушить фундамент.. . Разрушить-то можно, но восстано­
вить - не восстановишь. Без фундамента рассыплется и дом.
И чуть не разрушили. Мораль без Христа распадается, это
мы видим, это у нас перед глазами. Вырвали у человека из
сердца веру в Бога - и результат. Пустым место не будет,
и оно стало заполняться всяким мраком, грязью... » ( « Совет­
ская Эстония » , 17. 6. 1987).
Раньше петиции верующих об открытии храмов в лучшем
случае достигали « гласности » на Западе; ныне « Московские

109
новости * поддерживают православных верующих города Ки­
рова в их конституционном праве на регистрацию второй
религиозной общины, отнятой в 1962 году... В сорок второй
раз обращаются вятичи (в городе 400.000 жителей) в местные
и центральные инстанции, на что горисполком неизменно
отвечает: « Считать регистрацию новой общины. . . нецелесо­
образной » . Верующие отправили в « Московские новости »
письмо с двумя тысячами подписей! Обсуждая эту проблему,
корреспондент газеты пишет (см. статью во всю страницу в
номере от 16.8.87): « ... Глубочайшая мысль перестройки со­
стоит, если хотите, в том, что мы лишь тогда сможем вывести
экономику страны из ее нынешнего предкризисного состоя­
ния, когда уважение к закону и безусловное соблюдение прав
человека - в том числе на свободу совести - станет
абсолютной нормой нашей жизни. Мне кажется, эта мысль
еще только вызревает на вятской земле » .
На другом,более обобщающе-философском уровне пишет
известный литературовед Н. Вильмонт ( 1901-1986) в воспо­
минаниях о Пастернаке: « ... Важно другое. Важно то, что
если мир, наша многострадальная планета не преклонится
перед Христом как перед « высшем откровением нравствен­
ности » (Гете), мир безусловно загорится на ходу и погиб­
нет » . (Но/Jь1й мир, 6, 1987).
Религиозные мотивы проникают и в социологические ис­
следования. Комментируя финал фильма « Покаяние» ( « Кому
же нужна дорога, если она не ведет к храму * ), Л. Ионин
пишет: « Когда-то на извилистых улицах московского цент­
ра - Мясницкой, Никитской, Сретенке, Маросейке - каж­
дый прямой отрезок завершался церковью. Куда ни повора­
чивала дорога, она всегда вела к храму. . . . В 3 0 е годы
московские варламы (имя диктатора в фильме) снесли боль­
шинство церквей и теперь лишь редкий купол осветит став­
шие бессмысленными извивы улиц» . (Социологические исс­
ледования, 3, 1987).
Такая совокупность высказываний, пусть и тонущая
среди обычной халтуры и трафаретных взываний к Лени­
ну, - явление неслыханное в советской печати. Культурный
нэп, если был (в виде пережитков старого времени), то
пошел на убыль с 1922 г., когда ударом хлыста Ленин
выслал из России цвет русской интеллигенции. Религиоз­
но го нэпа вообще не было. Были лишь за 70 лет три
•..

.••

-

110

краткие двухгодичные передышки: в 34-36 гг., в 45-47 гг.,
в 55-57 гг.
В государственной политике по отношению к Церкви
наблюдается (как, впрочем, и во многих других областях)
нерешительность и неясность. Если верить партийным руко­
водителям, « у атеистов и верующих больше причин и осно­
ваний для совместной работы, чем для выяснения правоты в
публичных и непубличных словесных баталиях» (Советская
Эстония, там же). Но если это так, почему государство медлит
с упразднением сталинского основного закона о религии 1929
г., фа�тически лишающего верующих самых элементарных
прав? Перед смертью Брежнева был подписан декрет о возвра­
щении Церкви Даниловского монастыря. Отчего же теперь не
вернуть бы к тысячелетию колыбель русской культуры Киево-Печерскую лавру, вторично закрытую в дни хрущевских
беззаконий? Не пора ли гласности распространиться и на
Церковь? Когда, на каком году советского режима «Журнал
Московской Патриархию � будет снова объявлять свою цену,
свой тираж и поСтупать хотя бы в закрытую продажу? Об
открытой остается только мечтать: представим себе, что жур­
нал Патриархии издается тем же тиражом ( 400 ООО экз.), что
искусственно созданный, никому не нужный и до конца
опресневший журнал « Наука и религия»...
Почему же, __:. то и дело слышится вопрос, - так
малодушно молчат иерархи, и не только о бесправном
положении Церкви, но и о гибельном состоянии всей страны?
Почему издания Московской Патриархии, особенно на ино­
странных языках, отдают таким казенным самодовольством?
Ни слова ни о каких проблемах, трудностях - одни награды,
открытия и реставрации церквей, « борьба за мир» и пр. Но
Церковь не исчерпывается �ерархией и не сводится к офи­
циальным учреждениям. В лице отважных мирян с громкими
или скромными именами, в лице бесстрашных священников от доблестного о. Глеба Якунина, уже четверть века назад
вместе с покойным о. Н. Эшлиманом выразившего совесть
Церкви, до никому не известного настоятеля далекого си­
бирского прихода - Церковь - в широком смысле этого
слова - участвует в начавшемся обновлении.
Христианство в России не умерло. Более того, во всеоб­
щем развале, во всеобщей деградации е-,.л.у принадлежит
будущее, ибо только в нем подлинная правда и оправдание
жиЗни. Если только будущее суждено России... Если только

111

теперешние перемены не просто очередной Брестский мир,
как, говорят, определил их Горбачев, для спасения не России,
а мертвой и мертвящей системы.

С ТЯЖЕЛЫМ ЧУВСТВОМ . . .
вот мы вступаем в исторический юбилей 1000-летия
крещения Руси... Но как бы мы справедливо ни гордились
смиренно-светлой русской святостью, надмирной красотой
древних икон и церквей, всеобъемлющим гением Достоевско­
го, религиозно-философским возрождением ХХ века, бесчис­
ленным сонмом исповедников и мучеников, вступаем мы в
этот год с тяжелым чувством. Никакие торжества, никакие
медали и прочие побрякушки, никакие высокие речи не
позволят нам забыть, что 70 лет назад крещеная Россия
оступилась, отступилась и повернулась вспять в рабство
греху и в дремучее варварство. На христианство в России
обрушилась лавина ненависти и насилия., какиХ мир еще не
знал. Образ Божий исторгался из людских сердец. Рушились
храЪJЫ, жглись иконы, сбривались пласты христианской куль­
туры. Чудом Божьим следует считать, что дело искоренения
религии не было доведено до конца. В 1941 году спасла
война, а в 1964-м - неожиданное падение Хрущева. Церковь
выжила, но ценой каких потерь, каких компромиссов...
Тяжелое чувство особенно усиливается при чтении патри­
аршего послания* , поздравляющего паству с •великим празд­
ником* (какое кощунство!) Октября. Десятилетиями (чтобы не
сказать, увы, веками! ) мы привыкали к покорности русской
Церкви по отношению к властям (какие бы они ни были), но
такого без надобности лживого и подобострастного выражения
верноподданнических чувств еще не приходилось читать.
Когда патриарх Тихон объявил, что он •отныне не враг
советской власти*, когда митрополит Сергий публично, в

и

* Послание патриарха Пимена опубликовано в N2 11 • Журнала Мос­
ковской Патриархию• за 1987 г. (перепе'lатано в • Русской мыслиt от
4 дек. 1987г.). Не менее тяжелое qувство вызывает в том же номере
статья архиеп. Александра •Русская Православная Церковь в новых
исторИ'lеских условияхt , в которой приводятся только верноподдан­
НИ'lеские декларации и нет ни малейшего намека на репрессии, даже
в годы культа личности.

112

1931 году, отказывался от мучеников, они спасали не себя
самих, а надеялись облегчить положение духовенства и
паствы. При Тихоне, по инструкции Ленина, священников
расстреливали десятками; при Сергии - сотнями и тысячами.
В 1948 году, в юбилейные торжества автокефалии, раздава­
лись безудержные восхваления великому (никогда не меньше)
Сталину, но тогда десять миллионов зека томились в ГУЛаге.
Даже Ахматовой в те годы пришлось, ради спасения сына,
воспеть мудрого вождя ... Но в наши дни? Когда головы не
летят, когда в лагерях узники совести насчитываются даже
не сотнями, когда сверху раздаются призывы к гласности, к
пересмотру истории, к признанию, хотя бы частичному,
совершенных ошибок?
В патриаршем послании ни слова, ни намека о гонениях
в прошлом, о бесправном положении в настоящем, о каких­
либо трудностях. « Свобода совести • (обязательный госате­
изм!), •независимость Церкви от государственных институ­
тов • (а уничтожение Церкви, а полный контроль над ней?)
были установлены « великим• Октябрем. Вся 70-летняя исто­
рия сводится к дружному - верующими и неверующими восстановлению экономики после гражданской войны, к со­
зданию мощного советского государства, к дружному отпору
немецким захватчикам, к безустанной проповеди мира и
разоружения.
Усилие нового руководства « по обновлению и преобразо­
ванию всех общественных отношений• объявлены « поистине
титаническими • ! (Хочется спросить - а в чем они конкретно
сказываются, и почему, если все так благополучно, нужны
такие нечеловеческие усилия?) Ка�ая наемная, лукавая рука,
пользуясь, вероятно, болезненным состоянием патриарха,
сочинила на казеннейшем языке это послание, позорящее
Церковь? Как могли все семь членов Синода поставить под
ним свою подпись? Как объяснить этот шаг назад, вразрез
с политикой гласности, с возникшей надеждой на возвраще­
ние Церкви более достойного и свободного существования?
Почему « Наука и религия • ( 1987, N2 11) говорит о
мучениках науки (причем подчеркивая, что истребление на­
чалось не в 1937, а в 1929 году), а «Журнал Московской
Патриархии• о мучениках веры малодушно молчит? Неужели
этот юбилейный год пройдет без того, чтобы Церковь от­
крыто, с амвона не вспомнила исповедников и мучеников,
благодаря которым она сегодня жива?

113

988-1988
'Т'ЫСячелетие крещения Руси не только и не просто памят­
.1 ная дата, как в прошлом году отпразднованное во Фран­
ции тысячелетие династии Капетингов. Это живая, животре­
пещущая история, приобретающая в наши дни особое, таин­
ственное значение. Оглядываясь назад, нельзя не изумляться,
как изумлялись киевляне второго поколения после Владимира
Святого, неисчислимым дарам, излившимся через принятие
христианства на русскую землю (что бы там ни говорили
вопреки современные историки-скептики). Нельз11 не изум­
ляться и дальше, сквозь века, сиянию русской святости: от
страстотерпцев Бориса и Глеба ДО новейших мучеников, от
св. Феодосия Печерского до о. Иоанна Кронштадтского, но
не менее и сиянию русской православной культуры от митр.
Илариона Киевского и Владимира Мономаха до о. Павла
Флоренского, Ахматовой и Солженицына. Россия с право­
сл�в·нем сроднилась, без него не мыслима, и даже великое
отступничество 17-го года и последующих десятилетий, ра­
ционально не объяснимое, эту связь окончательно порвать
так и не могло. Штурм небес бумерангом обратился на
землю, разорил ее, завалил трупами и глыбами мертвой
материи. Шла ночь, которая, казалось, •не ведает рассвета » .
Но сквозь тьму, из-под глыб обвала не переставали разда­
ваться голоса, как в России, так и за рубежом, возвещая
высшую правду и вселяя надежду на будущее воскресение.
На грани юбилея, с какой-то стихийной, таинственной
силой (пусть и с разрешения властей!) прорвалась на стра­
ницах отечественной {советской!) печати мощная духовная
струя (что бы там ни говорили современники-скептики). В
первых номерах юбилейного года, в журнале, перешедшем с
полумиллионного тиража на полуторамиллионный, печатает­
ся один из крупнейших евангельских романов ХХ столетия;
там же огненные, пророческие стихи М. Волошина о русской
Голгофе; в •Вопросах литературы » публикуются соловецкие
письма священномученика Павла Флоренского и давняя
статья К. Чуковского о •последнем и единственном поэте
православия» А. Ахматовой; в «Социологических исследова­
ниях» (уж, казалось бы, они должны придерживаться мар­
ксистской ориентации) - софийные мысли того же о. Павла

114

Флоренского « о живой идее совокупной твари, она же Церковь» . Газета «Московские новости » зовет неверующую
часть населения финансово помержать восстановление Тол­
гского монастыря, недавно заодно с Оптиной возвращенного
Церкви. Богу, Господу, Богоматери постепенно возвращается
большая буква, упраздненная в 1922 году. Все чаще облича­
ется банкротство нового homo sovieticus, раздаются слова
покаяния, призывы вернуться к испытанным нравственно-ре­
лигиозным ценностям . . .
Н е стоим л и мы на пороге нового крещения России,
охватившего культурные слои населения, а в народных ма с­
са х никогда, собственно, и не прекращавшегося (за исклю­
чением 30-х годов, когда крещение было фа ктически невоз­
можным)? « Наука и религия » (1987, № 1 1) , чей тираж, в
отличие от « Нового мира » , стабилен, сообщила интересней­
шие данные о религиозной обрядности: в 1986 году было
крещено 775.00 0 душ (из них 90 ООО взрослых или детей
школьного возраста) - цифра внушительная, тем более, что
она занижена, так как учитывает лишь официально зареги­
стрированные крещения. В одной из статей второго выпуска
самиздатского журнала « Выбор» автор скорбит о внерели­
гиозных причинах, побуждающих часто неверующих родите­
лей крестить своих детей ( « чтобы был, как все » , говорят
одни; « чтобы не болел » , слышно от других). Но вряд ли в
988 году население, пошедшее по повелению Владимира
Святого креститься в днепровские воды, отдавало себе четкий
отчет в происходящем... Конечно, Киевская Русь кормилась
тогда от богатейшей византийской культуры, ныне же Со­
ветская Россия должна питаться от с амой себя, от завален­
ных глыбами своих вековых сокровищ. К тому же, христи­
анство в мире переживает сейчас, в отличие от Х века, не
расцвет, а упадок. А гла вное, новое иго, чуждое русскому
историческому бытию, еще далеко не преодолено.
В начале 30-х годов Г. П. Федотов первый заговорил о
новом крещении России как о непременном условии ее
восстановления. В юбилейные дни, с основаниями большими,
чем полвека н азад, будем вместе с Федотовым надеяться, что
« освобожденная от семи бесов Россия, как Магдалина,
вернется к ногам навсегда возлюбленного ею Христа » .

1 15

Е ЩЕ О Ю БИЛЕЕ

потухают огни российских и международных торжеств во

славу тысячелетнего крещения Руси, но свет, воссиявший
к юбилею, продолжает светить.
Ведь именно в 1988 году, по таинственной воле Провиде­
ния (а не только по расчету не всегда всесильных властей),
область духовной свободы расширилась, как никогда еще за
всю семидесятилетнюю историю советской власти.
Нэп сопровождали поголовное изгнание философов и
разнузданный штурм небес. О Сталине и Боге лучше всех
сказал Борис Слуцкий: он « Его »
пережег на уголь,
а потом из бездны в ын ул
и дал ему стол и угол.

Взбеленившийся Хрущев ни с того ни с сего решил
Церковь изничтожить, на чем и споткнулся. Впервые сегодня
в ходе общих послаблений Церковь, христианство - эти
источники духа - получили хотя бы формальное признание
и право на законное существование.
Возвращен Церкви уже не один только монастырь
он
же парадный административный центр, а два; три, четыре,
пять. Среди них два духовных сердца России, одно Киев­
ской Руси (Киево-Печерская лавра) , другое (Оптина пус­
тынь) - синодального, многими зря оболганного периода.
(И еще Толгский в Ярославле, скит на Валааме и, говорят,
монастырь в Тобольске.) Открываются духовные семинари·и
в Луцке, Жировицах, Новосибирске. И с церковной, и с
.гражданской стороны разработаны новые уст�вы и зако­
нодательства, не лишенные двусмысленности, но заметно
расширяющие жизнедеятельность Церкви. Кончено, как
будто, с доносительской практикой гражданской регистра­
ции крестин. Снят запрет с религиозных тем в советской
печати и даже на телевидении (передававшем пасхальную
заутреню и превосходный фильм « Храм » ). Верующие при­
гла ш аются в больницы обслуживать и утешать тяжелоболь­
ных, заброшенных государственным здравоохранением. Раз­
решен ввоз религиозной литературы. С недавнего времени
-

116

« Вестник * пропускается таможенниками. Библию можно
посылать по почте...
Кто бы мог помыслить о таких решительных переменах
хотя два года, хотя год тому назад? Но если нельзя им не
удивляться и не радоваться, то не следует и обольщаться.
На местах, особенно в глубинке, уполномоченные и прочие
функционеры не торопятся идти навстречу самым острым
нуждам верующих. По-прежнему в проекте нового граждан­
ского законодательства гарантируется « антирелигиозная про­
паганда » , а о свободе распространять религию сказано более
чем уклончиво. Даже в 1988 году « Журнал Московской
Патриархии * не поступил в открытую продажу или хотя бы
по подписке, оставаясь бюллетенем для сугубо внутреннего
употребления (то же самое можно сказать и о всей изда­
тельской деятельности Патриархии). Речи и действия возгла­
вителей Церкви, сформировавшихся в годы преследований и
застоя, отличаются поразительной бледностью и робостью.
Угол, отведенный Церкви, стал просторнее, краше, до­
ступнее, но все же это только угол. До некоторой степени,
и клир, и церковный на род как-то прижились в этом углу,
с годами ставшем уютнее. Нащупывается дорога, ведущая в
храм, но еще не открыта та, что из храма Ведет 8 мир. А
без выхода из храма, без посланничества в мир (ученики
Христа хотели, но не должны были оставаться на горе При
Фаворском свете), без миссионерства в прямом смысле,
проверяющего годность веры и ее орудий, без воздействия
на нравы, обычаи, культуру Церковь не достигает полноты.
Выхода из церкви не хочет госатеизм, вынужденный
согласиться на существование храма. Но не всегда его хотят
и те, кто уходит в храм, чтобы спастись от мира. А в
каком-то, не буквальном, конечно, смысле о Церкви можно
сказать то же, что апостол сказал о вере: « без дел она
мертва * .

117

К 70-ЛЕТИЮ
АЛЕК САНДРА СОЛЖЕНИЦЫНА
70-летие Солженицына чуть не совпало со стремительным
возвращением его творчества на р_одину. Долго, несмотря на
двухгодичную гласность, имя Солженицына оставалось под
запретом. Лишь поздней весной 1988 года под напором снизу
(или недосмотру сверху?) оно стало мелькать в печати, а
потом прозвучало с победной силой на страницах � Книжного
обозрения » . Вопреки перехвату писем и телеграмм, редакто­
ру « Нового мира » С. Залыгину удалось войти в контакт с
писателем и получить от него разрешение печатать его
произведения при условии, что « Новый мир » начнет с
подборки глав из « Архипелага ГУЛа г » . Условие это было
принято редакцией, на обложке 10-го номера дано объявле­
ние о скором печатании « произведений Солженицына » (без
упоминания точных названий), но прямым звонком из ЦК,
минуя редактора, сверстанный номер был остановлен, об­
ложка содрана и перенабрана.. . А 9 ноября последовал
окончательный (но, как всегда, телефонный) запрет печатать
что-либо Солженицына. Набор « Нобелевской лекции» , под­
готовленный в « Новом мире » к юбилею, был рассыпан. Коса
нашла на камень. Теленок опять оказался опасен дубу
Хоть и обидно, что опять на неопределенный срок ото­
двигается встреча между Россией и ее самым большим
писателем, да что писателем! - с ее совестью (впрочем,
одно от другого неотделимо: как наука, так и литература
без совести лишь гибель для души), но нельзя не видеть в
этом запрете высшей похвалы Солженицынскому слову. Даже
в эпоху гласности - в области литературы почти не знающей
границы - Солженицын не разрешен.
Большей чести Солженицын не мог ожидать к своему
юбилею: народная молва требует его реабилитации, права
читать его, приглашает в члены Мемориала жертв репрессий;
журналы наперебой стремятся его напечатать, а один даже
успевает тиснуть - как знаменательно! - призыв «Жить не
по лжи » , а сверху приходит очередной, приевшийся, но все
такой же действенный за 70 лет приказ: не разрешен!
Солженицыну запреты не страшны. Всей своей судьбой
он показал, что писателем он был и будет вопреки всему, и
..•

1 18

славе - а познал он ее дважды: и в хрущевскую оттепель
на родине, и в брежневский застой, за границей, - и
бесславию, в тиши рязанских просторов или в глуши вермон­
тских лесов...
К Солженицыну понятие « слишком поздно » , то и дело в
связи с тем или другим именем мелькающее в советской
печати, не применимо. Мешая автору « Архипелага ГУЛаг >)
испытывать сердца людей, власть наказывает лишний раз и
без того обкраденную Россию. . . наказывает и самое себя,
поскольку этим выдает, что жить не по лжи она не может.
Александру же Солженицыну, к 70-летию жизни и к
приближающемуся 15-летию его изгнания, выразим благодар­
ность за то, что он являет нам сегодня, как и вчера, мерило
правды, и пожелаем много лет здоровья и писательского
труда.

МЕЖДУ РАДОСТЬЮ И СТРАХОМ
Оживут ли кости сии?
Пророк Иеремия

то,

что сейчас происходит в России и что можно назвать
стихийным прозрением, выпрямлением воль и сознаний,
после стольких лет « жизни по ЛЖИ >) и всеобщего, за редкими
исключениями, оцепенения и принижения, одновременно ра­
дует и страшит.
Прежде всего радует, что замутнение сознания оказалось
поверхностным, что навязанная « сверхреальносты) если и
расколола умы, то ими не завладела. А ведь казалось, что
Россия и впрямь, несмотря на Солженицына и несколько
десятков жертвенных правдолюбов, безнадежно, бесповорот­
но омертвела.
Не покорилась Польша, высвобождались с разным успе­
хом Венгрия, Чехословакия, сдвинулась таинственная китай­
ская глыба, а Россия продолжала костенеть. И вдруг, как
бы нагоняя утраченное время, очнулась, встрепенулась, за­
клокотала и сквозь партийно-бюрократическую непроницае­
мую толщу пробилась почти что к правде, по крайней мере
в оценке настоящего дня.
Банкротство, которое констатируется всеми, от близких
помощников Горбачева (Абалкин, Ю. Афанасьев), до смелых

119

публицистов (Стреляный, Карякин, Золотусский и др.), пока
что приписывается Сталину, но до логическо го заключения
о полной не годности идеоло гии, породившей систему, оста­
ется один шаг , еще не разрешенный, но уже некоторыми
намеченный. Так или иначе, рано или поздно, этот ш а г
неизбежен.
Тяжелобольной не может себя вести, как здоровый, не
подвер гая себя смертельной опасности. Сегодня он осознал
свое состояние и этим отсрочил гибель и сохранил шанс на
выздоровление.
Страшит не столько возврат к старому ослеплению, по­
жалуй, уже и невозможный, сколько « бесперспективность »
увиденно го. Мнимовеликая держава, распространившаяся бы­
Ло по всему земному шару, претендовавшая в обозримом
будущем на мировое первенство (до гоним Америку! ), вдруг
отскочила, по целому ряду параметров, на тридевятое место,
осознает себя внезапно третьим миром с безнадежно отста­
лой экономикой, с эколог ическими тупиками, с рекордной
детской смертностью, с повсеместным моральным растлением...
Увидеть это - было неотложной необходимостью. Но
знание недостаточно: двойной ужас перед не вмещающимися
в здравый рассудок злодеяниями вчерашнего дня, перед
зияющим завтрашним днем - а что будет завтра с Россией,
и не только в политическом смысле, никто не знает рождает отчаяние, общественную депрессивность, всякие ухо­
ды от реальности - в наркотики и алко голь, в прельщение
Западом или в завороженность собственным прошлым, иног­
да даже в религиозные дурманы...
Но именно поскольку положение почти что безнадежное,
спасение, как ярко пишет в этом номере В. Сендеров, если
придет, то неминуемо через христианство, как уже не раз
бывало в истории России. Но только деятельное, цельное
христианство, не гнушающееся миром, но возделывающее е го,
несущее людям уверение в сущем и надежду на е го преоб­
ражение, творчески свободное, а не цепляющееся за букву
закона, способно вернуть жизнь стране.
Такое христианство предпола гает упорное, аскетическое,
жертвенное усилие каждо г о над самим собой и вокру г себя.
Тщетно взывать к недавнему сонму мучеников за веру, если
свою веру не претворять в жизнь. Бесполезно упрекать дру гих
(епископов в ч а стности) за недостаточность христианской

120

активности. Столько же, а может быть и во много раз больше
зависит от каждого члена Церкви, каково бы ни было его
положение.
Расширение свободы в исповедании христианства откры­
вает новую и , пожалуй , саму ответственную страницу в
русской духовной судьбе: от того, как будет пройдено это
испытание полусвободой каждым в отдельности и всей Цер­
ковью в совокупности , зависит быть или не быть России.

« В ТОТ ЧА С, КАК Р УШАТ СЯ МИРЫ

на

. . .

»

международном парижском симпозиуме, посвященном
столетию Ахматовой, была показана потрясающая доку­
ментальная картина (режиссер С. Аранович) - « Личное дело
Ахматовой » : на фоне апокалипсических событий рушились с
грохотом храмы , осквернялись святыни, уничтожались тыся­
чи и тысячи людей , СN!енялись звероподобные или клоунооб­
разные вожди . И , вопреки грохоту разрушаемых с бесов­
ским остервенением миров , раздавался , в почти уже не
слышимой тишине, чистый голос поэта, « один все победив­
ший звук » .
Н о и парижская юбилейная встреча , хотя ахматовский дух
и придал ей оттенок надмирности, проходила под грохот
исторических событий, равных которым, пожалуй, не было
со второй мировой войны: в наши дни, в эти дни, по
пророческому слову Розанова, с буквальной точностью оп­
ределившего сроки - « в третьем-четвертом поколении » ,
валится само собой, без толчка извне, « с чертами ослиного
в себе » , так и не выстроившееся « новое здание» . Развал
охватил обе коммунистические сверхдержавы , но неожиданно
в двух диалектически не сходных направлениях. Начавший,
казалось бы, разумно с экономических преобразований, обес, печивших населению прожиточный минимум, Китай столк­
нулся со стихийным « духовным >) бунтом: население, молодое
поколение, не хочет довольствоваться куском колбасы, но
требует настоящей полной свободы. Разумные люди, опира­
ясь на выкладки о китайском характере, о материалистиче­
ской основе коммунизма, о вековой восточной мудрости ,
предрекали медленную, но мирную эволюцию , - а потекли
потоки крови, и уже не чужие , а свои танки давили своих
безоружных братьев.
.

.

121
В России разложение системы (или, если у годно, ее
подновление), может быть, и н еразумно , нач алось с духа, со
стихийно го стремле ния «жить » наконе ц « не по лжи » ... По
мер е то го, как оч ища ется и растет сознание , экономика
катится неуклонно в пропасть , что , в свою о чер едь, ч р евато
голод ными бунтами. Разумные наблюдатели неустанно повто­
ряли об исконной не способности р усских к демокра тии ,
предсказывали брато убийств е нную ре зню. Помимо рз скр епо­
стивш ейся печ ати , возникла в России парл а ме нтская трибуна
(пусть , как в опе редивш е й всех Польш е, с подавляющим
большинством п а рти й ных , н е демократия , конеч но , а какой­
то первый наме к на н ее ) , и с н ее разда ются р еч и , о которых
два-три года назад и подумать было не возможно.
История сове ршает на наших глазах кру той поворот р уля.
Круше ние « ново го здания >} в третье м-четвертом поколении
на чалось. Оно грозно (конвульсии умирающе й всемирной
утопии страшны), но оно неотвратимо и н еобратимо.
Доспех тяжел, как перед боем,
Теперь твой час настал. Молись!

К ПРОСЛАВЛЕНИЮ
ПАТРИАРХА ТИХОНА
И

се - с6ет Вознесен на сВещтщу. Краткий и тихий
сВет Великомуt1еника струится по Всему миру.

Прот. Сергий Булгаков. 1923

впротиворечивых процессах, охвативших Россию, - расши­

р е ние гласности до почти полной свободы мне ний при
почти не изме не нных политико-экономиче ских поработитель­
нъrх структурах - выделяются события д уховно-мистическо го
порядка, затраг ивающи е глубинные слои ру сской истории.
К таким событиям следует отнести торжестве нно е про­
славле ние патриарха Тихона в стенах Успенско го Кремл е в­
ского собора, о чем и помыслить было трудно е ще полгода
тому назад. Возв еде нный в дни всероссийской смуты на
восстановленную патриаршую кафедру народным избрани ем
(снач ала на Московскую кафедр у , а затем Собором в ка че­
стве одно го из тре х кандидатов в патриархи) и изволе ни ем
Ду ха Свято го ( чер е з голосование народа и жр еби й) , патриарх

122
Тихон
воплощение самых светлых черт святительского
служения. Народный по своему происхождению и складу, но
опиравшийся на высшие сЛои церковной интеллигенции (кн.
Е. Трубецкой, С. Булгаков), стойкий в православии, но
открытый ко всему творчески новому, стоявший неизменно
н а д политикой, не искавший ничего для себя, готовый
ради спасения Церкви запятнать свою ризу, « смиренник
царственный » , исповедник веры и мученик совести, патриарх
Тихон пользовался как при жизни, так и по кончине
всеобщим уважением и почитанием (за исключением обнов­
ленцев, его низложивших)*.
Можно пожалеть, что одновременно с Тихоном осторож­
ное руководство Р:-сской Православной Церкви решило ка­
нонизировать и п':. l'вого по времени, скромнейшего патриарха
Иова, правда ·.·оже низложенного в конце жизни польской
партией, но мало замеченного и историей, и Церковью. То,
что должно было стать (и вопреки всему станет) пророческим
словом, обr�щенным к сегодня шнему дню, предваряющим
прославле1-"�е сонма исповедников и мучеников, во главе
которых �-r·оит святитель Тихон, превратилось в историче­
скую законимерность... И тем не менее, даже приглушенное
ретроспектип:-юстью, прославление Тихона, десятилетиями
заклейменного всеми бранными словами безбожной пропа­
ганды, без сомнения важная веха. в оздоровлении и укреп­
лении Церкви, а через нее и всей страны.

К ОБРЕТЕНИЮ ОСТАНКОВ
ЦАРС К ОЙ СЕМЬИ
ггrаким же мистическим событием следует признать обрете­
.1 ние останков замученных государя Николая П, его семьи
и приближенных. По первым газетным сообщениям могло
показаться, что это событие носит характер не совсем
здоровой сенсации, но вскоре стали очевидны не только
подлинность самого факта, но как будто и искренность
намерений тех, кто в этом обретении участвовал. Нахождение
останков царской семьи, считавшихся уничтоженными, в дни,

*

См. подборку материалов о патриархе Тихоне, в связи в 50-летием со
дня его смерти: Вестник РХД, № 115.

123
когда Россия мучительно выкарабкивается из бездны, в
которую ее ввергла революция, - не простая случайность.
Русская духовная история началась с безвинных � политиче­
ских» жертв, свв. Бориса и Глеба, ее почти что 1000-летнее
существование ознаменовалось подобным избиением невин­
ны,х (царевича Алексея, великих княжон). Если царь и
императрица в историческом плане несут вместе со всей
Россией (да и со всем миром!) долю ответственности за
роковой исход русской истории, то добровольное отречение
от престола и екатеринбургская тра гедия эту вину искупили
и омыли.
Но за обретением останков не последовало никаких ре­
шений и действий отнdсительно их достойно го погребения.
И русская Церковь, и самая широкая общественность долж­
ны возвысить голос, чтобы останки царской семьи были по
христианскому обряду преданы вновь земле там, где были
найдены, - не под звуки военных маршей и патриотических
гимнов, а под пение панихидное, в тишине уральских лесов
и болот.
Есть все основания думать, что народная тропа к такой
далекой могиле-часовне не зарастет, и в будущем, если
изволится народу Божьему и Духу Святому, царские муче­
ники войдут в бесчисленный сонм русских святых ХХ сто­
летия, подобно тому, как свв. Борис и Глеб на заре русской
истории положили ему начало.
И как не были - что бы ни говорили современные
историки - свв. Борис и Глеб прежде всего ставленниками
княжеской партии, ратовавшей за свое укрепление, а избран­
никами русского народа, так и останки царской семьи не
должны стать знаменем каких-то смутных политических
страстей и партий. И дети святого Владимира, не присту­
пившие к власти, и Николай П, совлекший ее с себя
добровольно, и е го невинные дети - образы христианского
кенозиса, � рабьего Христова зрака » , к которому от века
прильнула русская душа и которым она, несмотря на падения
и отпадения, до сего дня живится и освящается.

124

ПАМЯТИ А. Д. САХАРОВА
В 6С'fЖJ й памяти будет
npa6eimuк.
Пс. Ш

1 5 7-й номер « Вестника » находился уже в печати, когда
пришла скорбная весть о кончине - после конечной схватки
с сильными мира сего - строителя атомной бомбы и
Нобелевского лауреата мира, Андрея Дмитриевича Сахарова.
Читатели простят невольно запоздалый отклик: ведь, умирая,
Са ха ров завещал нам свой образ и свои дела не на один
день, а на годы, если не на века.
История удержит, что после страшнейшего из всех обще­
ственных провалов, уже « на возврате дыхания и свободы » ,
России были даны двое, два столпа, два рыцаря, столь же
близких, сколь и не похожих, и именно в силу разнородности
столь необходимых оба: писатель-пророк, воспевающий, но
и бичующий, крепкий земле, но и обращенный к небу, - и
ученый-праведник, отказа вшийся от науки, от привилегий, от
свободы, от здоровья ради правды и справедливости, ради
служения ближнему, кто бы этот ближний ни был: русски� ,
еврей, ПОЛЯК или курд;
В своем подвижническом служении оста ваясь до конца
гуманистом-агностиком, А. Сахаров явил всем, и христианам
в первую очередь, правду гуманизма, слишком часто отбра­
сываемую или незаслуженно презираемую во· имя ложно
понятых и однобоко воспринятых истин. Как часто мы,
верящие во всеукрепляющую силу Божию, своей тени боимся!
Ка к часто мы, ожидающие Второго Пришествия, а за ним
вечного блаженства, не желаем поступиться самым малым в
здешней жизни!
Конечно, гуманизм гума низму рознь. Безбожный гума­
низм, обожествляющий человека, неизбежно вырождается,
как показали Достоевский и ХХ век, в свое обратное, в
а нтропофагию. Агностический гуманизм, питающийся, ч асто
бессознательно, от религиозных корней и ста вящий себе
целью смиренное служение обездоленному человечеству, не­
сет с ам в себе ценность, но, к тому же, взыва ет и к совести
каждого, в ч астности тех, кто забывает иной раз о первен-

125

ствующей над всем (и уж разумеется над правотой) заповеди
любви к ближнему.
Андрей Дмитриевич Сахаров в своих выступлениях никог­
да не касался философских, а тем более религиозных пред­
метов. Посмертно опубликованные воспоминания подтверди­
ли долго бродивший слух, что по отцу Сахаров принадлежал
к священническому роду: правда, не дед, а лишь прадед его
был священником. Но воспоминания говорят о большем: мать
Сахарова была убежденно верующая и до 13 лет (до 1934
года) Андрей жил в религиозной атмосфере, часто ходил в
церковь, говел, причащался. Происхождение - из духовного
звания - в какой-то мере позволяло понять хrистианский
облик и исконную русскость этого « советского » ученого­
правдолюбца. Теперь можно утверждать смело: хотя Сахаров
под влиянием новой среды и к огорчению матери перестал
считать себя верующим (все же не мысля мироздания без
высшего существа), его гуманизм имеет непосредственно
христианские корни.
Не все высказывания А. Сахарова равноценны, не все его
действия были безошибочны, но как ничтожны эти челове­
ческие недостаточности перед светлым образом, им всему
миру явленным: мужества и смирения, стойкости и чистоты,
и даже больше - некоей кенотической лучезарности.
У нас есть кем гордиться, есть кого с благодарностью
вспоминать, есть у кого смиренно учиться.

[ВОЗРОЖДЕНИЕ ЦЕРКВИ]

факт

возрождения и оздоровления Православной Церкви
в России налицо: первая с 1917 года литургия в Успен­
ском кремлевском соборе, первый крестный ход через всю
Москву, слово патриарха Алексия на паперти Вознесенской
церкви, где венчался Пушкин, о единстве двух культур, до­
и послепетровской, красноречиво свидетельствуют о высво­
бождении Церкви из тисков государства.
Принятие нового закона в значительной мере закрепляет
независимость Церкви. Но даже не эти символические тор­
жества и не законодательные акты важны: важно то, что
десятками возвращаются храмы и монастыри, что при них
организуются школы, библиотеки, богадельни и другие дела

126
милосердия; что доступ ко Христу впервые за 72 года открыт
детям и подросткам.
И этот благословенный, чудодейственный, поворотный
момент в истории Русского Православия, вместо того, чтобы
возрадоваться о милости Божьей и возблагодарить за нее,
некоторые, и, увы, не только инославные, но и свои хотят
использовать, чтобы внести раздор и раскол на русской
земле.
Мы не будем здесь говорить о попытках Рима - извечных,
начиная с крестоносцев XIII века и кончая орденом иезуитов
в ХХ - распространить свое влияние, а если можно и власть
на Россию; не будем говорить о трудном украинском вопросе,
где национальные чувства слишком часто перевешивают цер­
ковные соображения, но о том, что нас, православных на
Западе, близко касается.
В Соборном послании епИскопы Зарубежного Синода
объявляют без обиняков, что они « не только могут, но и
должны » образовать свою юрисдикцию на территории поме­
стной русской Церкви. И это не просто намерение: известно,
что они при посещении России рукополагают клириков,
принимают под свой омофор недовольных священников и их
приходы (в Суздале и Омске).
Эту раскольничью деятельность послание карловацких
епископов обосновывает на грубой исторической неправде
и на богословском наивнейшем или умышленном заблуж­
дении.
Исторически неверно, что в кровавые годы гонения боль­
шинство клириков и церковного народа не признало митр.
Сергия (за что пострадало), в то время как меньшинство,
идя на соглашение с безбожной властью, пользовалось не­
прикосновенностью и всяческими благами. Не признававшие
митр. Сергия, кто за декларацию 1927 года, кто за учреж­
дение Синода, кто за перемещение епископов, оставались
сравнительно немногочисленны, а «сергианскdе » большинст­
во пострадало от преследований в не меньшей мере, чем те,
кто был с ним не согласен.
Историческая неправда не так страшна, ибо это всего
лишь ошибка или натяжка, и, в конце-то концов, дело не в
большинстве. Страшнее богословское заблуждение, ибо оно
касается самой сути Церкви. Послание уверяет, что в Пат­
риаршей Церкви благодать существует только в меру искрен­
ности священников (о иерархах не упоминается, вероятно,

127
они и при искренности неблагодатны). Подчинение благодати
субъективному состоянию священнослужителя коренным об­
разом противоречит православному учению о таинствах:
такой подход либо приводит к абсурду (кто будет судить об
искренности собрата), либо к крайнему протестантизму, где
нет священноначалия, а только личности, наделенные инди­
видуальными харизмами. Считать, что Русская Православная
Церковь неблаrодатна, есть хула на Духа Святого (поэтому,
может быть, послание этого прямо не говорит, а лишь
подразумевает). А если она благодатна, то учинять на ее
территории раскол есть величайший грех.
Хочется остеречь зарубежных карловацких епископов от
дальнейших непоправимых шагов или слов. Остерегайтесь
оценивать чистоту чужих риз. Вспомните собственный недав­
ний путь. Беспристрастный историк отметит, что в эмиграции
основная ответственность за раскол 1923-1926 годов лежала
на Архиерейском Карловацком Синоде: достаточно было не
ущемлять наизаконнейших прав митр. Евлогия, полученных
им непоср,едственно, от св. патриарха Тихона, чтобы избежать
пагубного разделения. Беспристрастный историк отметит,
что, притязая на права автокефальной церкви, Карловацкий
Синод укрепил раскол в греческой церкви, восстановив
старостильникам иерархию (что бумерангом обернулось про­
тив Синода, ибо наиболее крайние или гнилые элементы
переходят теперь из Карловацкой юрисдикции к грекам-ста­
ростильникам!). Беспристрастный историк отметит, что после
войны ни один епископ, ни один клирик Карловацкой юрис­
дикции (такие, в частности, ее столпы, как еп. Нестор
Анисимов, митр. Серафим Лукьянов, архиеп. Серафим Собо­
лев и др.), попав в сферу советского влияния, не удалился
на покой или в катакомбы; все они без исключения преспо­
койно вошли в состав Московской Патриархии или сотруд­
ничали с ней...
Мнить себя единым раздаятелем благодати во всем пра­
вославном мире есть чудовищная претензия и пагубное са­
моослепление. Если Карловацкий Синод утвердится в этом
горделивом заблуждении, он, уже de facto отъединенный от
Вселенской Церкви, рискует отпасть от нее уже не временно,
а навсегда. Да не будет!
Возрождающееся Православие в России нуждается в по­
мощи всего зарубежья. И карловацкая ветвь могла бы
принять в этой помощи деятельное и творческое участие,

128
если бы не противопоставляла свою мнимую чистоту много­
страдальной Церкви в России, 70 лет гонимой, после войны
оседланной, затем вновь гонимой и униженной, но, видит
Бог, не сломленной и воскресающей к новой жизни.

[ЦЕРКОВЬ И ГЛАСНОСТЬ ]

применение грубой силы в Литве внезапно отрезвило всех,

кто уже начал надеяться, ·что разложение семидесятилет­
ней советской системы будет идти плавно и бескровно.
Однако не следует предаваться излишним страхам и систе­
матическому пессимизму. Аналогии с Будапештом и Прагой,
хотя и напрашиваются, но относительны. К •тому» прошло­
му возврата уже не будет. Стоит только сравнить горстку
•отчаянных» , вышедших на Красную площадь в 1968 году,
с теми десятками, если не сотнями тысяч, что на улицах
Москвы, Петербурга и других городов высказали солидар­
ность с литовскими братьями. Слишком многим стало ясно,
что литовский погром угрожает не только законным стрем­
лениям литовцев к независимости, но и самой России, ее
самостоянию и внутренней свободе.
Особо радует и утешает, как твердо и смело отнеслась к
литовским событиям Русская Православная Церковь на всех
сrупенях: в самой Литве, устами популярнейшего теперь там
архиепископа Хризостома или 24-летнего иеромонаха Илла­
риона, настоятеля Каунасского собора, призвавших русских
солдат не повиноватьс.1 бесчеловечным приказам; но и на
верхах, в центре: патр�рх Алексий в обращении, напечатан­
ном в •Известиях » , недвусмысленно осудил военное вмеша­
тельство в Литву, как •политическую ошибку, а с христиан­
ской точки зрения, как грех » .
Эти выступления подтверждают, что Русская Церковь за
два-три года гласности (начавшиеся для нее лишь в 1988 году)
уже успела обрести независимость по отношению к государ­
ству. (Что не означает безошибочности отдельных высказы­
ваний и действий.) Тем самым беспредметной, ничем не
оправданной и потому вдвойне греховной представляется
раскольничья деятельность Ка рловацкого Синода, считающе­
го Московскую Церковь ущербной, чуть ли не безблагодатной
за ее подчинение безбожной власти.

1 29

Но и в западной печати, в частности, на основании
сообщения о том, что патриарх Алексий в начале января (до
литовских событий} дал свою подпись под воззванием пяти­
десяти трех депутатов в пользу усиления горбачевской вла­
сти, начали ополчаться на Русскую Церковь недоброжела­
тельные и высокомерные судьи, упрекая ее в тесном союзе,
ради материальных благ, с нарождающейся партийной дик­
татуро й .
Как объяснить эти поспешные (воззвание пятидесяти трех
Патриарх как будто даже и не подписывал, а высказывани­
ями о Литве как бы его опроверг) и огульные (подпись
Патриарха под мирским документом не связывает всей Цер­
кви) обвинени:я? « Гордый взор иноплеменный » по-прежнему
не хочет, а, вернее всего, не может понять кенотический
путь православной Церкви, не обладающей ни духовной
непогрешимостью, ни материальной мощью, ни политической
властью, к тому же претерпевшей самые страшные гонения,
какие были во всей мировой истории.
Православие - « нищая религия >) , как некогда выразился
о ней поэт Б. Поплавский, в буквальном смысле убогая, и
не потому ли оно чище, полнее, святее славит Бога? Когда-то
французский писатель Жорж Бернанос сказал о Спасителе:
«Христос занял настолько последнее место в мире, что это
место никто у него отнять не мог >) . Не применимы ли эти
слова и к Его, Христовой, православной Церкви, в которой
«тайно светит » смиренная нагота смиреннейшей из религий?

« Е СЛИ Г ОСПОДЬ
НЕ СОЗИЖДЕТ ДОМА

советский

. . .

»

режим наглядно доказал гибельность атеизма ,
атеократии, власти без Бога и против Бога: здание, им
задуманное, не выстроилось и даже не торчит, по удачному
выражению Мандельштама* , « пустячком пирамид » (там ведь
была религиозная идея}, а выглядит жалкими развалинами.
* Украшался отборной со6ачиной

Египтян госу,а.арственный стыд Мертвецов наделял всякой всячино й И торчит пу стячком пирамид.
1937

130

По слову псалмопевца: « Если Господь не созиждет дома,
напрасно трудятся строящие его » . Дом - по-гречески ойкос
(эко), в арматуре своей он - экономика, и с не меньшей
очевидностью советский режим доказал противоестествен­
ность и гибельность марксистских экономических догм, по­
следовательного и систематического социализма. Богатейшая
страна доведена за 70 лет до африканской нищеты (впрочем,
двух лет умеренного социализма во Франции в 1981-1983
годах было достаточно, чтобы опустошить государственную
казну). Теперь уж никто не спорит о преимуществах рыноч­
ной экономики, то есть попросту говоря, « капитализма » ,
хотя ложная стыдливость не позволяет некоторым произно­
сить это, все еще одиозное, слово... Вопрос только в том,
как - технически - к нему перейти ...
Трудно однозначно определить отношение христианства к
экономике. Христианское участие в построении здешнего
дома одновременно и действенно, и ограниченно: христиан­
ское домостроительствр шире и выше земного, его перспек­
тива метаисторична, отчего ни с одной, даже самой удов­
летворительной политической или экономической системой
оно не может и не должно отожествляться.
Капитализм зародился в христианских странах, на почве
христианской философии хозяйства, возделывания земли,
личностного начала. Мощными двигателями рынка и накоп­
ления были религиозные меньшинства, протестанты на Запа­
де, старообрядцы в России. Но из того же христианства, из
его пафоса справедливости и милосердия вышли и первые
социальные коррективы к раннему капитализму, пока они не
приобрели гибельного для себя и для общества антихристи­
анского направления и не превратились в безумное стремле­
ние спасти человека через экономику.
Антиномичность христианства - в мире, но не от мира выявляется на всех ступенях социально-экономического бы­
тия. О необходимости смягчать порой железные законы
экономики христиане свидетельствуют многообразно: грозны­
ми евангельскими предупреждениями, обращенными к бога­
тым, личным аскетическим подвигом нестяжания, примерным
хозяйствованием, внимательным к нуждам рабочего, иногда
и тем и другим. Монастыри, основанные на обете бедности,
становились, как правило, богатейшими предприятиями. В
середине XIX века капиталист С. Н. Мальцев ввел на своих

131

обширных литейных заводах в Брянской области восьмич а­
совой день. . .
Богатому, как связанному земными делами и подвержен­
ному любостяжанию, труднее, ч ем другим, войти в Царство
небесное. Но в Евангелии, в отлич ие от книжников и
фарисеев, ему не посылаются проклятия, и, как явствует из
Библии и как показывает этимология, богатый наравне с
убогим отме чен Богом. Апостол Павел свидетельствовал, что
умеет жить одинаково и в изобилии, и в недостатке (Фил.
IV, 1 2), а богатых призывал « не высоко думать о себе » ,
« уповать не на богатство неверное, но на Бога живого » ,
« богатеть добрыми делами » (Тим. VI, 1 7- 19).
Все возможно христианину, если только он стремится
исполнить « важней шее в законе: суд, милость и веру »
(Мф. XXIII, 23), памятуя, что истинное его сокровище на
небесах, которое ни моль, ни ржа не могут истребить.

РОСС ИЯ ВОСКРЕСЛА

ВМоскве

в августовские преображенские дни под пролив­
ньrм дождем произошло грандиозное событие: антиоктяб­
рьская революция! Безраздельной, семидесятилетней, безбож­
ной власти коммунистич еской партии, коммунизму, как та­
ковому, настал конец. Три-ч етыре года почти полной свободы
слова и совести оказались достаточ ны , чтобы одолеть мон­
стра, еще не так давно многим из нас казавшегося бессмер­
тным. В стране установилось двоевластие, сна ч ала в области
мысли, общественного мнения, затем конкретно, в политиче­
ских структурах, в самой ее сердцевине, в самом Кремле:
коммунистич еский центр с одной стороны, и российская
демократическая республика с другой ( не говоря о западных
периферийных республиках, оказавших свое благотворное
давление). Неизбежная конфронтация была налицо; она мог­
ла бы длиться, если бы не неожиданный для всех (на самом
деле запоздавший) спазм центральной коммунистич еской вла­
сти, ускоривший развязку. Как метко определил события
французский философ-публицист Андре Глюксман: « Сегод­
няшняя Москва - это слова Солженицына в действии » .
Сбывается, сбылось то, о ч ем так упорно, в теч ение трех
десятилетий возвещал одинокий писатель-пророк.

132

Коммунизм низвергнут. Отныне Россия возвращена самой
себе, она снова может жить в истории. В этом великая
заслуга Б. Ельцина, его советников и соратников и всего
·гого молодого - по возрасту или по духу - московского
народа, что стал на защиту России. И в свете свершившегося
получает свое оправдание благословение на власть, препо­
данное первому избраннику русского народа патриархом
Алексием II .
Пусть не скорбит никто о распаде нерушимого Союза
(лишь бы он не вылился в межусобные войны), о неизбежном
усилении хаоса. Выдавливание коммунизма из отравленного
им организма займет еще долгие годы. Трудности, опасности,
превратности - ничто перед двумя непреложными истори­
ческими фактами: как некогда Пан, мнимо великий комму­
низм умер. Россия начала свой многотрудный путь к воск­
ресению.

ПАМЯТ И
УШЕДШ И Х

ПАМЯТИ Ф. А . СТЕПУНА
(1884-1965)
ЗА МЕСЯЦ ДО СМЕРТИ...

мне выпало счастье побывать у Феодора Августовича всего

за месяц до его смерти. Впечатление, оставленное этим
посещением, столь сильно врезалось в память, что я позволю
себе поделиться им.
Я приехал в Мюнхен читать лекцию в Баварской Католи­
ческой Академии о гонениях на русскую Церковь. В тот же
самый день и час Ф. А. ч итал почти на ту же тему
балтийским студентам на другом конце города. И все же к
концу доклада я вдруг заметил в первом ряду знакомую по
давней мимолетной встрече фигуру Ф: А. Это неQжиданное
появление меня необычайно тронуло и наполнило чувством
глубокого уважения и восхищения: 8 1 год, а сколько жизни,
сколько простоты и щедрости, - после собственной лекции
пересечь весь город, чтобы приветствовать гостя из Парижа,
почти на полвека моложе его самого. А затем Ф. А. как-то
естественно, без особых приглашений увлек к себе на чашку
чая, несмотря на поздний час, небольшую группу русских
друзей, здесь собравшихся.
Ф. А. нас опередил. Когда мы вошли в теперь опустевшую
и никому не нужную квартиру, а тогда такую теплую и
живую, с ее фотографиями, книгами, большим портретом
Соловьева, Ф. А. уже накрывал на стол, расставлял чашки,
как заправская хозяйка, неторопливо хлопотал. Большой,
чуть грузный, с определенными чертами лица, умными,
немного грустными глазами, Ф. А. стоял посреди комнаты
и как-то светился изнутри светом человека, неущербно до­
шедшего до предела жизни...
Беседа полилась непринужденно - о том, о сем, но
главным образом о « безднах» , привлекавших Ф. А. загадоч­
ностью и роковым для России значением. Об эротических
безднах Вл. Соловьева, который, по мнению Ф. А., был не
столь благополучен, как его описывали Мочульский или
Зеньковский, о « срывах» Блока, Белого, даже Вячеслава

136
Иванова, и, наконец, о той главной « бездне » , соединившей
нас в М юнхене, о бездне греха, провиденной Достоевским и
отверзшейся в России ХХ столетия. А рядом с хождением
по безднам - мысль о них доставляла Ф. А. некоторое
упоение - вспоминаю, с какой теплотой и сердечностью Ф.
А. говорил о неприхотливых мюнхенских буднях, о скудной,
но в своей основе самой существенной церковно-приходской
жизни, о смиренном эмигрантском быте... « Бездны и быт» в этих двух полярных мироощущениях был весь Ф. А., как,
может быть, и вся прошлая Россия.
Не раз мы подходили к полкам, перебирая заветные книги:
« Столп » Флоренского, переписку Белого с Блоком со зна­
менательной фотографией: Сережа Соловьев и Белый в
щегольском платье за столом, на котором лежит Библия, и
рядом с ней портреты Любови Дмитриевны и Вл. Соловье­
ва - опять непонятные русские бездны и соблазны. Одну
книгу - любимую - Ф. А. не сразу узнал по немому
корешку и тихо произнес: « Значит, скоро умру » .
А жил он, п о крайней мере для внешних, полной жизнью.
Тайком от доктора ездил верхом, собирался в Париж, имел
уже ангажементы на лето; но в том внутреннем свете,
который из него непрерывно излучался и так согревал, мне и тогда показалось - было уже что-то потустороннее.
Прощаясь с Ф. А., я с полной искренностью сказал ему
слова, которые могли прозвучать как вежливая лесть: «Для
одной встречи с вами стоило приехать в Мюнхен» . А теперь
эти слова звучат во мне еще правдивее, и я с чувством
глубокой благодарности вспоминаю об этой встрече.

НА СМЕРТЬ АХМАТОВОЙ .
Ч то? Ч то? Уже? .. Не может быть! - Ko1W100!
И с8яточноzо неба бирюза,
И Все кругом блаженно и безгрешно . . .
А. Ахматова.
Трилисrнюс Московский.
1961-1963

vаким было небо в Москве, когда Ахматова « навсегда
!'-покинула город» , мы не знаем, но бирюзовым и запоздало
святочным было оно у нас в Париже, когда разлеталась
промелькнувшая накануне в вечерней газете весть о ее

137
смерти. «Что? Что? Уже? Не может быть! - Конечно! » повторял себе всякий, кто сколько-нибудь следил за литера­
турной жизнью последних лет, но особенно тот, кому в
Лондоне или в Париже всего несколько месяцев назад выпала
нечаянная радость видеть, слышать Ахматову.
Смерть Ахмато8ой .. Нужны не косноязычные слова, а
державинский стих, чтобы передать трагическое величие
этого события. Не только умолк « неповторимый голос » , до
последних дней вносивший в мир, вопреки « обреченному
телу » , тайную силу гармонии, с ним заверuiила свой круг и
вся неповторимая русская культура, просуществовав от пер­
вых песен Пушкина до последних песен Ахматовой ровно
полторщ:та лет. Конечно, были предтечи, будут и эпигоны,
но такой, какой она была, цельной, великой в своей чело­
вечности, русской культуре уже не бывать.
Поэтическое возрождение серебряного века имело разные
источники (Соловьев, Тютчев, французская поэзия), но точка
его завершения была одна: Пушкин. К Пушкину под конец
потянулись далекие от него символисты, с Пушкина начали
акмеисты, но ближе всех к Пушкину подошла Ахматова.
Пушкин и Ахматова - первое и последнее кольцо замкнув­
шейся золотой цепи русской поэтической речи.
От Пушкина у Ахматовой высшее чувство меры, целомуд­
рие слова, сжатость выражения. И - обостренная совесть.
От Достоевского ( « А Омской каторжанин все понял и на
всем поставил крест» ) психологическая осложненность и
философский пафос. От Иннокентия Анненского ( « А тот,
кого учителем считаю» ) утонченность современной чувстви­
тельности. Последняя великая представwгельница великой
русской дворянской культуры, Ахматова в себя всю эту
культуру вобрала и претворила в музыку.
Смерть Ахмато8ой... Завершение длинной, трагической
жизни, прошедшей через каторжные десятилетия ломки века,
травли, замалчивания, террора.
.

Меня, ка к реку,
С уровая эпоха повернула,
Мне по дменили жизнь.

Для многих Ахматова оставалась поэтом « Четок» и « Бе­
лой стаи » . Ее это огорчало, тяготило. « Прочтите нам, Анна
Андреевна , что-нибудь из « Четок» . « Зачем, - отвечала
она, - это вы и сами можете прочесть, да я так все это

138
не люблю � . Зато с какой силой, с каким вдохновением читала
она своим, ни на какой другой на свете не похожим,
глубинным голосом, поздние стихи. Совершенства, как вся­
кий большой поэт, Ахматова достигла сразу, с первых стихов
« Вечера » , и как всякий большой поэт, она возрастала от
совершенства к совершенству. « Тайны ремесла » , » Поэма без
героя » , « Реквие м >} , вся « Седьмая книга >} - вот вершины ее
позднего творчества. Сама Ахматова «лучшим >} , что она
написала, считала « Полночные стихи >} , небольшой цикл
волшебных стихов, на писанных в 1963 году. А сколько еще
неизданных, неуслышанных стихов!
При всей ее трагичности нельзя не видеть и законченности
в судьбе Ахматовой. Бурная слава в молодости, длинные
годы унижения и страдания, а последние два-три года все
растущее , уже не столько русское, сколько мировое призна­
ние*, две поездки за границу, приглашения, телеграммы:
« прямо, как пятьдесят лет назад >} .
И смерть в преклонном возрасте, но в полном расцвете
творческих сил.
Смерть Ахмато8ой... А всего восемь месяцев назад - я
сидел благоговейно перед ней, слушал ее живую речь,
заслушивался ее чтением, и по мере того как она говорила,
читала, комната наполнялась таинственной, божественной
гармонией . И сколько силы жизни было в ней! Какой ясный'
и твердый ум! Какая непреклонная, светлая совесть! Сколько
простоты... И прежде всего и больше всего, какая волшебная
музыка души и чувств!
.

.

А за проволокой колючей ,
В самом сердЦе тайги дремучей,
Я не знаю, который г од,
Ставший сказкой из страшной были,
Ставший горстью лагерной пыли,
М ой двой ник на допрос идет.
А потом он идет с допроса,
Двум посланцам девки безносой
Суждено охранять его ...
И я слышу даже отсюда Неужели это не чудо? *

Только жалкая трусливость и подлая расч етливость помешали Швед­
ской Академии присудить Ахматовой высшую награду.

139
Звуки голоса своего.
За тебя я заплатила
Чистоганом ,
Целых десять лет ходила
Под наганом.
Ни налево, н и направо
Не глядела,
А за мной худая слава
Шелестела!
« Ну скажите же что-нибудь » , - обратилась ко мне Анна
Андреевна, прочитав эту, еще не изданную строфу из по­
следней части « Поэмы без героя » .
Н о что можно сказать перед страданием, претворенным
в гармонию? Когда « все кругом блаженно и ,безгрешно » . . .

ПАМЯТИ КОРНЕЯ
ИВАНОВИЧА ЧУКОВСКОГО
(1882-1969)

русская

литература понесла большую утрату. 27 о ктября
1969 года, на 87-м году жизни, после продолжительной
болезни, умер известный детский писатель и литературный
критик Корней Иванович Чуковский. Журналист, знаток
английской литературы, переводчик Уолта Уитмана, кропот­
ливый исследователь и издатель творчества Некрасова, Кор­
ней Чуковский получил всер�сийскую славу благодаря де­
тским сказкам, написанным между 1917 ( « Крокодил » ) и 1 92 9
( « Айболит » ) годами. Н а « Мо йдодыре » , « Бармалее » , « Айбо­
лите » воспитывалось уже не одно поколение детей. Условия
сталинизма не могли не повлиять отрицательно даже на
детского писателя: « Сказки вызвали, - как вспоминает сам
автор, - жестокие нападки рапповцев, пролеткультцев, пе­
дагогов » . Почти все написанное Чуковским п осле 1930 года
по качеству и силе выражения значительно уступает его
более ранним произведениям.
Ниже мы печатаем небольшую главку из « Книги о б
Александре Блоке » , составленной еще при жизни поэта, но
вышедшей уже после его смерти, в 1 922 году. Эта книга,
плод тесной дружбы с А. Блоком - одно из лучших

140
произведений Чуковского-критика - никогда не переиздава­
лась, а все, что позже Чуковский писал о Блоке, сильно
страдает от оглядки на цензуру.
По имеющимся данным, Корней Чуковский был отзывчив
на чужую беду, и поскольку это было возможно, помогал
о пальным писателям. Читатель найдет здесь его искренний,
непосредственный отклик на смерть Анны Ахматовой. Нако­
нец, мы печатаем ряд неизданных писем К. Чуковского к
парижским детям. По ним можно судить о том необыкно­
венном даре общения с детьми, который Чуковский сохранил
до конца своих долгих дней. В автобиографии Чуковский
писал, .что « об щение с детьми - своими и чужими любимейший его отдых » . Нечто детское, простодушное и
глубоко-искреннее было и в самом Чуковском - « все-таки
очень хорошем писателе >� (В. Розанов) и несомненно добром
человеке современной России.

ПАМЯТИ ФРАНСУА МОРИЛКА
( 1885 - 1-IX-1970)

l сентября одновременно с известием о смерти Мориака мы

услышали по радио его голос, говоривший о последнем
часе. Это была запись, сделанная несколько лет назад, но в
это утро она звучала с особой силой. Предсмертный час (le
dernier guart d'heure) . То, чего о н так долго ждал, то, над
чем так много размышлял, сбылось. И где-то, между землей
и небом, его хриплый, замогильный голос вещал оставшимся
в живых: « ... Обыкновенно упрекают смерть, что мысль о ней
отравляет нам дни нашей жизни, а я обвиняю жизнь, что
она мешает нам думать о самом главном, о том часе, когда
Бог придет за нашей душой ... »
«Я обвиняю жизнь » . Мориак был ею избалован: он был
богат талантом, почестями, деньгами, днями. Все, казалось
бы, отвлекало его от самого главного, от Царствия, что не
от мира сего, о котором он неустанно твердил, вопреки
всему . . . В последние годы противоречие между « пышно­
стью » , « мишурою » света и евангельским законом стало
сглаживаться. Жизнь уходила, уже не так мешала .
. . . Я познакомился с ним в 1964 году, в связи с образова­
нием экуменического комитета, поставившего себе целью
обратить вю � мание общественности на преследования Церкви
..

141
в Советской России. Я должен был объяснить ему неотлож­
ность этого начинания. Не скрою, что я робел перед встре­
чей. Страх мой оказался напрасным. С первых же слов
контакт установился: разговор был непринужденный. Мориак
не давил собеседника, не монологировал, а, как романист,
умел наблюдать и выслушивать. К концу беседы он щедро
мне предложил обращаться к нему когда угодно.
Внешний его облик производил большое впечатление.
Высокий, стройный, худой, весь какой-то изящный, Мориак
поражал своей подвижностью, неутомимостью, молодостью.
Красивое лицо было значительно своей неправильностью:
длинный нос с горбинкой, прищур левого глаза , несколько
лукавая улыбка широкого рта. Хриплый голос придавал
особую серьезность всем его словам. Чем-то он мне напоми­
нал Бунина: то же барство, та же красивость, культивиро­
ванье внешнего эффекта, щеголеватость. Но Бунин был
неподвижно скульптурен, а Мориак весь в движении, напо­
минал скорее очертание, эскиз.
Мориак согласился возглавить Комитет с большой готов­
ностью. Он приходил на его рабочие собрания, воспротивил­
ся удалению из Комитета православных членов и с большой
твердостью напоминал о необходимости протянуть руку по­
мощи христианам в России.
Читателям « Вестника » хорошо известна блестящая речь,
произнесенная им на большом собрании, устроенном Коми­
тетом.
К России, к святой Руси (он любил употреблять это,
многим ненавистное словосоЧетание) у Мориака была особая
нежность.
Толстой и Достоевский были ему с самой молодости
ближе, чем французские писатели - более сухие.. . Позже
он прочел Чехова, Бердяева, Пастернака, « Реквием » Ахма­
товой и уже совсем недавно Солженицына. Одним из по­
следних выступлений в его жизни была поддержка кандида­
туры Солженицына на Нобелевскую премию.
Франция, Россия, тупики индустриальной культуры, жизнь,
смерть, религия - таковы были темы наших бесед. Не буду
их передавать подробно: обо всем этом Мориак неоднократно
писал в своем дневнике. Главное, к чему он возвращался, была
вера в Бога, в Церковь, в сил у сакраментальной жизни. Он
ежедневно приобщался Святых Тайн за ранней литургией в
соседнем, бенедиктинском монастыре. « В старости, когда

142
перестаешь грешить, - говорил он мне, - я имею в виду
большие, смертные грехи, это ежедневное общение с Госпо­
дом так легко дается и так померживает» .
Н а современный Запад, на католическую Церковь, соблаз­
нившуюся миром сим, он возлагал мало надежд. И все чаще
и чаще он обращал свой взор к христиа нам в России.
Помощь, которую он им оказал, была отчасти ими отплачена:
неугасимый огонь веры, сияющий в России, померживал и
подбодрял Мориа к а в последние, может быть, самые трудные
годы и месяцы его жизни.

ПИСАТЕЛЬ-ПРАВЕДНИК
(29-1-1881-28-1-1972)
Памяти Б. К. Зайцева

"\ рп ел последний видный участник блестящего русского
� ренессанса , последнее крупное имя дожива ющей русской

эмиграции, всеми признанная ее литературная слава, а,
главное, совесть. Всегда ка з алось, что редкое долголетие при
неущербленном здоровье было дано Борису Константиновичу
свыше неспроста , не только как личный дар, а в утешение
эмиграции. Пока с ней Борис Константинович, ей есть чем
гордиться, есть к кому прибегнуть, кем за щититься. И вот
дожил Борис Конста нтинович до того времени, когда эмиг­
рация не только подошла к последней черте, но и потеряла
в ка ком-то смысле свою обособленную raison d'�tre. Пис ате­
ли, живущие в России, ста ли печататься за границей, как у
себя, и среди них А. Солженицын стал совестью и славой
не только русского народа, но и всего мира.
Голос Б. К. За йцева был негромкий, но чистый. Когда-то
в один из его юбилеев П. К. Паскаль назвал его � тишай­
шим » . Прогреметь н а весь мир Борис Константинович не
мог. Но воплотить в себе лучшие качеств а русского человека
и писателя, стать символом для русской эмиграции, это более
скромное, но не малое призвание, было Борисом Констан­
тиновичем выполнено.
Он был примером честности и правдивости: за всю свою
полувековую эмигрантскую жизнь Борис Конста нтинович
никогда ни н а какие общественные компромиссы не

143
запятнал себя никакими, столь характерными для эмиграций,
ненужными выпадами или партийными ссорами. Бесстрастие
было в его характере, но коренилось оно глубже - в его
постоянной устремленности к духовным ценностям. Религи­
озен Борис Константинович был без надрыва и пафоса,
коренно, истово, и эта спокойная религиозность придавала
его тихим речам вкус и вес.
Благословенная старость (если не считать долгой и мучи­
тельной болезни жены, которую Борис Константинович пе­
ренес как подвижник, без малейшего ропота}: и седина его
почти не коснулась, и память не сдала, и талант не угас.
Восьмидесяти лет он написал прекрасную, едва ли не лучшую
свою повесть • Река времен � , достойную стать среди десяти
самых удачных русских повестей ХХ века. Еще недавно он
читал наизусть поразившее его предсмертное стихотворение
Н. Гумилева (напечатанное в • Вестнике � N2 98), о котором
написал последнюю свою статью, несколько недель тому
назад он справлял Рождество в движенческом Введенском
храме и уже совсем близко к роковому дню возглавил (до
двенадцати ночи} чествование Ф. Достоевского". Для боль­
шой речи у него уже не было сил. Он сказал несколько слов
в простоте, но, как написал мне в письме, • преклоньше
колени • . Так у ног • гиганта • закончился литературный путь
писателя-праведника, верно и честно служившего русскому
слову ни больше ни меньше как семь десятков лет*.

ПАМЯТИ Н . Б . КИШИЛОВА

(24-IX-1934, Раненбурz - 25-IX-1973, Амбуаз)
'Т'Р Удно выписывать трафаретные слова: памяти Н. Б. Ки­
.1 шило8а. Ведь только что он появился среди нас, из
Москвы, одним из первых вестников новой, третьей эмигра­
ции; как бы вчера выступал на съезде Движения с кратким,
но предельно искренним словом о духовном возрождении в
России... И вот не успели мы его узнать, как пришла весть
о его внезапной смерти. Впрочем, это неверно - • не
успели• . Как раз многие успели не только его узнать, но и
полюбить, привязаться к нему. Николай Борисович был весь
*

Первый рассжаз появЮ1ся в 1901 г. в газете • Курьер � .

1 44
открыт людям, шел к ним без задних мыслей, ради общения
и дружбы; вокруг него тут же образовался столь редкий в
нашей разобщенной среде, дружественный круг.
Николай Борисович был русский до мозга костей, без
малейшей примеси « советского » , будь то в манерах, в
говоре, уж тем более в образе мыслей. Казалось, он оли­
цетворял Россию: даровитый, но разбросанный, щедрый, но
беззащитный, добрый, но необузданный, безбрежный, как те
русские леса и реки, которые он так любил, глубоко рели­
гиозный, как та древняя русская культура, которой он
посвятил жизнь.
По специальности своей Н. Б. Кишилов был искусство­
вед-реставратор и работал в Третьяковской галерее. На
Парижской выставке русских икон ( 1968) посетители могли
видеть поразительного Спаса XIV века, открытого и расчи­
щенного Кишиловым в одну из экспедиций. В 1971 году под
его редакцией (совместно с А. Овчинниковым) вышел пре­
красный художественный альбом, посвященный псковской
живописи.
Но даровитость Кишилова была разносторонней. Он сам
писал иконы, причем старался пользоваться техническими
приемами древних мастеров и тщательно работ ал над
материалом; хорошо знал русскую литературу и сам в
молодости сочинял стихи; после ареста своего друга А.
Синявского залпом написал увлекательную повесть, заслужи­
вающую быть изданной. В 72-м номере « Вестника * ( 1965)
под псевдонимом Н. Смирнов появилась его небольшая, но
острая статья о любимейшем его поэте, О. Мандельштаме:
Кишилов был едва ли не первым « подсоветским человеком » ,
дерзнувшим сотрудничать в « Вестнике » . Но и во многих
других областях Кишилов был знатоком или умельцем: он
собрал на лентах редкие образцы древнерусского пения,
запечатлел в талантливых фильмах глухие места России.
Хотя, как видно из стихов, у него сложились особо-близ­
кие отношения со смертью, Кишилов был человеком жизни.
Но в этой жажде жизни, упоении ее многообразием не было
ничего языческого. Выше всего Кишилов ставил правду и
искал ее: выкорчевы:аание русской культуры; угашение духа
в России, несправедливость вызывали в нем негодование,
буквально выводили его из себя. Тяжело пережив осуждение
Синявского, Кишилов так и не оправился от этого удара.
Нелегко далось ему и решение эмигрировать:

145

Но и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне. . .
мог б ы о н повторить з а Блоком. На Западе люди ему
казались чопорными, необщительными: « что это ты, говорил он своему новому другу, - как француз, приходишь
раз в неделю » ; природа - куцей, отгороженной от человека.
Все же полюбил он Шартрский собор и привольные берега
Луары, напоминавшей ему русскую ширь.
На берегах Луары, близ старинного городка Амбуаз, куда
он неудержимо, по какому-то зову, отправился один на
рыбалку, и настиг его верховный час или, как он сам в
стихах сказал, « легкий, веселый путь » . . .

Не в чужие К{�ая купец,
на высокий погост жилец.

ПАМЯТИ МАТЕРИ БЛАНДИНЫ
( ОБОЛЕНСКОЙ)
(30-111-1897-21-Xll-1974)

21 декабря, после длительной и мучительной болезни (рак
спинного хребта), на 78-м году жизни скончалась мать
Бландина, в миру Александра Оболенская. Дочь известного
общественного деятеля, кн. Владимира Андреевича Оболен­
ского, мать Бландина вошла в семью РСХД с самого ее
возникновения и примкнула к тесному кругу приближенных
к о. Сергию Булгакову: встреча с ним определила всю ее
жизнь. Осенью 1937 года она приняла монашеский постриг
в лоне Покровской общины: Париж, Муазенэ, Бюсси ... В
последние годы мать Бландина вернулась в Муазенэ, где
самоотверженно ухаживала за умирающим о. Евфимием Вен­
дтом.
Мать Бландина была человеком особых качеств: а ристок­
ратическая простота сочеталась в ней с подлинной духовно­
стью, прикрытой тонким чувством юмора.
Всю свою жизнь она промечтала об особом монашеском
подвиге, отшельничестве, странничестве или об активном
служении обездоленным. Эмигрантские условия, да может
быть и недостаток волевого упора, не способствовали осу­
ществлению этих несколько романтич еских мечтаний. Но

146
обездоленные встречались всегда, а к ним мать Бландина
имела особое влечение, ощущая их даже не как равных, а
как своих, особо близких. . .
Затянувшуюся болезнь она переносила стойко, отражая
ее активностью. Весной 1 974 года посетила впервые после
многих лет весенний съезд РСХД, летом читала корректуру
статьи Солженицына « Образованщина » . Как стольких рус­
ских, литературный подвиг Солженицына вдохновлял ее,
давал силы надеяться и жить. Знала бы она, что по чистой
случайности сам Солженицын будет присутствовать на литии
·в девятый день ее кончины, в Покровском храме Бюсси . . .
Не забыть тем, кто ее знал, е е любви к природе и земле:
как еще на восьмом десятке, к удивлению местных жителей,
она бодро выезжала на тракторе возделывать монастырские
поля; как в сетке весело вынимала соты из ульев; ее легкой
поступи по огородным грядкам; ее тонкого юмора (необхо­
димого в духовной жизни: признание, что Дух больше всех
своих проявлений), не покинувшего ее даже в предсмертном
бреде; ее милующего сердца.
Не забыть и особой теплоты и светлости отпевания в
Троичном храме обители в Муазенэ, собственноручно вы­
строенном (на седьмом десятке!) по богословски продуман­
ному плану о. Евфимием и прекрасно расписанному лучшим
зарубежным иконописцем о. Григорием Кругом. В храме,
созданном двумя творцами-юродивыми, одного от богосло­
вия, другого от искусства, - пространственно далеко от
России, но по сути в самой ее сердцевине - и закончилось
духовное странствование матери Бландины, нисколько не
юродивой, но призывающей нас видеть в обездоленных людей, не обиженных обществом или природой, а особо
взысканных Богом.

МАТЬ ЕВДОКИЯ

(23.XI.1895-24. VI.1977)

на

82-м году жизни, после двухлетней мучительной болез­
ни, скончалась игуменья Евдокия, основательница и на­
стоятельница Покровской общины в Бюсси-ан-От.
По времени рождения мать Евдокия принадлежала к тому
поколению, которому было суждено или погибнуть от сып­
няка, испанки, в тюрьмах и лагерях, или остаться « незаме-

147
ченным » на задворках внутренней или внешней эмиграции,
или же стать свидетелем эпохи:

Меня , как реку,
Суровая эпоха повернула.
Мне подменили жизнь...
. . . Я не в свою, увы , м огилу лягу.
Эти строчки Ахматовой мать Евдокия могла бы с полным
правом применить и к себе,: и, как великая поэтесса, она
« сделала, пожалуй, все, что можно » , из того, что ей было
дано Богом и судьбой.
Екатерина Courtin , отец - француз, скептик-вольтерья­
нец, мать - русская, из генеральской семьи Борисоглебских,
росла в Ялте, «у самого моря » , в состоятельной семье,
баловницей родителей, друзей, казалось бы, и судьбы. До­
машнее обучение, няньки, мисс, поездки за границу, бонтон­
ное воспитание, в котором религия занимала третьестепенное
место: о ней вспоминали по большим праздникам, на Рож­
дество и на Пасху.
Позднее поступление в гимназию, где произошла во мно­
гом решающая встреча с законоучителем, о. Сергием Щуки­
ным: « Глядя на него, - любила она говорить, - мы
понимали, что христианство не мечта, а вполне реально
осуществляется в жизни » . Отец Сергий Щукин принадлежал
не к чиновничьему духовенству, а к тем смиренным священ­
никам сокровенного сердца, « теплым заступникам мира хо­
лодного » . Но в нем было и большее, диапазон его пастыр­
ского влияния был на редкость широк. Он был другом
Чехова, С. Булгакова, его высоко ценили А. Карташев и
патриарх Тихон, и вместе с тем он был народным священ­
ником, близким к прqстому люду и обездоленным. Постоян­
ное общение с умирающими от чахотки в Крыму не умалило
его радости приятия жизни, и главной его болью и заботой
было разобщение между Церковью и миром. В каком-то
смысле про него можно сказать, что он был « движенцем »
до возникновения Движения...
Вторая определяющая встреча уже по окончании гимназии
в годы разрухи - с молодым историком Мещеряковым,
дружившим с о. Сергием Булгаковым. В 1 920 году состоялся
их брак, а в 1922 году, по дороге в Москву, куда он ехал
рукополагаться в священники, Мещеряков заболел сыпняком

148
и умер. О последующих годах мать Евдокия рассказывала
как о времени отчаяния, метаний и мучительных поисков.
Поездки по тогда уже закрывавшимся монастырям (мать
Евдокия побывала и в О птиной) закончились в Крыму. В
Кизельташе небольшой женской обителью руководил отец
Софроний, человек строгой и святой жизни, хорошо знако­
мый с вековой традицией умного делания. Раньше туда же
поступила ее младшая и единственная сестра, ныне здравст­
вующая мать Дорофея*. В этой общине в 1927 году, когда
усиливались преследования и начиналась церковная смута,
мать Евдокия приняла тайный постриг. Ей, как и всем
монашествующим, предстоял путь исповедничества, если не
мученичества. В 1932 году мать Евдокию арестовали, но тут
помогло французское происхождение, вернее « законно е »
французское поманство, и вместо того чтобы отправиться
на восток, в ссылку или лагерь, всей семье разрешили
выехать во Францию. . .
А во Франции церковная жизнь находилась в бурном
расцвете. Порвав с Москвой, митрополит Евлогий нашел в
церковном народе опору для своей разносторонней пастыр­
ской деятельности: множились приходы, возникали миссио­
нерские движения, благословлялись самые смелые начинания.
Богословское творчество, вдохновляемое о. Сергием Булга­
ковым, находилось на высшей точке развития. Мать Евдокия,
знавшая о. Сергия еще по Крыму, естественно влилась в это
течение: участвовала в Булгаковских семинарах, в экумени­
ческих встречах, преподавала английский язык в Богослов­
ском институте, пыталась вместе с матерью Марией Скобцо­
вой создать монашескую общину. Однако темпераменты и
устремления матери Марии и матери Евдокии были слишком
различны. Мать Мария была целиком в социальной деятель­
ности, в отдаче себя ближнему, в несколько хаотическом
бурлении и кипении. Мать Евдокия мечтала о молитвенной,
духовной жизни, хотя и участвовала в этом своеобразном
« хождении в мир » : одним из ее послушаний или подвигов
было выискивать по моргам тела одиноких эмигрантов,
покончивших с собой или погибших в катастрофах, и устра­
ивать им христианское отпевание и погребение.

*

Возгл авляет старческий дом в Муазенэ (в 1977 г. - Прим. ред.).

149
В 1938 году мать Евдокия вместе с сестрой и двумя
другими новопостриженными монахинями, матерью Бланди­
ной (Оболенской) и матерью Феодосией (Соломянской), от­
делилась от � Православного дела » матери Марии и обосно­
валась в 50 километрах от Парижа на небольшом участке с
домом и курятниками. Жизнь была нищая, община маленькая
и равноправная, но уже тогда мать Евдокия « естественно »
ее возглавляла: природная величавость при полной простоте
и непомельной ласковости, твердый ум и волевой упор,
большая светская и богословская культура (от английских
романов и русской поэзии до Исаака Сириянина), абсолютная
уравновешенность и гармонический склад личности выделяли
ее среди других и заставляли признавать ее авторитет.
После войны подвернулась новая возможность найти под­
ходящее помещение для монастыря: известный профессор
права Борис Ельяшевич решил пожертвовать монахиням свой
поместительный � барский дом» в 150 километрах от Парижа,
на краю огромного леса От." В 1946 году туда переехали
мать Евдокия, мать Бландина, мать Феодосия (все трое
испытавшие глубокое влияние о. Сергия Булгакова и бережно
хранящие его заветы) и присоединившаяся к ним офранцу­
женная гречанка, человек совершенно другого склада, про­
стой народной веры... Это смешение интеллектуальных мо­
нахинь и простых, русских и не русских, выявило широту
стремлений матери Евдокии, ее глубокую церковность...
Сам переезд четырех монахинь в пустой и необорудован­
ный дом, без всяких средств, был актом веры... Не знаю,
рассчитывала ли на что-нибудь мать Евдокия, вообще расчет
не входил в ее отношение к жизни... Сокровенная ее мечта
состояла в том, чтобы положить основание женскому мона­
шеству, одновременно '1радиционному и открытому к миру,
в духе православной традиции, но приспособленному к се­
годняшнему дню, без узости и фанатизма, и, главное, без
филетизма, без национальных ограничений...
Постепенно община стала пополняться: в 1 9 5 0 году :к
ней присоединилась мать Ия (t 1977), человек большой
судьбы, прожившая до 1943 года в России, где она провела
много лет в тюрьме и ссылке за отстаивание церкви; мать
Сергия (t 1972) , истая монахиня Пюхтицкого монастыря,
мать Иоанна Баржанская (t 1977), достигшая в последние
годы поразительного просветления и бесстрастия. Гречанку
заменила англичанка, мать Мария, посвятившая себя вместе с

150
матерью Евдокией переводу всех богослужебных книг на
английский язык. . * Были и более простые мена.х ини, зани­
мавшиеся коровами, курами и т.д. Одно время община
достигала 14 человек.
С. И. Фудель, вспоминая о дореволюционных монастырях,
с грустью отмечал, что они были глухи к миру, жили своей
благополучной жизнью, не заботясь о нем: « М ир, - писал
он, - был слишком оставлею} .
Мне кажется, мать Евдокия чувствовала, что современное
мона шество не может пройти совершенно мимо мира, что
оно не только должно быть открытым к современной куль1:уре, но и как-то вобрать ее в себя. Помню, как-то она мне
сказала, что помимо традиционного правила ей очень много
дает в подготовлении к причастию. . . чтение Чехова! У всякого
другого такая фраза прозвучала бы дешевкой или диссонан­
сом, но у матери Евдокии, трезвой и собранной, совершенно
не склонной ни к каким новшествам, еще менее чудачествам,
это было выражением глубокой интуиции: не запирать мо­
нашество в раз и навсегда выработавшиеся в средневековье
формы, сохранить постоянную связь с реальной жизнью.
Всегда ли удавалось матери Евдокии это нелегкое сочета­
ние свободы и традиции, открытости к миру и верности
молитвенному подвигу? Бывали моменты, когда, казалось,
ритуализм (верность не о. Сергию Булгакову, Алексею Ме­
чеву, Сергию Щукину и другим духоносным священникам, а
буквальное следование настольной книге � правил» о. С. Бул­
гакова) снова брал верх или, наоборот, когда в стены ·
монастыря допускалось слишком много мирского, светского . . .
Но не н а м судить. « Удач а >} как таковая вообще не принад­
лежит этому миру: существенно устремление, усилие, откры­
вание новых путей . . . Так или иначе Покровская община единственный женский монастырь, созданный в эмиграции и
существующий уже более сорока лет. . .
С грустью наблюдала мать Евдокия отсутствие смены. Ей
так хотелось, чтобы община продолжала жить, хотелось
передать тот опыт, который был дан ей Богом через пре­
вратности судьбы.
.

*

Это, поистине, огрс>мный труд. Издается он сначала типографией
монастыря, а затем, после тщательной проверки, английским издатель­
ством Faber and Faber.

151

Последние годы она много болела, мало выходила из
комнаты. Два года назад злополучный грипп окончательно
подкосил ее силы. И тем не менее, хотя годы и болезни не
всегда позволяли узнать прежнюю мать Евдокию, такую
жизнеутверждающую, деятельную и веселую, те, кто видел
ее в первый раз, не могли не поразиться ее качествам:
твердости и ласковости, высокому уму, соединению юмора
и серьезности, какой-то природной мягкой властности, кото­
рые и позволили ей сплотить из очень разнообразных .\юдей
дружную общину.
В этом году, как бы исполняя ее заветное мечтание, в
общину прибыло четыре молодых послушницы « совокупль­
шеся от конец земли » : англичанка, американка, францужен­
ка , немка . . . залог будущего и знак времени. Православие
может выжить на Западе только на межнациональной основе.
Русское малится, исчезает, чтобы возросло и укрепилось
православие местное, западное. На сподвижницах матери
Евдокии (из четырех основательниц Бюсси в живых осталась
только мать Феодосия) лежит трудный, но непреложный
долг: не только сохранить общину, но и возгреть тот
всеправославный дух, который вкладывала в нее мать Евдо­
кия.

ПАМЯТИ АРХИМАНДРИТА
ХРИЗОСТОМА БЛАШКЕВИЧА
(1915-1981)

в лице архим. Хризостома, уроженца Смоленской губернии,

выкинутого войной из России и ставшего в 1947 году
бенедектинским монахом, « Вестник » потерял одного из сво­
их самых благожелательных читателей и сотрудников. Чита­
тели знакомы с частыми письмами в редакцию архим. Хри­
зостома. Последнее письмо, опубликованное посмертно, вы­
лилось в воспоминания о ранних годах молодости во время
страшных гонений на Церковь. Архим. Хризостом изредка
наезжал в Париж, лет 15 назад посетил съезд Русского
студенческого христианского движения, последние несколько
лет регулярно заходил в издательство « ИМКА-Пресс » . Нас
соединяла общность наших изысканий по современной исто­
рии Русской Церкви. Вначале наши точки зрения не совсем

152
совпадали. Я придерживался мнения, что как с исторической,
так и с церковной точки зрения мы не имеем права осуждать
митр. Сергия Страгородского и принятый - при страшных
о бстоятельствах! - им курс церковной политики. Архим.
Хризостом стоял поначалу на более ригористической пози­
ции, близкой к Синодальной церкви, но в ходе своей работы
о патриархе Тихоне с годами смягчил, я бы сказал даже,
изменил свою точку зрения. Да и всякий вдумчивый иссле­
дователь не может не проникнуться священным трепетом и
жалостью перед испытаниями, выпавшими на долю Русской
Церкви.
М ы почему-то с ним никогда не говорили о проблеме
вероисповеданий и о его обращении в католичество. Думаю,
что и « о бращения » не было, а просто, попав в Германию,
он встретился с богатым и во многом близким к православию
бенедиктинским духовным опытом. Монастырь в Н идераль­
тайхе - один из самых выдающихся литургических и бого­
словских центров католической церкви. Но с годами я стал
ощущать, что ностальгия по России и Православию в о.
Хризостоме все возрастала. И не случайно последний его
отклик в « Вестнике » затрагивает вопрос о взаимоотношениях
между католичеством и православием. Надежды московского
анонимного корреспондента на союз с Римом о. Хризостом
считал « несколько опрометчивыми и, возможно, слишком
о птимистическими. . . Союзу должна была бы предшествовать
богословская дискуссия о спорных вопросах » . Привожу это
мнение, кстати сказать, теперь так редко встречающееся в
католических кругах, склонных пренебрегать догматическими
разделениями, как свидетельство о широте взглядов и корен­
ной честности о. Хризостома. Таким он был всегда: твердым,
но и широким, горячим, но и бесстрастным, и уж во всяком
елучае - беспристрастным.

153

Т . В . ЕЛЬЧАНИНОВА
(1897-1?81)

скончавшаяся 24 декабря 1 98 1 года,

84 лет отроду, Тамара
Владимировна Ельчанинова прожила долгую, незауfяд­
ную, плодотворную и многострадальную жизнь. Внучка, по
матери, осетинского пленника, дочь генерала, ставшего пе­
дагогом и создавшего в Тифлисе первую русскую смешанную
школу (слава « гимназии Левандовских » продержалась в
Грузии до наших дней), Тамара Владимировна сочетала
своевольную любовь к жизни с широкой культурой и большой
самодисциплиной. В школе отца она познакомилась со своим
будущим мужем, тогда преподавателем словесности - Алек­
сандром Ельчаниновым. Начавшееся семейное счастье скоро
омрачилось бегством от революции и суровыми условиями
эмигрантской жизни на юге Франции, в Ницце. В 1 926 году
по настоянию о. Сергия Булгакова Александр Ельчанинов
принял священство, о котором мечтал еще в России (он
пробыл два года в Московской Духовной Академии, но
покинул ее, считая, что обучение в ней носило сли ш ком
теоретический, интеллектуальный характер). Вскоре о . Алек­
сандр стал одним из самых любимых и чтимых в эмиграции
пастырей, особенно среди молодежи. Чтобы не отставать от
мужа (да и материальная нужда подстрекала), Тамара Вла­
димировна, молодая 30-летняя мать трех маленьких детей,
решила обучаться иконописному мастерству: в Париже тогда
преподавал известный мастер из старообрядцев - Софронов.
Тамара Владимировна от природы была наделена острым
эстетическим чувством, умела в любых условиях создавать
красоту быта. Иконопись позволила ей не только применить
этот природный дар, но и отчасти преодолеть свою склон­
ность к эстетизму, этой низшей ступени сознания по срав­
нению с этической и с религиозной (Киркегор) Как правиль­
но отметил в своем надгробном слове о. Игорь Верник, икона
стала для Тамары Владимировны способом общения с Богом
и людьми. В эмигрантском иконописном творчестве работы
Т. В. Ельчаниновой займут одно� из первых мест: строгие
лики, изящность отделки, прекрасные, не имеющие себе
равных серебряные оклады и ризы отличают ее произведения,
среди которых отметим иконостас греческой церкви в Яунде
.

154
(Африка), престольный крест в Сан-Францисском соборе,
триптих в левом приделе Александра-Невского собора в
Париже, ряд икон во Введенской парижской церкви . . .
Священству о . Александра Ельчанинова суждено было
быть ярким, но кратким: в 1934 году, 53 лет, только что
переведенный из Ниццы в Париж, он умирает от язвы
желудка. В этом испытании, так до конца психически не
изжитом и духовно не преодоленном, Тамара Владимировна
проявила редкую силу воли. Ее усилиям, уму, такту мы
обязаны одной из лучших книг русской аскетики: посмертные
« Запис и » о. Александра составлены были Тамарой Владими­
ровной по крупицам из разных, более или менее законченных
рукописей, писем, отрывков, в полном соответствии с духов­
ным обликом почившего. Книга, как известно, получила
широкое признание как в эмиграции, где выдержала три
издания, так и в Советской России, где распространяется в
списках, на машинке, в фотокопиях и даже от руки. . .
Провидение о пределило Тамаре Владимировне пережить
мужа почти на полвека, но жила она весь этот длинный
отрезок времени только памятью о нем и мыслью о том,
какая жизнь могла бы быть. . . Золотые воспоминания о ста­
лись у нее о молодости в России, на Кавказе, о поездке в
1 9 1 6 году в Москву, где она общалась с Флоренским, С.
Цветковым, В. Эрном... Вспоминала она и о тех трудных
годах одиночества и предельной бедности в конце 30-х годов,
когда ее поддерживали и согревали своей дружбой такие
яркие (каждый по-своему) люди, как о. Сергий Булгаков, И.
Фундаминский, Б. Вышеславцев, В. Руднев (редактор « Со­
временных записок » ), мать Мария, В. Ильин и др.
В 70-х годах Тамаре Владимировне удалось съездить в
Москву, где она застала еще в живых вдову о. Павла
Флоренского и вдову В. Эрна (в конце прошлого века Эрн,
Флоренский и Ельчанинов учились в одном классе тифлис­
ской гимназии).
С каждым годом, несмотря на заботу детей и внуков,
усиливалось одиночество: пришла, по словам Ахматовой, та
« горчайшая пора » , когда « не с кем плакать, не с кем
вспоминать » . Одиночество переходило в отчужденность от
мира, от новых людей. В самое последнее время стали
смещаться пласты времени и пространства. Но даже в этой
немочи Тамара Владимировна сохраняла какую-то неповто­
римую красоту духа, свою собственную, и ту, что была

155
присуща уходящему, ушедшему уже поколению: врожденную
культуру, благородство чувств, жеста, речи. Болезнь лишила
ее последней радости жизни: работы над иконами, но сохра­
нила и даже выявила в ней то лучшее, что иногда было
сокрыто заглушенным страданием и усилием воли.
Похоронена Тамара Владимировна на кладбище парижско­
го пригорода Медона, в могиле о. Александра, которую она
столькие годы окружала своей неустанной заботой.

ПЕЧАТНИК
ЛЕОНИД МИХАЙЛОВИЧ ЛИФАРЬ
(1906-1982)

Памяти сотрудника-друга
Леонид Михайлович Лифарь. . .
Ах, значит, В ы брат танцора?
Так часто начиналось знакомство с Леонидом Михайло­
вичем. Но Леонид Михайлович далеко не был только братом
знаменитого балетмейстера, которого он нежно любил и
которому помогал в литературных предприятиях. Инженер
по образованию, выехавший из Советской России в начале
30-х годов, Леонид Михайлович в эмиграции стал печатни­
ком-предпринимателем и много десятков лет проработал во
главе одной из крупнейших русских типографий. Как печат­
ник на русском языке он занял в русской общественной и
литературной жизни видное место. Авторы и издатели жа­
ловались на жесткие цены его типографии, но тем не менее
чаще всего обращались именно к нему, зная его высокий
профессионализм и преданность русской литературе.
С издательством « ИМКА-Пресс >) и с « Вестником РХД >)
Леонид Михайлович был связан особо тесно, так как в
течение четверти века все номера « Вестника >) (вплоть до №
133) и многие имковские книги печатались его стараниями.
В частности ему поручались наиболее ответственные издания.
Так, в 1971 году я принес ему рукопись « Августа 14-го>) без
заглавия и под вымышленной фамилией. Условия были:
кратчайший срок исполнения (три месяца) и полное молча­
ние, так как « молодому >) « неизвестному >) автору из России

156
грозят большие неприятности. Леонид Михайлович условия
принял, но, как только прочел рукопись, не удержался и
спросил: « А ведь автор не простой, чувствуется определенно
школа Солженицына » . Уговор молчания был соблюден, и
выход книги на Троицу 1 97 1 года явился для всех неожи­
данностью. Испытав таким образом конспиративные способ­
ности Леонида Михайловича, я решил ему же поручить в
октябре 1973 года еще более отве·rственное задание: печата­
ние в ускоренном порядке первого тома « Архипелага ГУЛага >} ,
причем, первым заводом на тонкой бумаге, для более удобной
доставки в Россию. На этот раз скрывать имя автора я не
счел целесообразным: предприятие было слишком ответствен­
ным, слишком политически значительным, чтобы оставлять
свободное поле догадкам. Не знаю, какие меры предосто­
рожности принял Леонид Михайлович, но работу он испол­
нил даже раньше срока, в восемь недель, и в строжайшей
тайне, так что эффект сюрприза был полный: бомба разо­
рвалась неожиданно для всех, а главное, для советских
властей, которые тем временем пытались получить от Солже­
ницына обещание не печатать на Западе « ГУЛаг>} в обмен
на официальное издание в России « Ракового корпуса >} . Как
и все, Леонид М ихайлович был ошеломлен содержанием
книги. Советскую действительность он знал по опыту, так
как пережил в Киеве, откуда. был родом, ужасы коллекти­
визации, изничтожения крестьян и Церкви (а в молодости
был он певчим в церковном хоре). Появление « Архипелага
ГУЛага » звучало для него как некое « Ныне отпущаеши » :
« Теперь, - говорил он, - когда правда сказана вся, да еще
с такой силой, можно и умереть. Одно прошу, чтобы в мою
могилу положили том « Архипелага >} . . . Участием в печатании
исторической книги Леонид Михайлович нисколько не кичил­
ся, он был удивительно скромен и не самолюбив. И « Ныне
отпущаешю} отнюдь не значило для него ухода на покой,
на который по возрасту, ему было тогда 68 лет, он имел
полное право. Напротив, он продолжал работать так же
рьяно, как прежде, как всегда, вставая в пять утра, возвра­
щаясь домой поздно вечером, всегда в бегах, пешком, по
метро."
Когда печатался очередной номер « Вестника >} , он почти
ежедневно забегал в издательство за статьями или с коррек­
турой (журнал не заготовлялся целиком заранее, а строился
на ходу, по мере печатания), обсуждал не только располо-

157
жение или оформление материала, но и его содержание. С
вниманием прочитывал статьи, как бы первым читателем
журнала, высказывал свое мнение, предлагал те или иные
изменения, смягчения, объяснительные примечания, замечал
ошибки или упуЩения, становился почти что соредактором
и уж во всяком случае сопереживальщиком.
« Вестник » , как отголосок новых чаяний в России, как
знак ее постепенного выздоровления, он воспринимал как
свое, родное, и вкладывал в эту работу не только профес­
сиональные знания, но и частицу своей души. Россию он
любил нежной любовью, пожалуй, на глубине жил только
ею. Может быть, эта верность России и объясняет его
неутомимость в работе. Не работать - он не мог. Еще год
назад, вплоть до роковой болезни, он работал от зари до
зари. О н не только зарабатывал хлеб семье, но по-своему
« служил >> , боролся со злом, искалечившим родину, неустан­
ной работой заглушая свою боль о России.

ПЕТР КАР Л ОВИЧ ПАС КАЛЬ
(26. VII. 1890-1. VII.1983)
Памяти учителя-друга

после

почти двухлетней болезни, во время которой он не
узнавал даже близких, 1 июля 1983 года скончался
92-летний « патриарх» славяноведения во Франции Петр
Карлович Паскаль. Но как не к лицу ему, хотя и достигшему
сверхбиблейского возраста, это слово « патриарх » ! Вплоть до
последней внезапной болезни Петр Карлович оставался по­
разительно бодр телом, молод духом, свеж и отзывчив
душой! Время, казалось, не имело над ним власти. . . Да и
слово « славяноведение » ему не подходит... Филолог-классик
по образованию, он напал на русский язык случайно (в его
лицее в 1903 году открылся сверхобычный курс русского
языка) , позже, уже студентом « Эколь Нормаль Сюпериер » ,
стал ездить в Россию и постепенно был захвачен « русской
темо й » во всем ее многообразии. Во время первой мировой
войны, после тяжелого ранения на франко-турецком фронте,
Петр Карлович в 1916 году был послан во французскую
миссию при могилевской Ставке. Это назначение определило

158
его « русскую судьбу » . В Ставке его застигла русская рево­
люция, которой он на первых порах отдался всей душой.
Тут в его биографии мы наталкиваемся на ряд неразрешен­
ных противоречий. Как объяснить, что истый католик (сын
неверующих родителей, он обратился в христианство, будучи
студентом, через чтение боссюэтовских проповедей) примк­
нул к революции, которая с первых октябрьских дней объ­
явила себя воинственно-безбожной? Как понять, что закоре­
нелый горожанин (он не отличал яблоню от дуба) восаринял
революцию по-есенински, как некое всемирное преображение
на крестьянский лад? Как сочетал он исконно-правые убеж­
дения (первую свою работу он написал о консервативнейшем
из мыслителей, Жозефе де Местре) с анархическими стрем­
лениями, от которых никогда не отказывался? ( « Ваш дед
был « государственником>) , - любил он мне говорить, - а
я государство не люблю >) ). В дореволюционной России его
прельстили прежде всего слабость на местах центральной
власти, отсутствие социальных перегородок, прямая демок­
ратия крестьянского « мира » ... На наши недоумения относи­
тельно его прошлого Петр Карлович отвечал обыкновенно
добродушной усмешкой или шуткой, не пытаясь post factum
рационально примирить жизненные противоречия . ..
Как бы то ни было, но в 1917 году Паскаль, из любви к
революции, сделался « невозвращенцем >) ... Первые сомнения
наступили скоро: в апреле 1918 года, « когда, заключив мир,
насадив советы, Ленин уже не продолжал народной револю­
ции, а стал зачинщиком своей собственной >) *.
Окончательное разочарование вызвано было нэпом, воз­
вратом к старым порядкам, концом социальной романтики.
Петр Карлович вернул свой партийный билет. Но вернуться
во Францию ему, поставившему себя вне закона, удалось
только через двенадцать лет, в 1933 году. Работая хлеба ради
в институте Маркса-Энгельса над бумагами французского
социалиста Пекера, Паскаль случайно напал в библиотеке на
« Житие протопопа Аввакума >) , дотоле бывшее ему не изве­
стным. Он увлекся этим « ревнителем благочестия >) русского
XVII века, напоминавшим ему французских преобразователей
того же времени: аббата Ранее, насельников Пор-Рояля.
Изучив досконально источники, исколесив заволжские рас-

*

См. интервью П. К. Паскаля, Вестник РХД, № 132, с. 253-263 (по
случаю его 90-летия).

159

кольничьи места, Петр Карлович дописал уже во Франции
большой труд о протопопе Аввакуме и русском расколе. В
этой работе сказалось своеобразие его таланта как историка:
хотя книга написана по всем правилам докторской диссер­
тации, со всей научной оснащенностью и точностью, она
читается с увлечением, как художественное произведение,
почти как приключенческий роман! Так непосредственно
свежо, так образно-красочно описаны бесконечные мытарства
многострадального протопопа по России, по Сибири вплоть до подземельных тюрем, так живо воскрешены собы­
тия, люди, обычаи, бытовые подробности, что читатель
становится как бы современником-соучастником той, уже
далекой, эпохи ...
Защитив в 1 9 3 8 году диссертацию, Петр Карлович получил
кафедру русского языка, сначала в Школе восточных языков,
затем, с 1950 года до отставки в 1960 году, в Сорбонне.
В профессорской деятельности Петр Карлович достиг
того, что не удавалось его предшественникам: создать во
Франции целую школу славистов, точнее « русистов » . И
получилось это у него как-то естественно, во всяком случае
непреднамеренно. Лекций, в смысле последовательных раз­
работанных курсов, · он не ч итал, а в основном комменти­
ровал тексты и преподавал перевод с русского на фран­
цузский; но выбор текстов, скрупулезная методика, бога­
тый побочный комментарий, исторический и стилистиче­
ский, обаяние его личности превра щали переводческие
семинары-упражнения в настоящие праздники. С кафедры
студенты услышали новый, по крайней мере для того
времени, подход к царской России: не сухо-критический,
а сочувственно-благожелательный. Все брошенные вскользь
замечания клонили к тому, чтобы вызвать в . слушателях не
только интерес, но и любовь к дореволюционной жизни и
культуре. В преподавании Паскаля не менее существенно
было и то, что о н не договаривал, но о чем предоставлял
догадываться, максимально оберегая свободу слушателей.
От этого к нему с одинаковым уважением относились и
правые, и коммунисты, и верующие, и неверующие. О себе,
о своем пути Паскаль на курсах не говорил, ему было
органически чуждо всякое самолюбование.
Пожалуй, главной чертой Петра Карловича было столь
редкое у людей (столь ценимое Пушкиным) чувство благово­
ления: в первую очередь к людям, но и шире, к истории, ко

160

всему творению. Ученики становились со временем его друзь­
ями. Происходило это как-то естественно, без особых усилий
с обеих сторон. Петр Карлович на дружбу не напрашивался,
он был совершенно счастлив в семейной, хотя и бездетной
жизни, и даже после смерти жены, в 1 963 году, казалось,
довлел самому себе. И тем не менее ученики с годами
переходили в разряд друзей, несмотря на, казалось бы,
непреодолимую разницу лет - в четыре, а то и больше,
десятилетия.
Б езусловно, стержнем его личности была его крепкая,
неискоренимая, думаю даже, не подвластная сомнению
вера в Христа-Богочеловека. (По некоторой ревности ко
Христу, он, на мой взгляд, неосновательно упрекнул До­
стоевского, которого знал назубок и много переводил, в
том, что он в С пасителе чтил больше человека, чем Бога.)
О своих религиозных верованиях он говорить не любил,
но они сквозили во всем: в его лучезарности, в его
скромности, в его покорности воле Божьей. Законопослуш­
ный католик (даже в революционной молодости! ) , он тя­
жело переживал кризис 70-х годов, когда Римская церковь
безоглядно отбросила не только латинский язык, но многие
обряды, если не догматы. Петр Карлович даже усомнился
- по примеру любезных его сердцу старообрядцев - не
наступило ли апокалипсическое царство Духа, когда веру­
ющим не придется уже прибегать к посредничеству « от­
ступившей» Церкви . . . (Подобным образом в книге о рас­
коле он пришел к ложному, на наш взгляд, выводу, что в
России настоящей Церкви уже не оставалось.) В завещании
он просил, чтобы его отпевали, если не по старому обряду,
уже утерянному, то, по крайней мере, с пением древних
латинских песнопений (что и было совершено в его при­
ходской церкви св. Петра в Неи).
Мы неоднократно в статье употребляли слово « случайно » :
слуttайно Паскаль набрел на русскую стезю, слуttайно она
превратилась в его русскую судьбу, слуttайно он открыл для
себя Аввакума и т.д. Но, как ум глубоко религиозный,
Паскаль знал, что «случай» всего лишь секуляризированное
наименование Провидения. Он всегда чувствовал руку Про­
видения и в своих дневниках, найденных после смерти, от
всего сердца благодарил Бога за долгую, счастливую и
богатую жизнь.

161

Трудами своими (к книге об Аввакуме прибавим этюды о
русской крестьянской культуре, о народной вере, о Досто­
евском), всем своим подходом к России, продолженным его
учениками, Паскаль оставит долгий и глубокий след в
познании Запада о России.
А в памяти сотрудников и друзей навсегда останется
неизгладимый образ человека сокровенного сердца, ясного
ума и редкой доброты.
В

день св. Петра и Павла

ОТЕ Ц АЛЕКСАНДР ШМЕМАН
Светлой памяти друга
And as to others soules I preach' d thy word,
Ве this ту Text, ту Sermon to тiпе own,
Therfore that he тау raise the Lord throws down.

John Donne

Т"Оворить непосредственно после кончины о друге, с кото-

1 рым еще так недавно, всего месяц назад, было проведено,

вопреки или благодаря близкому присутствию ангела смерти,
три незабвенных, радостньtх дня общения, отодвигать уси­
лием воли живой образ в 1;:1сторическую перспективу, подвер­
гать его объективной оценке - мучительно-больно, почти
непосильно. Помогает лишь то, что отец Александр Шме­
ман - декан Свято-Владимирской семинарии с 1 962 года,
председатель Русского студенческого христианского движе­
ния с 1979-го, неутомимый проповедник по радиоволнам в
Россию, писатель-богослов - еще при жизни вошел в исто­
рию. Не дожидаясь завершения его земного пути, можно
было смело сказать, что о. А. Шмеман - один из самых
значительных деятелей Церкви и русской духовной культуры
ХХ столетия.
« Церковь была для него живым средоточием, из которого
исходили и к которому возвращались все его помыслы; он
стоял перед ее лицом и по ее закону творил над самим собой
внутренний суд; всем, что было для него дорого, он дорожил
по отношению к ней, ей служил, ее оборонял, к ней
прочищал дорогу от заблуждений и предубеждений, всем ее

162
радостям радовался, всем ее страданиям болел внутренне,
глубоко, всей душой » . Эти слова Ю. Самарина о Хомякове
можно повторить об о. Александре, не изменяя в них ни
слова. О. Александр - продолжатель, в каком-то смысле,
пожалуй, и завершитель хомяковской богословской и церков­
но-общественной традиции. Хомяков посвятил всю свою
жизнь выяснению идеи Церкви как живого организма истины
и любви. О. Александр отдал свою жизнь Церкви; в ранней
молодости решив стать священником, он еще ближе подошел
к самому сокровенному в Церкви, к основополагающему ее
таинству, к Евхаристии. Выяснению основного смысла « та­
инства благодарения » посвящены его первые и последние
работы. За месяц до кончины он поставил последнюю точку
в главе о Литургии. Первые главы работы на ту же тему,
печатавшиеся в « Вестнике РСХД » в начале 50-х годов,
остались тогда незаконченными: о. Александр переехал в
Америку, где во всей широте развернулось главное дело его
жизни - церковное строительство. Преобразилась под его
водительством Свято-Владимирская семинария, ставшая во
многих отношениях образцовой: всякий, кто ее посещает, не
может не подивиться ее кипучей деятельности, красоте
богослужений, богатейшей библиотеке, динамичному ее из­
дательству; под прямым воздействием литургического бого­
словия о. Александра, отчасти по его образу народился
новый тип священника: священника деятельного, просвещен­
ного, возводящего всю приходскую жизнь к литургическому
действию и евхарис-т·и.--tеско.му общению. За семинарией, через
духовенство, укрепилась и сама Церковь (русско-карпаторос­
ская митрополия, в первую очередь) и, перейдя целиком на
английский язык, созрела к независимому бытию. Ближайший
советник предстоятеля Церкви, активнейший член митропо­
личьего совета, о. Александр дерзновенно повел Церковь по
пути автокефалии, которую даровать должна была Москов­
ская Патриархия, - чем навлек на себя нарекания немалой
части секуляризованной русской эмиграции.
Посвятив все силы строительству американского правосла­
вия, о. Александр не переставал ощущать себя русским
человеком и европейцем. Россией он жил, Россией он стра­
дал, а Европу, Париж, парижские камни, французскую
изысканную культуру любил как отдых и отдушину. Ученик
корифеев русского религиозного возрождения, ревностный
участник движенческих кружков и съездов, о. Александр

163
никогда не соглашался на разобщение церковной и мирской
культур. Более того, он был живым опровержением их
мнимой несовместимости. Русскую литературу, русскую по­
эзию в частности, он знал и любил, как мало кто другой,
ею дышал, даже включал ее в свои лекции по пастырскому
или литургическому богословию. Замечательная память по­
зволяла ему в разговоре приводить целые строфы из Бора­
тынского, Тютчева, Ахматовой, Мандельштама, да еще и из
ряда других, уже второстепенных и малоизвестных поэтов.
Как и для многих, появление Солженицына стало событием
в его жизни, и не только в литературном плане, но и в
духовно-историческом, как ответ на вопрос, мучивший всех
выброшенных или рожденных вне родины: а жива ли еще
Россия? К исказившему в ней 8се политическому строю он
оставался непримиримым, упорно отказываясь от всех при­
глашений поехать в Советскую Россию в порядке официаль­
ного или даже частного церковного визита.
Эта бескомпромиссность входила в состав его личности поразительной цельности, я бы сказал и тут, « хомяковского »
типа. Человек разносторонний, о. Александр все (и литера­
туру, которую любил, и политику, которой увлекался) всегда
соотносил с высшими ценностями, с Единым на потребу.
Помимо цельности и гармоничности, о. Александр разделял
с Хомяковым еще одну черту: жизнерадостность в самых
разнообразных ее проявлениях. Он обладал врожденным
чувством юмора и неистощимым остроумием. Выше всего о.
Александр ценил радость о жизни, радость о Боге. «Темный
лик» в христианстве он начисто отрицал. Нытье, самобиче­
вание, суровая аскеза были ему чужды. Чувство радости не
мешало ему остро, до боли, ощущать трагическую изнанку
жизни, ее порчу и пошлость. Иногда могло казаться, что
радостность вызвана у о. Александра на редкость счастливой
и успешной жизнью: счастье в браке, в детях, во внуках,
успех в церковно-общественной деятельности, где изнуряю­
щий труд вознаграждался видимыми плодами. Но вот пол­
тора года назад Господь посетил своего верного слугу
тяжелым испытанием: болезнью, оставляющей мало надежды
на выздоровление. О. Александр не только переносил ее с
полным терпением и смирением, но до самых последних дней
не переставал ощущать радость и благодарить Бога за все.
Роковая болезнь дала о. Александру положить печать по­
длинности тому, что было сердцевиной его проповеди и

164
священства за целую жизнь: « всегда радуйтесь » , « за все
благодарите » (Фес. V, 16, 18).
Горько чувство невозместимой потери, неизбывна боль
разлуки для близких и друзей. Но верность облику о.
Александра не должна позволить нам «скорбеть, как не
имеющие упования » (Фес. IV, 13). Печаль о его кончине, по
завету его и молитвам, да преложится нам, немощным, в
радость.

СЛОВО НА СОБРАНИИ
ПАМЯТИ ОТ ЦА АЛЕКСАНДР А

поскольку

мое слово заключительное, я позволю себе
отклониться от темы, которая была мне предложена ( « О.
Александр и Россия » ) , особенно потому, что она была уже
затронута в прекрасном докладе Д. Поспеловского.
Разумеется, о. Александр был всецело русским по крови,
по воспитанию, по школьным и университетским годам.
Православие он получил в его русском преломления, правда
расширенном до универсальности в парижской богословской
школе. Но здесь, на земле, точнее было бы сказать, что у
о. Александра было три родины: Россия, которую он никогда
своими глазами не видел (хотя и родился поблизости, в
Эстонии) и которую он в последние годы упорно отказывался
посетить, так как знал, что его поездка, именно как человека
русской культуры, будет иметь нежелательное политическое
значение, как бы сдачи перед советской властью. Но, наравне
с Россией, меньше или' больше, не нам судить, он любил
Францию, где провел отрочество и молодость, где женился,
где родились все трое его детей. Любимым городом на земле
был для него Париж: он здесь чувствовал себя дома,
парижский воздух был ему необходим, в нем он вдыхал
полуторатысячелетнюю западную культуру, заложенную ан­
тичным миром и христианством. Французскую литературу он
знал не хуже русской, но иначе: в русской он знал и любил
классиков от Пушкина до Солженицына, а поэзию вплоть
до Ходасевича, Ахматовой и Мандельштама. Во французской
его привлекали писатели первой половины ХХ века - Пруст,
М ориак, Жюльен Грин, Поль Леото и др. - их романы или
многотомные дневники он читал все без исключения. Стоило
взглянуть на книжные полки о. Александра, чтобы сразу

165
понять, какое место в эстетическо-умственной жизни его
занимала французская литература. Но по гражданству и по
своей деятельности он принадлежал Соединенным Штатам
Америки: здесь он применил свой апостольский дар. Америку
он полюбил глубоко, по-настоящему, часто ее защищал от
всех упрощенных критик по ее адресу, и я не уверен, что
он согласился бы с глобальным осуждением американского
общества, прозвучавшим в докладе Д. Поспеловского. Более
того, через дочерей своих и внуков о. Александр с Америкой
сроднился.
Три земные родины, последовательно появившиеся, но
прекрасно уживавшиеся между собой. Правда, иной раз от
американского антиинтеллектуализма и провинциальности он
чувствовал необходимость окунуться в парижскую атмосфе­
ру, побродить по Парижу, перелистать все новинки в люби­
мых книжных магазинах Латинского квартала, забежать в
лавчонку, где некогда издавал и продавал свои «Тетради »
Шарль Пэги, пообедать в ресторане, где соседом мог ока­
заться Жан-Поль Сартр или какой-нибудь именитый профес­
сор из Коллеж де Франс...
Правда, если Америка давала простор деятельности, если
нежная Франция утешала, ласкала, давала роздых, Россия
стояла как неизживаемая больная тема, как вечная забота:
что с ней? куда она идет? жива ли она? К русской теме он
относился со свойственной ему зрячестью, без сентименталь­
ности, без безрассудных увлечений, без ложных надежд.
Все три родины мирно сосуществовали в его сердце,
потому что на самом деле его единственной родиной, как и
у всех христиан, было Царствие Божие, у которого нет
географического центра, которое вечно в ожидании и вечно
наступает в том особом месте и времени, которое называется
Церковью. Истинной родиной отца Александра была Церковь
и Царствие не от мира сего. Как часто любил он повторять
изречение, найденное им у Жюльена Грина: « tout est
ailleurs» .
Ибо прежде всего и больше всего о . Александр был
человеком веры. Это утверждение может показаться баналь­
ным, чуть ли не трюизмом. Как это богослову, священнику
не быть человеком веры? Но вера бывает разных оттенков
и разных степеней. Одним вера дается с трудом, она
проходит через « горнило сомнений » , прерывиста, драматич­
на. «Двадцать четыре часа сомнений ради одной минуты

166
уверенности » , - говорил французский католический писа. тель Бернанос. Насколько нам известно, вера о. Александра
была противоположного свойства: это была вера-уверенность,
спокойная, полная, твердая. Всю свою жизнь о. Александр
исповедовал незыблемую веру в православие, довольно точ­
ное выражение которой я нашел в одном из его писем ко
мне:
« ... я все более и более убеждаюсь, что только правосла­
вие, как истина о Боге, о человеке, о мире, как общее
видение космоса, истории, эсхатологии и культуры, можно
сегодня противопоставить разложению и умиранию мира,
созданного христианством, но от которого он в безумии
своем отказался. Но чтобы это противопоставление было
действенным, надо, чтобы православие снова стало Божест­
венной простотой, Благой вестью в чистом виде, радостью,
миром и правдой в Духе Святом » .
Вера-уверенность о . Александра была верой действующей,
как у Авраама, в ответ на призыв свыше, идущей вперед и
непрестанно обновляющейся. Ему была чужда ностальгия о
прошлом, взгляд назад Лотовой жены, всякие реставрации,
будь они к Византии или к Московскому царству, от которых
неизбежно каменеешь. Не смотреть назад, не довольствовать­
ся достоянием прошлого, а всем существом стремиться впе­
ред, к Царствию и уже в свете Царствия рассматривать и
прошлое, и настоящее, все всегда возводя к главному, к
Единому на потребу.
С ничем не поколебимой верой о. Александр соединял
острое чувство свободы. Всю свою жизнь он боролся с
историческими наслоениями, исказившими литургическую
жизнь, с раболепной косностью и омертвением. Многие из
нас, здесь присутствующие, еще помнят его лекцию на тему
«Авторитет и свобода » , прочитанную на весеннем съезде
РСХД в 1 971 году. С каким вдохновением, с какой убежден­
ностью он говорил об очищающем ветре Святого Духа! ..
Всю свою жизнь о. Александр боролся со всеми « редук­
циями » Благой вести, сводящими таинства к частному по­
треблению для духовного комфорта (помнится, как он обли­
чал « духовные шезлонги» ) или ограничивающими христиан­
ство какими-то определенными историческими эпохами ( « от­
цами церкви >} византийской империи, пресловутым неопатри­
стическим синтезом, так никогда и не осуществившимся) или
духовными течениями, как, например, « умная молитва >} или

167
филокалия, в которых он видел для рядового верующего
некую утопию, уход от реальности в призрачную заоблач­
ность.
Разумеется, он не отрицал значение отцов Церкви, кра­
соту русской святости, необходимость подлинного монаше­
ства - этого признака Церкви, как он говорил; но он хотел,
чтобы поняли, что христианство всегда по ту сторону всех
своих, даже самых совершенных, проявлений и воплощений,
всегда впереди, в эсхатологическом напряжении всей Церкви
к чаемому, грядущему, пока лишь таинственно явленному
Царствию.
« Евхаристия » - книга всей жизни, всего его литурги­
ческого и пастырского опыта (недаром он закончил ее уже
слабеюще"й рукой за шесть недель до смерти) - имеет
прежде всего целью восстановить подлинный лик литургии,
слишком часто замутненный непониманием и о шибочным
подходом. О. Александр совершил по отношению к литур­
гии то, что реставраторы делают по отношению к иконам:
очищают от наслоений веков, от копоти времени и слишком
сакрального к ней подхода. Но не в меньшей мере « Евха­
ристия » , если вглядеться в нее пристальнее, книга о вере.
Евхаристию можно- (и должно) служить исправно, все
присутствующие могут (и должны) в ней полностью участ­
вовать, но еще ничего не изменится по-настоящему, если
жизнь христианина не станет сама « евхаристией » , то есть
одновременно жертвой себя другим и Богу, и постоянным
благодарением за дар жизни, идущей от Отца, за дар
спасения, осуществленного Сыном, за дар радости, п редо­
ставленной Духом Святым.
Разумеется, такое светлое видение христианства и Церкви
не могло не столкнуться с инерцией и косностью, вечно
возобновляющимися. О. Александр вложил всего себя, чтобы
вывести провинциальную Церковь в Америке, еще недавно
испытавшую влияние униатства, на широкий путь вселенского
Православия. В значительной мере ему и его сотрудникам
это удалось. Но в последние годы жизни, не довольствуясь
тем, что было достигнуто, отец Александр скорбел о той
посредственности, в которую склонна впадать Церковь в лице
ее представителей; скорбел и о тех новых « узах » , которые
'
Церковь на себя накладывала, теряя динамику, жизнь, твор­
ческие порывы. Когда-то Бернанос написал: « Страдать за
Церковь - это еще пустяки, вот страдать от Церкви - это

168
что-нибудь да значит » . Именно в последние годы о. Алек­
сандру пришлось, несмотря на успех его проповеди и дея­
тельности, пострадать и от Церкви, от разных мелких интриг,
но, минуя их, и просто от того расстояния, которое обра­
зовалось между его « видением» и повседневной реальностью.
Страдание это сыграло, вероятно, свою роль в появлении
роковой болезни, которую, не лишне напомнить, о. Алек­
сандр перенес с поразительным спокойствием и даже радо­
стью.
« В былые времена, - так заканчивал очерк о Хомякове
Ю. Самарин, - тех, кто сослуживал православному миру
такую службу, как сослужил ему Хомяков, кому давалось
логическим уяснением той или другой стороны церковного
учения одержать для Церкви над тем или другим заблуж­
дением решительную победу, тех называли учителями Церкви ...
Как! Хомяков, живший в Москве, на Собачьей площадке,
наш общий знакомый, ходивший в зипуне и ермолке; этот
забавный и остроумный собеседник, над которым мы так
шутили и с которым так много спорили (далее следует ряд
подробностей о Хомякове. - Н. С.), этот отставной штаб­
ротмистр; Алексей Степанович Хомяков - учитель Церк­
ви? - Он самый » .
М ы с полным правом можем перефразировать эти слова
Самарина и переадресовать их к о. Александру.
Многие из здесь присутствующих знали о. Александра,
'-'PfA.&.r.a.

" . ",.. ."

___ _ "...,.. _
.A.V
f1 VШV J

" -" " ...."" '""

д}JY .L 'J.\..

...... -..... .... - -...... ..... ....-...
.
. ...... .

.IJ.VD\;.}J.A.ПV\,.. .I ПV '

... . "... ..... ....." � .....

....... ..... " ... "... --

.....

!ППVJ. Пt;;

lJ.VMn.n J

V•

Александра - остроумного собеседника, охотно шутившего,
иногда жестоким словом кого-нибудь высмеивавшего, куря­
щего одну папиросу за другой, смотревшего по телевидению
состязания по бейсболу, любившего жизнь во всем ее раз­
нообразии и богатстве, и тем не менее мы можем смело
сказать уже сейчас, что этот современник, наш современник,
будет, как и Хомяков, рано или поздно назван и признан
подлинным учителем Церкви.

169

ВЕНОК ПРАВЕДНИКАМ

за

второе полугодие 1987-го русский Париж осиротел:
каждыиv месяц приносил весть о кончине в преклонном
возрасте кого-нибудь из последних представителей первой
эмиграции, из тех, кого иначе не назовешь как праведниками.
Одни оставались сугубо частными людьми, другие были
вовлечены в общественность. Но и те и другие праведностью
своей, сами того не зная, прославили Бога, прославили и
страну, что их породила и воспитала. Поистине, были они
образом и незаметной славой уходящей, если не безвозвратно
ушедшей, России.
Частным человеком была Ирина Владимировна Занд/хж
(1898-1 987). Дочь известного земского деятеля В. А. Обо­
ленского, она прожила бы, вероятно, безмятежную жизнь,
не будь революции с ее бедами. Во время гражданской войны
семья Оболенских разделилась. Часть во главе с отцом
эвакуировалась в Константинополь; Ирина Владимировна с
матерью оставалась в крымском имении. В 1922 году в связи
с попыткой друга семьи, Ю. Никольского*, вызволить семью
из Совдепии все были арестованы, перевезены в Москву.
Здесь по личному вмешательству Ленина (которого В. А.
Оболенский когда-то укрывал в своем псковском имении) они
были освобождены. Но соединиться семье удалось лишь в
1925 году.
В эмиграции Ирина Владимировна вышла замуж за искус­
ствоведа Ю. Зандрока, оставшегося без работы по специаль­
ности. Тогда началось обычное суровое, предельно бедное
эмигрантское бытие. Зандроки поселились в горах, где то
заводили пансион, то разводили коз и пчел, а в самые
трудные военные годы нанимались лакеями во французское
буржуазное семейство. Но от Ирины Владимировны никогда
не было слышно ни жалобы, ни ропота. В беднейшем
одеянии, в беднейшей обстановке, на кухне или в полях, она
сохраняла не только достоинство, но нечто большее: пора­
зительные цельность и лучезарность. В ней � не было ни лжи,
ни раздвоения » . Естественная мудрость, простота, подлин* Ю. Никольс кий, известный литературовед, умер по дороге , в харьков­
ской тюрьме, от гангрены.

170
ность в чувствах и словах, всегда приправленных тонким
юмором ... Ничего светского, ни тени тщеславия, непосредст­
венное приятие бытия как блага, несмотря на нищету,
бесперспективность, одиночество.
Религиозного воспитания в лево-либеральной кадетской
семье Ирина Владимировна не получила. Но судьба приби­
вала ее к разным проявлениям религиозности. Монахиней
стала ее сестра, мать Бландина. От полной нищеты, когда
пчелиный промысел уже не приносил доходов, спасли мона­
хи-трапписты, пригласив Зандроков сторожами в их музей
при монастыре. Да и последние годы жизни выпало провести
в отдельном домике на территории бывшего православного
монастыря, превращенного в старческий дом, при церкви.
Ирина Владимировна до конца сохраняла и свежесть ума,
и интерес к жизни, и активную доброту: чуть ли не старшая
по возрасту, она помогала другим, ра�осила еду больным,
утешала, может быть, не столько словами, сколько своим
неизменно светлым присутствием...
Мысль невольно переносится в прошлое. Ветхий деревен­
ский домик на повороте горной дороги. Бодро вышагивает
по ней стройный бывший земский деятель, бывшая княжна
с тростинкой в руках выгоняет худощавых коз... Какая
легкость бытия: ни денег, ни вещей, ни родины, ни общества,
ни дела, и вместе с тем сколько неподдельной красоты в
походках, в обращении, в улыбке, в рассказах, в разгово­
рах...
Не менее частным человеком была Ольzа Слез1Сuна (разве
что через дочь, истую и активную церковницу, зачерпнувшая
толику общественности), тихо угасшая на 96-м году жизни,
а вместе с тем она может елужить примером, какой духовной
красоты (эллина-христианской « калокагафии » - соединения
красоты и блага) можно достичь на путях именно частной
жизни. Безукоризненная воспитанность, широкая культура,
нравственная высота, интерес прежде всего к другим (никогда
к себе!), близость чему-то главному, о чем по скромности,
по стыдливости громко не говорят или что прикрывают
юмором. Близость к Богу, которая, как было сказано на
отпевании, обогащала всех, кто соприкасался с Ольгой
Слезкиной. Годы не имели власти над ней: благословенная
старость (не без испытаний), при полной ясности ума,
отзывчивости сердца. В крохотных комнатках утлого летнего

171

домика в Bussy, близ Покровского монастыря, встречал вас
человек ветхий днями, но молодой духом, подтрунивающий
над собой, со взором, устремленным внутрь. И всякий раз
после посещения легче верилось, по слову Баратынского, « и
себе и небу >} .
Тамара Федоровна Клепинина (скончавшаяся на 89-м году
жизни), и по мужу, священномученику о. Димитрию, и по
своей природе принадлежала 06щественнос1·и. В эмиграции
ее властно захватила движенческая стихия: идеями и идеа­
лами РСХД она была пропитана до мозга костей и осталась
им верна до конца. С поразительной стойкостью согласилась
она на подвиг мужа, который отдал свою жизнь, спасая
евреев во время немецкой оккупации, хотя и была тогда
матерью двух малолетних детей. Общественной работе и
воспитанию детей посвятила она свои долгие - более сорока
лет - одинокие годы. Работала она в русской секции УМСА;
позже, когда секция закрылась, - в издательстве YMCA­
PRESS. Общение с Бердяевым оставило в ней неизгладимый
след. Она много трудилась над его архивом, составила
библиографию его произведений, задумала расширить ее и
на работы о нем. До конца дней в ней билась жилка
христианской общественности, желание видеть христианство
не только в умозрении, но претворенным и в социальной
жизни.

Движенцем изначально был и отец Cepzuй (Kиfmllll)
Шe8utt, скончавшийся после долгой болезни на 83-м году
жизни. Более того: до 1931 года он не только участвовал в
движенческих кружках, но и вел регулярно в « Вестнике
РХД » хронику церковной жизни в СССР. Под эгидой Бер­
дяева выступал он и с лекциями о Достоевском, которого
знал назубок. В 1931 году, когда митр. Евлогий, запрещенный
митр. Московским Сергием за участие в молениях о гонимой
Церкви, должен был выйти из повиновения ему, о. Сергий
остался в лоне Московской Церкви, где принял монашество,
а затем и священство.
Изучать положение Церкви в советской России он про­
должал со страстностью: прочитывал все советские газеты и
журналы, всю антирелигиозную литературу, выискивая меж­
ду строк призна ки выживания религиозного чувства. Но в
печати уже не выступал: принадлежность к Московской

172
Патриархии обязывала к сугубой осторожности, если не к
полному молчанию. Да и по природе своей о. Сергий, хотя
и увлекался Движением и младороссами (царь+советы), об­
щественником не был, а скорее созерцателем и пастырем.
- Пастырству он отдавался целиком, неустанно посещал
больных и одиноких. Ненадолго выезжал он в Святодухов­
ский скит под Парижем для отдыха и созерцания. (Там
сопостником его был известный иконописец о. Григорий
Круг). В Париже жил он в совершенной бедности, о себе не
заботясь, в темном и сыром помещении, заваленном журна­
лами и книгами (только в последние годы и церковь, и
квартирка о. Сергия были перенесены в более жилое поме­
щение). Когда в начале 60-х годов я писал книгу о христианах
в Советской России, то часто к нему приходил, подолгу
сидел в его логовище, пользуясь его знаниями и материалами,
пытался с ним спорить, но всегда сдавался. .. не его доводам,
а его беззлобию и светящемуся смирению.
« От начала войны все трое старших сыновей Кривошеи­
ных рвались, как бы боясь опоздать умереть за Россию » . . . так начинается в « Марте 17-го >} 193-я глава, посвященная
Солженицыным первому в жизни - однодневному - аресту
тогда 1 7-летнего Игоря Алексаидро6иttа Кривошеин.а, в самом
начале февральской революции...
Умереть за Россию так Игорю Александровичу и не
случилось, зато пострадать за правду пришлось немало.
В эмиграции, инженер по профессии, :Игорь Кривошеин
вместе с женой увлекался младороссами, примкнул к масо­
нству, был близок к Православному Делу матери Марии. Во
время войны участвовал в Сопротивлении, был арестован
гестапо, выстоял перед пытками, был депортирован в Бухен­
вальд... Вернувшись через несколько месяцев из лагеря,
увлекся на свою беду советским патриотизмом, был выслан
французскими властями в СССР, где вскоре советские власти
его арестовали и отправили в концлагерь на целых пять лет...
Уже много лет спустя, после ареста, затем освобождения
и выезда на Запад сына, Кривошеины решились на вторичную
эмиграцию. . .
« . . . И горь не испытывал страха ... >} В превратностях судь­
бы, сквозь ошибки и испытания, Игорь Александрович со­
хранял поразительную цельность, светлость и скромность:
подлинно рыцарь духа! И, как выше поминаемые, отличался

173
он легкостью быта и бытия, тем высоким юмором, без
которого главное и существенное затемняется, если не вы­
тесняется частным и преходящим. . .
Дмитрий Михайло8иtt Панин (1912-1987) н е принадлежал
к первой эмиграции, но по своему облику к ней примыкал.
Инженер-физик, он просидел 14 лет в советских лагерях и
тюрьмах и, как известно, послужил прототипом Солженицы­
ну в создании образа Сологдина « В Круге первом » . Рьща р­
ское, дон-кихотское начало в нем преобладало. Он жил
страстью (побороть мировой коммунизм), отвлеченной наукой
и навязчивой идеей: соединить физику и метафизику, науч­
ную истину и богословскую, перестроить всю общественность
на незыблемых началах. Рьяный противник коммунистической
злой утопии, он сам заразился утопическими взглядами.
Одно время увлекался католичеством, надеясь в нем найти
надежного союзника в борьбе с большевизмом. Разочаровав­
шись, вернулся к православию. Еще из России Дмитрий
Панин прислал статью для напечатания в « Вестнике РХД »
(см. № 98: « Слово новичков>} , Под псевдонимом Денисов) это было его первым выступлением в печати. И последнюю
свою статью он непременно хотел напечатать в « Вестнике >} :
увы, появляется она уже посмертно...

СЕСТРА ИОАННА РЕЙТЛИНГЕР
(1898-1988)
'Т'О Лько осенью дошла до нас весть о кончине в мае этого
.1 года, в Ташкенте, на 90-м году жизни выдающегося
мастера современной иконописи, сестры Иоанны (Юлии Ни­
колаевны) Рейтлингер.
Если имя о. Григория Круга широко известно теперь как
в России, так и на Западе, то роль сестры Иоанны в
возрождении русской иконописи еще далеко не оценена по
заслугам. Расцвет ее творчества приходится на 30-е и 40-е
годы в Париже, когда Юлия Николаевна стала инокиней и
поселилась на Сергиевском Подворье. Вдохновляясь бого­
словскими озарениями о. Сергия Булгакова, она пыталась их
претворить в иконах. Все эпохи расцвета церковного искус­
ства связаны с расцветом богословского творчества. Русская
икона XV века - прямая наследница паламитского богосло-

174
вия о доступности фаворского света. То же следует сказать
и о возрождении иконописи в эмиграции, проходившем в
тесном союзе с богословским творчеством. Отец Сергий
Булгаков вдохновлял сестру Иоанну, но в свою очередь
вдохновлялся от созданных ею образов.
Главнейшая заслуга сестры Иоанны заключается в том,
что она подошла к иконе, как к области, открытой для
поисков, но обязательно внутри церковного опыта.
Под ее кистью икона оживилась, расковалась, приобрела
динамику, которую она неизбежно теряет при механическом,
раболепном копировании, заиграла новой палитрой красок,
ярких, легких, прозрачных.
Иконное искусство родилось не из ничего, а из египетских
портретов, из римских натуралистических мозаик. В XV веке
чувствуются в русской иконе отзвуки - претворенные Возрождения. Современная живая, художественная икона не
могла не вобрать в себя нечто и от языка современного
искусства, кстати, пошедшего ей навстречу.
Сестра Иоанна училась у Мориса Дени ( 1870-1943),
художника-постимпрессиониста, не переставала рисовать с
натуры, чтобы преодолеть омертвелость линий: ее иконо­
писное творчество проходит целиком под знаком противо­
борства между иконным каноном и натурализмом, отчего
ее образы приобретают особые жизнь и силу. Сестра
И оанна смело бралась за новые сюжеты (например, « Хри­
стос n бурю на Генис а ре·ге:ко.м 03ере�
или образ св.
Лионской мученицы Бландины с житием), обновляла тра­
диционные сюжеты, внося (как это делали мастера XV и
XVI веков) незаметные на первый взгляд изменения как в
рисунке, так и в красках.
О на п исала много, разнообразно, от больших полотен
для церквей (роспись в Медонской, увы, погоревшей цер­
кви, или в часовне Feflowship'a в Лондоне) до самых
маленьких, в которых ей удавалось, несмотря на незначи­
тельное п ространство, вносить поразительные непринуж­
денность и живость.
Сестра Иоанна была художником « не сальериевского» , а
« моцартовского » склада - легкая, светлая, непринужденная,
всегда веселая, несмотря ни на что. С ранних лет она
страдала глухотой, сопровождавшейся мучительными шума­
ми, « как на фабрике » . Но это не мешало ее общению с
людьми: она всегда имела при себе блокнотики, на которых

175
собеседники писали ей ответы (она их понимала с полуслова),
и не умаляло бодрости ее духа.
Но в середине жизни у нее наступил перелом. После
кончины о. Сергия Булгакова (она была одним из четырех
свидетелей, присутствовавших при чудесном его озарении
перед смертью), лишившись духовного отца и вдохновителя,
сестра Иоанна переехала из Парижа в семью сестры в Прагу,
а оттуда вернулась в Советский Союз, была отправлена в
Ташкент, где получила место преподавателя рисования в
средней школе. Начался период «духовной глухоты » (ее
выражение в письмах к друзьям), длившийся несколько лет.
Но уже в начале 60-х годов она вернулась к иконописи и
приобрела в среде советской молодежи, возвращающейся к
церкви, большой авторитет и как художница, и как ученица
о. Сергия Булгакова. Самые последние годы ее были физи­
чески мучительны: к глухоте прибавились страшные головные
боли, а затем и слепота. Но, по свидетельству многих, эти
бедствия не умалили ни ее веселия, ни горения духа. За два
года до кончины она переписала от руки хранившиеся у нее
письма о. Сергия Булгакова и переслала их в Париж для
напечатания в « Вестнике » .
Перед православными н а Западе стоит задача сохранения
художественного наследия сестры Иоанны. К сожалению,
сестра Иоанна мало заботилась о технической отделке икон,
так что часть ее произведений погибла или была замалевана
(церковь в городке Шампань) или грубовато реставрирована.
Иконостас в Медонском храме сгорел (!), а настенные панно
удалось спасти, но при немалых повреждениях, и они до сих
пор за неимением средств ждут реставрации... А между тем,
вклад сестры Иоанны для иконописи чрезвычайно важен, в
каком-то смысле уникален: она показала, что иконный стиль
способен обновляться, оставаясь верным своей задаче я влять
божественное Откровение в образах.

176

ПАМЯТИ ОТЦА АЛЕК САНДРА МЕНЯ
V сожалению, мне не п ришлось лично знать о. Александра
.l'-8 его единственную недавнюю поездку на Запад, в Ита­
.

лию, он спешил домой и, вопреки первоначальным планам,
в Париж не заехал.
В связи с выставкой YM CA-PRESS и моим приездом в
Москву у нас уже была назначена встреча на субботу 1 5
сентября у него в Новой Деревне, как пришло в Париж
страшное известие о том, что. в воскресенье 9-го о. Александр
был зверски убит ранним утром, когда шел из дому на
электричку - служить в своем приходе литургию. Так в дни,
когда, казалось, жертв уже не должно быть, погиб насиль­
ственной, мученической смертью, на 5 4-м году жизни свя­
щенник, который войдет в историю русской Церкви ХХ века
как один из ее крупнейших апостолов-просветителей*.
О своем пути и служении о. Александр подробно расска­
зал в форме интервью, предназначавшегося западной печати
на случай ареста и присланного им мне в середине 70-х
годов.
В трудные годы брежневщины о. Александр сочетал в себе
редкую смелость с разумной осторожностью. Он был слиш­
ком ревностным пастырем, чтобы пассивно выжидать лучших
времен, но и слишком заботился о благе Церкви в целом,
чтобы дезт ь па ро:жоп.

Историк религии, библеист и апологет, он печатал, когда
за это сажали в лагеря, свои книги на Западе, но предпочел
обратиться не в эмигрантское православное издательство, а
в католическое, рассчитывая быть такой международной
вывеской более защищенным.
Во всем сколько-нибудь значительном в духовной и умс­
твенной жизни страны он принимал деятельное участие, но
чаще всего анонимно, не выдвигаясь вперед. И Александр
*

В кратком слове на открытии выставки YMCA-PRESS в Москве я
сравнил по значению о. Александра Меня с другим крупнейшим
просветителем и апостолом наших дней, о. Александром Шмеманом.
В кабинете о. А. Меня висела реп родукция иконы св. Иоанна
Богослова ;с Благое молчание � , с пециально заказанной о. Александром
Шмеманом и висевшей в его кабинете в Свято-Владимирской семина­
рии".

177

Солженицын, и Надежда Мандельштам, и сестра Иоанна
Рейтлингер (называю только тех, о ком непосредственно
знаю) многим ему обязаны. И в историческом письме о.
Глеба Якунина и ныне покойного о. Николая Эшлимана, и
в программном, хотя и спорном, 97-м номере « Вестника »
есть немалая доля его участия... А сколько десятков, даже
сотен людей были лично им обращены ко Христу . И вместе
с этой кипучей - в застойные времена - деятельностью,
какое постоянство в пастырском служении на деревенском
приходе, где он пробыл вторым священником более 20 лет
(настоятелем он был назначен всего лишь за год до смерти).
· и среди простого народа он пользовался не меньшей любо­
вью, чем среди интеллигенции ...
В перестроечные годы проповедь о. Александра значитель­
но расширилась: он стал, одним из первых, преподавать в
школах, выступать регулярно по телевидению, писать в
газетах. Одна из последних его работ: предисловие к . « со­
ветскому >} переизданию « Святых древней Руси >} Г. Федото­
ва... Все, кто посещал о. Александра, удивлялись, как хватает
у него сил на все расширяющуюся и научную, и обществен­
ную, и пастырскую, и милосердную деятельность. . .
Каким темным силам понадобилось занести руку на столь
явное явление добра и света? У о. Александра было много
врагов, и не только среди еще недавно всемогущих, враж­
дебных христианству властей предержащих. По своему про­
исхождению (из обращенной во время гонений еврейской
семьи), по своему темпераменту, горячему и сильному, по
широте культуры о. Александр принадлежал к православным
« соловьевского >} типа, со вселенским кругозором. Его есте­
ственно заботила, как и апостола Павла, духовная судьба
еврейского народа, еврейских братьев по крови, которую он
не мыслил вне Христа, вне возвращения к христианству, не
обязательно в византийско-русском обличии, а скорее к
первым иудее-христианским общинам.
Он не мирился с разделениями в христианском мире, и в
противовес тем, кто любит воздвигать перегородки до самого
неба между своими же, искал тех основ в Слове Божием и
в святости, которые нас соединяют, а не разъединяют с
инославными. В его прицерковном кабинете под иконами
стояли (стоят еще) изображения католических святых, таких
несомненных, как св. Тереза-маленькая и Шарль де Фуко . . .
.

.

178

Все это не могло не вызывать и зависти, и непонимания, а
у фанатично настроенных людей и озлобления.
Кто бы ни был фактическим убийцей о. Александра, в его
мученической кончине повинны все те, кто сектантской
узостью, горде,, 11 кой правотой прямо или косвенно разжигает
чувства религиозной распри и ненависти, все те, кто не умеет
понять универсальность христианского благовестия и смелые,
пусть иногда и рискованные, шаги в этом направлен.�и.
Я начал с того, что не был лич1ю знаком с о. Александ­
ром, но через общих друзей, через бесчисленных его духов­
ных детей, а иногда и прямо (мы об�енялись однажды
звуковыми письмами-кассетами) наше общение длилось едва
ли не целых двадцать лет. Незадолго до его трагической
смерти оно оживилось: имя о. Александра Меня стояло в
организационном комитете выставки YMCA-PRESS в Моск­
ве. . . Случайным образом о. Александр находился в Библио­
теке иностранной литературы в том момент, когда в пятницу
5 сентября к ней подъехал трейлер, привезший в Москву
40.000 имковских книг ... И уже посмертно я получил от него
письмо, в котором содержатся слова, похожие на духовное
завещание: призыв к широте, терпимости и соблюдению
евангельской заповеди любви.

СТАТЬ И

НА ЦЕ РКОВ НЫЕ ТЕМЫ
О СОБОРНОЙ ПРИРОДЕ Ц ЕРКВИ

соборность

- краеугольное понятие на шего времени, жи­
вущего под знаком двух полярно противоположных сис­
тем: абсолютного индивидуализма и абсолютного коллекти­
визма. Общественный синтез между этими двумя крайними
течениями так и не был найден, да и вряд ли будет,
поскольку он предполагает благодатное начало. Но он дан
в Церкви, и мир может его получить через Церковь, но
только, разумеется, при условии, что Церковь выполнит
порученное ей задание.
Мы за каждой литургией исповедуем в нашем Символе
веры догмат соборности Церкви. « Верую во единую, святую,
соборную и апостольскую Церковь » . Так называемый апо­
столtJский Символ веры, более поздний, чем Цареградский,
и значительно сокращенный, сохранил только два атрибута
Церкви - « святость и соборность » . Это показывает, на­
сколько неотъемлемо от Церкви понятие соборности.
Однако, когда западный человек произносит тот же член
Символа веры, думает ли он о « соборности » ? Западный
человек, исповедуя свою веру в Eglise catholique, catholic
Church, katolische Kirche, думает попросту, что речь идет о
католической церкви, имеющей свой центр в Риме, в лучшем
случае под этим словом он воображает себе Церковь вселен­
ную, распространенную по всему миру. Это обстоятельство
дало повод русскому иезуиту XIX века о. Гагарину упрекнуть
славянские церкви в изменении догматического учения Сим­
вола веры. Не латинская церковь изменила-де Символ веры,
прибавив filioque, а славянские церкви, придумав туманный
и неправильный перевод « соборная Церковь » . Хомякову
было нетрудно возразить этому чрезмерно ревностному иезу­
иту, что « соборный » гораздо менее туманное слово, чем
catholique, которое ни на одном языке, кроме как на
греческом, ровно ничего не значит.
Запись доклада, проч итанного на весеннем съезде РСХД в 1963 г.

182
Трудность, правда, состоит в том, что не так легко
восстановить точное значение греческого слова. В древнегре­
ческом - к а. 0 о Л t к о � (этимологически: « по всему, со­
гласно общему» ) означает « повсеместное » , « общее » . В хри­
стианской литературе это слово впервые встречается у Иг­
натия Антиохийского в самом начале II века, в послании к
жителям Смирны, в следующем контексте: « Где появляется
епископ, там да будет и община, подобно тому, как там, где
Христос, там и кафолическая Церковы} . Тут как будто
местная церковь противопоставляется вселенской, хотя даже
католические исследователи придают этому первому употреб­
лению слова к а. 0 о Л t к о � определенный «мистический от­
тенок >} . И, действительно, сорока годами позже, в мучени­
ческих а ктах св. Поликарпа, епископа города Смирны, мы
встречаем то же слово в употреблении, исключающем пере­
вод « вселенский » : « епископ кафолической Церкви Смирны >} .
Как видно, здесь кафоличность есть признак, атрибут не
только вселенской Церкви, а каждой поместной общины ...
Не имея возможности здесь проследить всю историю словоупотребления к а. 0 о Л t к о �. скажем только, что его пере­
вод на славянский язык словом « соборный >} , показывает,
какое значение к концу первого тысячелетия в него вклады­
вали византийские греки.
Кафолическая церковь не есть географическое или этно­
графическое понятие, а качественное и догматическое.
Кафолическая церковь - это церковь « по нсему � , �динсе
и целостное, в которой частное подчинено общему, но общее
не подавляет частное, в которой единство не протиnоречит
множеству, а наоборот, предполагает его , в которой иерар­
хия (власть) не подав�яет народа, но, в свою очередь, народ
не растворяет в себе иерархическое начало.
Соборность, согласно известной формуле Хомякова, это
с8ободное единст8о 8 люб8и. Но это только одно из опре­
делений соборности. Можно также сказать: соборность это максимальное единство при наибольшем разнообразии.
Догматическим основанием соборности в этом отношении
является праздник Пятидесятницы, сошествие Святого Духа
на а постолов. В этот день апостолы, которые были одного
племени, говорили на одном языке (один из самых могучих
факторов единения), получили дар языков, но это разнооб­
разие не повело к разобщению, а, наоборот, к еще большему
единству.

183
И, наконец, соборность - это есть благодатное сочетание
начал власти и равенства, власти и любви.

*

*
*

Соборность есть одновременно и природа Церкви и ее
задание. Цель спасения: собрать все человечество воедино,
восстановить Адама, не мечом, не принуждением, а любовью
в свободе и истине.
Церковь насквозь соборна, и соборность ее проявляется
в разных планах. И прежде всего соборность осуществляется
и переживается в таинстве Евхаристии - средоточии Церкви.
Евхаристия - это и есть соединение всех и живых, и
умерших в приобщении к единому телу Христову, как это
замечательно выражено в одной из так называемых « тайных »
молитв литургии св. Василия Великого:
« Нас же 8сех, от еОиноzо хлеба и чаши причащающихся,
соедини друz ко друzу, во еОиноzо Духа Святого причастие:
и ни еОиноzо от нас в суд или во осуждение сотвори
причаститься святого тела и крови Христа твоего, но да
обрящем милость и благодать со 8семи святыми... »
Пред п рестолом все жертвы равны. Хоть один только
совершает жертву, но все безразлично принимают кровь и
тело Христа и становятся одним телом. Евхаристическая
соборность и обосновывает соборную природу Церкви и в
управлении и в хранении истины. Как говорит св. Иоанн
Златоуст в комментарии на послание ап. Павла к Кори н­
фянам: « нет разницы между священником (иерархия) и
управляемым, так же как, когда мы приступаем к страш­
ным таинствам, ибо мы все к ним допущены без разли­
чия . . . »
« В Ветхом Законе народу не было позволено прикасаться
к яствам первосвященника. Теперь не так: одно тело, одна
чаша предлагается всем. Говорю вам это, чтобы самые
простые верующие знали, что мы разнимся только, как одни
члены от других; говорю вам это, чтобы вы не возлагали
всю заботу на иерархию, а пеклись обо всей Церкви как о
вашем общем теле » .
Это Павлова «богословие » о Церкви
« вы - тело
Христово, а порознь члены >}
всегда испонедовзлось в

184
Православной Церкви, хотя и не всегда исполнялось... Пе­
рекликаясь через века с св. Иоанном Златоустом, известный
русский церковный деятель Ф. Д. Самарин говорил в начале
ХХ столетия:
«Мы должны помнить, что в силу принципа соборности
никто из членов Церкви не имеет права относиться к церков­
ному делу безучастно, полагаясь на то, что те, кому это дело
ведать надлежит, сами знают, как распорядиться, и ни в чьем
содействии, как и совете, не нуждаются. Поэтому мы, миряне,
должны прийти к сознанию, что и мы несем свою долю
ответственности за те непорядки и нестроения в церковной
жизни, которые мы так охотно обличаем. Но, да позволено
мне будет сказать, что и церковная власть со своей стороны,
проникшись духом соборности, не должна бы полагаться
исключительно на себя и относиться равнодушно к мнению
прочих верующих, помня, что они не лишены благодати Духа
Святого. Все, кто стоит за соборность, должны бы убедиться,
что слышать свободный голос всех членов Церкви необходимо
для самой церковной иерархии, ибо ее деятельность будет
успешна только при сознательном yitacmuu 8cezo народа цер­
ко8ноzо » . (Выделено нами.
Н. С.)*
Иерархия действительна и действенна только тогда, когда
она целиком опирается на народ, является его выражением,
его видимым единством. Иерархическое начало мыслимо в
христианстве только в соборности. Дух власти, властвования
чужд христианству: он был привнесен в Церковь государст­
вом. Соборность спасает начало « власти » , растворяя его в
благодатной любви.
Иерархия сама - часть народа, сама входит в тело
Христово. Так мыслили восточные патриархи, когда ответили
в 1 848 году Римскому папе: « Хранитель благочестия (то есть
веры) у нас есть самое тело Христово, то есть самый народ » .
Соборная природа каждой поместной Церкви определяет
и единство вселенской Церкви, отношения разных церквей
между собой. В отличие от Рима, Православная Церковь не
знает поместной Церкви, по природе иной, чем другие,
обладающей большей властью, чем другие. Православная
церковь знает первенствующую церковь как видимый знак
единства, церковь, « председательствующую в любви » , как
-

* Речь, произнесенная в общем собрании Братства святителей москов­
ских Петра, Ал ексея, Ионы и Фил иппа 27 декабря 1909 r.

185
наи б олее почитаемую или древнюю (та ко й церковью до
отпадения был Р им, а теперь Константинополь), - но
православию совершенно чуждо вся кое понятие подчиненности ,
то есть несво бодной зависимости одной церкви от друго й.
« Церковь кафолическая (то есть со б орная ) есть Цер ковь
по еди нству всех, .. церковь свободного и вместе с тем и
полного единодушия » (Хомяков).

*

*
*

Такова со б орная природа Церкв и в трех ее разрезах:
евхаристическо й о б щины , поместно й и вселенско й церкви .
Но , увы , будучи одновременно данным и заданным, соб ор­
ность часто плохо реализуется церквам и. Грех против со б ор­
ности - один из главных грехов Цер кви. Все мы видим, как
мало со борности в евхаристическом соб рании. Н е толь ко н ет
о б щего причастия , но храмы пополняются по степенно , и
приходящие заняты не стол ь ко

« согласными молитвами » ,

ск олько своими частными « devotions » : тут поставить с веч ку ,
там припасть к о б разу и т. д. , да и как, придя к с ередине
службы , имеющей строго логическую последовательность ,
включиться в об щее движение молитвы ?
М ало со борности было и , увы , остается в отношениях
между иерархией и народом в поместных церквах. За при­
мерами дале к о ходить н е приходится: грустную в этом
отношении к артину являет Эк зархат Вселенского П рестола,
о бъ еди няющий русские Западные приходы , и это н есмотря
на то , что структуры его следуют постановлениям С о бора
1 9 1 7 года, вернувшего « с об орность » Церкви. . .
И дальше, в плане об щецер ковном, со борно сти также
мало видно . За г ранице й почти вс е национальные цер кви
разбили с ь на ра з ные юрисдикции . . . Н ациональные цер кв и
между собо й почти не об щаются.. . Н едавно М о сковская
Патриархия нанесла к рупный удар со борности православных
церк вей, посла в на Ватиканский соб ор наб людателе й и о бъ­
явив об это м друг им церквам лишь post-factum
.••

В настоящее время Цер ковь нуждается в осущест81иmии
принципа соб ор но сти больше , чем когда -ли б о .

186
•

•
•

В этой задаче - осуществление соборности - нам
кажется особое место в Церкви принадлежит движениям
православной молодежи. Пришло время осмыслить появле­
ние в православных церквах движений молодежи и опре­
делить их роль в Церкви. Теперь ясно, что не только
возраст о пределяет Движение. . . Во всех православных цер­
квах движения переросли возрастной признак и преврати­
лись в своеобразный институт внутри Церкви. Движение
не есть организация среди прочих, оно нечто большее, оно
даже в каком-то смысле не организация, так как раство­
ряется в Церкви и вне ее не мыслится. Что же такое
Движение молодежи?
Нам кажется, что, как и монашество, Движение является
пророчес'Хим институтом в Церкви. Монашество не было
изначально в Церкви, оно появилось в III веке, чтобы
напомнить Церкви о ее иноприродности миру, а также, когда
создались киновии (общежительные монастыри), чтобы осу­
ществить соборность в небольших очагах идеальной церков­
ности.
Движения молодежи появились спонтанно в ХХ веке в
разных православных церквах (Сирия и Ливан, Греция,
Россия, Прибалтика, Западная Европа) с одной стороны,

__ _ L _ _
" П UUЫ

тт

tldllUМ.tll'П Ь .f...\ t: IJ!l.1111. U TUM, ЧТU UHёi H t: ДUЛЖНёi ll tJ UЛUДИ.Tb
__ _ _ _ _ _ ______

_ _ __ __ ._

_

_ _ _

_

_

__ _

_

_

_

.

_

.

_ ____ _

_

_

_ _

_ _

мимо мира, а призвана преображать его, а с другой, чтобы
с еще большей силой, чем в монашестве, явить Церкви
(Церковь мы здесь рассматриваем как совокупность прихо­
дов) подлинный лик соборности. И, действительно, в разных
странах двщкения молодежи осуществляют, в частности, на
съездах, но иногда, как в Греции, и чаще, в особых приходах,
евхаристическую соборность: согласные молитвы всей общи­
ны, завершающиеся общим причастием всех. Движения мо­
лодежи в разных странах всемерно воплощают в жизнь
(поскольку иерархия им это позволяет* ) принцип ответствен* Иерархия (епископ ы) является также и пророческим служен ием. Но,

увы, не мн огоч исленны еп ископы, вы полн я ющие свое пророческое
назначени е. Таким е пископ ом-п ророком был п окойный митрополит
Е влогий, о н же б ыл и п очетным п редседателем Движен ия.

187

ности каждого за судьбы Церкви и стараются собрать вокруг
Церкви для созидательной работы все живые силы. И,
наконец, движения молодежи призваны преодолевать нацио­
нализм и провинциализм поместных церквей.
« Церковное общество, народ Божий, соборующий в
любви, вот что представляет Движение >) (прот. Сергий
Булгаков).
•

•
•

Но, чтобы нести достойно свое пророческое служение,
Движение должно являть соборность с полной силой в себе
самом. Нам представляется, что Движение встречается на
этом пути с тремя соблазнами.
Первый соблазн в том, чтобы ощущать Движение как
организацию и развивать патриотизм Движения, противопо­
лагая его другим юношеским организациям. Это - инфан­
тильная болезнь Движения, которая скорее присуща его
юношескому отделу.
Второй соблазн в том, чтобы ставить исключительное
ударение на возрастном делении. Мы - молодежь и никого
другого знать не хотим. Разумеется, Движение молодежи
объединяет п реимущественно молодежь, как наделенную осо­
бым творческим порывом, однако оно не исчерпывается
молодежью. Движенцем никогда не перестаешь быть - до
гробовой доски. О бособлять себя от старших, выделять
молодежь из целого - ослаблять Движение. Это вторая
болезнь чаще всего встречается у начинающего работника
Движения.
Третий соблазн в том, чтобы себя, свое дело, свое мнение
ставить на первое место и не подчиняться общему. Это,
может быть, самая серьезная болезнь Движения
ей
подвержены активные его работники.
Чтобы преодолевать эти соблазны обособления, всем нам,
членам Движения, нужно всегда держать в уме и сердце и
посильно исполнять замечательные слова а постола Павла к
Филиппийцам (П, 2-5), в которых дан законченный образ
духа соборности:
« Имейте одни мысли, имейте ту же любовь, будьте
единодушны и единомысленны.

188

Ничего не делайте по любопрению или по тщеславию, но
по смиренномудрию почитайте один другого высшим себя.
Не о себе только каждый заботься, но каждый и о других.
Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во
Христе Иисусе » .

СО Л ОВЕЦКИЕ ЕПИСКОПЫ
И ДЕКЛАРАЦИЯ
МИТРОПОЛИТА СЕРГИЯ
1927 года

недавнем послании Архиерейского Синода Русской Пра­
вославной Церкви за границей * приводится ряд аргумен­
тов, которые не позволяют Синоду положительно ответить
на призыв Московской Патриархии к юбилею 1000-летия
крещения Руси воссоединиться с Матерью-Церковью. Не
входя в проблематику по существу**, мы хотели бы коснуть­
ся одного исторического вопроса, а именно отношения со­
ловецких епископов к декларации лояльности митр. Сергия.
Справедливо отмечая, что « декларация митр. Сергия 1927
года о тожестве интересов Церкви и безбожного государства
до сих пор лишает патриархию свободы» (но не только
декларация, а создавшееся десятилетиями зависимое положе­
ние), члены Зарубежного Синода пишут: � Мы знаем о том,
что декларация эта не была принята в свое время на родине
большинством иерархов-исповедников, верным им клиром и
паствою, в силу чего все они окончили жизнь мученически
в страшных лагерях смерти. Находясь еще в Соловецком
лагере, эти исповедники, обреченные на смерть, обратились
к советскому правительству с памятной запиской". »
К сожалению, в этих словах все, или почти все, истори­
чески неточно. И последовательность событий, и сделанные
из них выводы изложены неправильно. У неискушенного
читателя создается впечатление, что большинство исповедни-

в

*
**

См.: Русская мысль, 1988, № 3711, 12 февр.
Но все же нам трудно обойти молч анием � филетическую ересь� ,
содержащуюся в этом послании: � Мы, живя вне пределов родины, не
отказались от имени русского, не искали чужих омофоров � . Как будто
в единой Православной Церкви может быть чужой омофор!

189
ков, находившихся в Соловецком лагере и подписавших
Обращение 1926 года, затем, в 1927 году, будучи в лагере
или на свободе, не приняли декларации митр. Сергия, за что
поплатились жизнью. Но эта лубочная картина совершенно
не соответствует исторической истине.
Обращение соловецких епископов к советскому правитель­
ству было составлено в мае 1926 года по инициативе еп.
Иллариона Троицкого*, совместно с профессором И. Попо­
вым и одобрено, насколько известно, всеми соловецкими
святителями-узниками*"'. В то же самое время, в июне 1926
года, митр. Сергий составил и разослал проект декларации,
очень близкой по духу к Соловецкому обращению: лояль­
ность советской власти, несовместимость христианства и
марксизма, полное отделение Церкви от государства, отме­
жевание от эмигрантского политиканства. Послание митр.
Сергия - как бы сокращенный вариант Соловецкого обра­
щения и свидетельствует о полнейшем единстве в то время
между соловецкими узниками и тогдашним заместителем
сосланного на остров Хэ местоблюстителя патриаршего пре­
стола митр. Петра.
Как Соловецкое обращение, так и первый вариант декла­
рации митр. Сергия советскую власть не удовлетворили.
Вероятно, из ЦИК никакого ответа не последовало. М итр.
Сергий был в то время под арестом в Нижнем Новгороде и
вышел из тюрьмы в 1927 году только благодаря новой
декларации, составленной им с целью получить легализацию
церковного управления (необходимую и по существу, и для
борьбы с обновленцами). В ней митр. Сергий пошел на
дальнейшие уступки. Пресловутая фраза: « Мы хотим быть
православными и в то же время сознавать Советский Союз
нашей гражданской родиной, радости и успехи которой наши радости и успехи, а неудачи - наши неудач и » , ставила Церковь в союзно-подчиненное отношение к государ­
ству в тот момент, когда оно проводило полити1(у полноrо
ее разрушения.
Выдающи й ся богослов, в 1917 г. исполНJIJI должность ректора Москов­
ской духовной академии.
** В имеющейся в нашем архиве машинописно й копии, присланной на
Запад тогда же из Москвы, есть характерная � историческая� приписка
карандашом: � Это инициатива еп . Иллариона. Ответа из ЦИК еще
нет. Если будем знать, какой ответ получен, сообщим. Н. * ·
*

190
Вследствие этой декларации, но иногда и по мотивам
побочным, личного характера (перемещение епископа с одной
кафедры на другую, когда власти отказывали данному епи­
скопу в прописке), в Церкви произошел новый раскол.
Несколько иерархов, во главе с митр. Ростовским Иосифом
(назначенный на Ленинградскую кафедру, он был перемещен
в Одессу, куда отказался поехать) и еп. Гдовским Дмитрием,
откололись от митр. Сергия. Но это отнюдь не были соло­
вецкие епископы и ни о каком большинстве говорить не
приходится: всего пошедших за митр. Иосифом насчитыва­
лось от восьми до двенадцати епископов, к которым можно
присоединить еще десяток других иерархов, не признавших
в личном порядке действия митр. Сергия, в то время как с
1927 по 1940 год погибло в лагерях и ссылках более 200
епископов, оставшихся верными митр. Сергию. Соловецкие
епископы, все, за исключением одного (еп. Прилукского,
Василия Зеленцова), решили не раздирать хитон церковный
и не порвали отношений с заместителем местоблюстителя.
Точно известны имена некоторых соловецких епископов,
стоявших на страже церковного единства: тот же еп. Ила­
рион Троицкий, автор Соловецкого обращения, архиеп. Про­
копий Титов, архиеп. Амвросий Полянский, архиеп. Евгений
Зернов, архиеп. Петр Зверев, еп. Глеб Покровский, еп.
Мануил Лемешевский и др. За исключением еп. Мануила,
отсидевшего в общей сложности четверть века, но умершего
на свободе в сане митр. Куйбышевского, все вышеуказанные
епископы погибли мученической смертью. К епископам в
поддержке l\�итр. Серrи:я присоединились неко•1;орые священ­
ники, в частности прот. Иоанн Шестов (из Оренбурга) и
проф. Иван Васильевич Попов (соавтор Соловецкого посла­
ния).
Нового коллективного обращения соловецкие епископы не
составили. Но сохранилось два письма еп. Илариона Троиц­
кого от июля 1928 года (за год до смерти от сыпного тифа
в ленинградской пересыльной тюрьме), в которых он недвус­
мысленно осуждает новое (после обновленцев) разделение в
Церкви и личные действия митр. Иосифа. Приводим здесь
эти два документа, никогда еще не печатавшиеся целиком:
« Что реку о сем. А то, что всем отделяющимся я до
крайней степени пе сочувствую. Считаю их дело совершенно
неосновательным, вздорным и крайне вредным. Не напрасно
каноны 1 3-15 Двукр. Собора определяют черту, после

191
которой отделение даже похвально, а до этой черты отде­
ление есть церковное преступление. А по условиям текущего
момента преступление весьма тяжкое. То или другое адми­
нистративное распоряжение, хотя и явно ошибочное, вовсе
не есть « казус белли » . Точно так же и все касающееся
внешнего права Церкви (т. е. касающееся отношения к
государственной политике и под.) никогда не должно быть
предметом раздора. Я ровно ничего не вижу в действиях
митр. Сергия и Синода его, что бы превосходило меру снис­
хождения или терпения. Ну, а возьмите деятельность хотя
бы Синода с 1 921 по 1 927 год. Там, пожалуй, было больше
сомнительного, и однако ведь не отделялись. А теперь будто
смысл потеряли, удивительно, ничему не научились за по­
следние годы, а пора бы, давно пора бы...
Утверждаются часто на бабьих баснях.. . Что поделаешь.
Ухищрения беса весьма разнообразны. А главное, есть тер­
циус гаудеюс, и ему-то все будто подрядились доставлять
всякое утешение. Да, не имеем мы культуры и дисциплины.
Это большая беда ... »

� Открыточку Вашу получил. Рад, что письмо мое Вы
получили, которое долго ждали, но только что не по моей
вине долго дождаться не могли. Больше тут Ваши приятели
виноваты, которые совсем нехорошо поступают, что хоть не
пиши совсем. Ну, еще какие письма получил, то скажу так.
Везде писаны пустяки, кто напротив пишет. Какую штуку
выдумали. Он, мол, отступник. И как пишут, будто без ума
они. Сами в яму попадают и за собой других тащат. А
Осиповы* письма уж очень не понравились. Будто и не он
пишет вовсе. У него будто злоба какая. И самый главный
грех тот, что его на другую должность перевели. Значит и
отступник. Это глупость. Что и других переводят, так что
ж делать, поневоле делают, как им жить дома нельзя.
Допрежде по каким пустякам должность меняли и еще рады
были, а теперь заскандалили. А теперь для пользы дела, не
по интересу какому. Лучше дома жить, это зависит. С ним
ничего не поделаешь, хоть об стенку лбом бейся, все то же
*

Реч ь идет здесь о м итр. Иос ифе (Петровых) .

192
будет. Значит, ругаются по пустякам и зря, вред себе и
другим делают. Так-то, дорогой мой » .
Итак, можно с полной уверенностью сказать, что огром­
ное большинство всего епископата, и в частности соловецких
епископов, не согласилось пойти на разрыв с митр. Сергием,
хотя вряд ли его декларация пришлась им по душе.
В области вероучительной большинство не считается кри­
терием истины. Христианство - меньшинство на земном
шаре, православие - меньшинство в христианском мире.
Были времена в церковной истории, когда истина исповедо­
валась меньшинством в Церкви, или, как после Флорентий­
ской Унии, всего лишь одним епископом (Марком Ефесским).
Синод Зарубежной Церкви понимает, что в данном случае
(отношение к Московской Патриархии) речь идет не о
вероучении, а о вопросе порядка нравственно-канонического,
где « большинство » придает решению нравственную силу,
потому, вероятно, к нему и апеллирует.
Исторические факты лишают Зарубежную юрисдикцию
одного из излюбленных ею аргументов в пользу ее незави­
симости ( « мы были на стороне бол:ьшинст13а исповедников » ).
Но они отягчают грех иерархов Московской Патриархии,
замалчивающих мученическую кончину своих же епископов,
пострадавших за веру, а не за неприятие советской власти:
солидарность с митр. Сергием обеляет исповедников от
всякой тени политической вины.

ЛИТУРГИЧЕ СКАЯ МОЛИТВА
И ЛИЧНОЕ БЛАГОЧЕ СТИЕ

почти

всякий, кто говорит о крещении Руси, неизменно
приводит рассказ летописи, повествующий о восторге,
испытанном посланниками князя Владимира на праздничном
богослужении в Константинополе. И это закономерно: лето­
писный рассказ - не просто эпизод среди других из истории
дохристианской Руси, он ключ к пониманию религиозного
Доклад, п рочитанный в Риме на симпозиуме в честь 1000-летия
крещения Руси, устроенном Fondatione Cini и Academia Lincea (ноябрь
1988 г.).

193

призвания России, даже более того, он приводит к понима­
нию русской религиозной души.
« И пришли мы в греческую землю, и ввели нас туда, где
служат они Богу своему, и не знали - на небе или на земле
мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и
не знаем, как и рассказать об этом. Знаем мы только, что
пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во
всех других странах. Не можем мы забыть красоты той . . >�
Совершенно очевидно, что мы здесь имеем дело не с
историческим событием, но, на столетнем расстоянии, с
выражением соборной памяти народа, желающего себе отдать
отчет в избранном им пути. В такой интерпретации летопис­
ный рассказ приобретает лишь большую ценность: речь идет
не о каких-то определенных послах, в таком-то году побы­
вавших в Константинополе, а о целом народе, воспринявшем
христианство, в первую очередь, через незабываемую красоту
храмового действия.
Заслуга передачи христианства через литургическую кра­
соту принадлежит }Зизантии. Византийская миссия избрала
литургию и связанные с ней храмостроительство и церковное
искусство как наиболее действенное средство для обращения
ко Христу соседних полуварварских народов. Но жители
России, Киевской, как и последующих, Московской, Петер­
бургской и даже Советской, показали, что обладают особой
восприимчивостью именно к этой эстетической стороне хри­
стианства. Русь восприняла литургию как осязаемое присут­
ствие Небесного Царствия, как подлинное, - и эта формула
не раз послужит духовным писателям и богословам ХХ
века, - небо на земле. 1
Этому видению, приобретенному с самого начала, русская
Церковь останется видна через все свое существование: она
разовьет благолепие и великолепие богослужения в гораздо
большей степени, чем другие православные народы, включая
и Мать-Церковь, Константинополь.
Вот почему нам трудно согласиться с тезисом, недавно
выдвинутым историком Вс. Водовым, утверждающим, что
«русские были медленно обращены в ритуализм, зачастую
лишенный всякого смысла » . Зато мы целиком присоединяем­
ся к прекрасной формулировке из речи на юбилейных
торжествах в Константинополе митрополита Пергамского
Иоанна Зизулиаса: « Крещение русских людей было погру­
жением не в днепровские воды, а в литургическую жизнь
.

194
православия » . И в этом отношении, несмотря на все пре­
вратности истории, кризисы и отступления, русские остались
верны своему крещению. Даже в наши дни, туристы, эти
современные посланники Запада, часто испытывают в мос­
ковских церквах чувства, сходны с теми, что описали киев­
ские послы десять веков тому назад. Есть и такие, которых
красота русского богослужения склоняет обратиться в пра­
вославие.
*

*
*

Однако, как известно, в создании православной литургики
русские фактически не участвовали. К моменту крещения
Руси византийское литургическое творчество было закончено.
Вместе с христианством Русь получила такое совершенное по
форме и богатейшее по содержанию литургическое наследие,
что почти ничего не могла к нему прибавить. Службы новым
святым или новоявленным иконам слепо следует византий­
ским канонам, и каковы бы ни были их качества, они не
идут в сравнение с такими величайшими созданиями религи­
озного гения, как последование Страстной седмицы или
воскресный Октоих.
В чем же русские довели богослужение, как говорилось
выше, до некоторой степени совершенства? (Может быть,
следовало бы сказать скромнее и точнее, что они всего лишь
сохранили византийское великолепие, которое в других пра­
вославных странах за века турецкого владычест�:1а сильно
повыветрилось?)
Как нам представляется, литургический гений русского
народа, даже если он проявился больше в восприятии и в
исполнении, чем в творчестве, определяется двумя основными
чертами, которые, каждая, имеют и свою полярную проти­
воположность:
во-первых, повышенное чувство священного, сакрального,
которое сочетается с не менее острым ощущением интимности
сакрального, его мирного сосуществования с обыденностью;
во-вторых, повышенное чувство праздника, праздничности
литургически вспоминаемого события, что не только не
исключает, но наоборот предполагает суровую подготовку к
празднику, через усиленную молитву, пост и покаяние.
Особым пиететом русские окружили то место церкви, где
совершается жертвоприношение. Не случайно слово «ал-

195
mafrь» , обозначающее престол, распространилось и на все
пространство вокруг него. Именно в России, начиная с
XV века, высокий иконостас плотно отделил « алтарь » от
остальной церкви, скрыл его от глаз верующих. Павел
Флоренский видит в иконостасе « око невидимое >} , в то время
как современные литургисты скорбят об образовавшемся
разделении между действием и созерцанием. Всякая распу­
щенность, всякое вторжение мирского в это « святая святых >}
кажется кощунственным. Отец Сергий Булгаков, п о высылке
в Константинополь, с удивлением и возмущением отмечал,
как греческие клирики без благоговения ведут себя, вне
службы, в алтаре.
Все известно, как благочестивые старые женщины вовремя
и не вовремя блюдут за благочинием приходящих в церковь,
видя иногда неподобающее поведение там, где его нет.
Все в храмовом действии: частое каждение, обилие икон,
пение а capella, стояние молящихся, обилие символов стремится создать пространство, качественно отличное от
мира. И сама затянутость богослужения, в чем русские,
пожалуй, побивают все рекорды, проистекает не столь ко от
длиннот литургических текстов (о. Лев Жилле, бенедиктинец,
перешедший в православие, хвалился, что может отслужить
литургию в 45 минут), сколько от того же стремления
построить пространство-время, отличное от обычных мирских
категорий. Чтобы дать почувствовать остановку времени,
необходимо его максимально растянуть. (Обратным образом,
в мистическом озарении время сокращается до мгновения,
но это уже не зависит от человека.)
Литургическая практика на Западе претерпела обратную
эволюцию: она стремилась приблизиться к категориям м ира
сего. Скамьи и стулья, появление органа, а в наши дни и
более народных, часто даже тривиальных инструментов
(электрическая гитара), предельная краткость богослужения
(иные мессы длятся не больше 20 минут), сокращения
символов горнего - все это либо целиком изгнало сакраль­
ное из священнодействия, либо свело его к абстракции.
Литургия, евхаристия - это прежде всего собрание
.\
народа е 1t i 't о а. u 't о на одно и то же, на согласное
молитвенное действие, едиными усты и единым сердцем.
Русские показали себя особо восприимчивыми именно к
соборному характеру церковной молитвы, когда личность, не
растворяясь, подчинена целому. Однако и русские чувствоt

,

196
вали необходимость удовлетворить и индивидуальные потреб­
ности. На Западе месса, до Второго Ватиканского Собора,
неуклонно вырождалась в частную, заказную службу, в иных
случаях исключая уже и причастие верующих. Такая редукция
литургии на православной почве не мыслима. Тем не менее,
русские чаще, чем другие православные народы, прибегают к
требам, панихидам и молебнам. Приуроченные к определенным
дням и событиям, требы вполне закономерны. Но, отелуженные
после литургии, они обесценивают центральное священнодейст­
вие, в котором заключено все. В том же духе, именно в России,
получила развитие подготовительная часть литургии, проско­
мидия, на которую верующие приносят вместе с просфора\\1и
списки (диптихи) живых и умерших. Тайное, неслышимое
поминовение за проскомидией не всегда удовлетворяет моля­
щихся, и часто поминовение производится вслух за великим
входом, что не только задерживает ход службы, но еще и дает
недолжный перевес частному над общим. Как видно из этих
примеров, нелегко найти должное и правильное равновесие
между частным и общим в литургической жизни.
*

*

Чувство праздника, означающего победу сущего над несу­
щим, радости над печалью, русские довели, пожалуй, до
предела, не известного другим народам. Теперь уже стало
трюизмом повторять, что ни в одной стране Пасха не
празднуется столь ярко и весело, как в России. Здесь, в
Риме, уместно привести то, что об этом писал самый
знаменитый из всех русских жителей Рима, Николай Гоголь:
« В русском человеке есть особенное участие к празднику
светлого воскресения. Он это чувствует живей, если ему
случится быть в чужой земле. Видя, как повсюду в других
странах день этот почти не отличен от других дней, - те
же всегдашние занятия, та же вседневная жизнь, то же
будничное выражение на лицах - он чувствует грусть и
обращается невольно к России. Ему кажется, что там как-то
лучше празднуется этот день, и сам человек радостней и
лучше, нежели в другие дни, и самая жизнь какая-то другая,
а не вседневная. Ему вдруг представляется - эта торжест­
венная полночь, этот повсеместный колокольный звон, кото­
.
рый всю землю как сливает в один гул, это восклицание
« Христос воскресе! » , которое заменяет в этот день все

197
другие приветствия, этот поцелуй, который только раздается
у нас, - и он готов почти воскликнуть: « Только в одной
России празднуется этот день так, как следует ему праздно­
ваться » .
Но, как видно и з последних слов, Гоголь настаивает не
столько на исключительности в России празднования Пасхи,
сколько на неизбежной неадекватности между обрядом и
реальной жизнью: « русский готов почти воскликнуть » . На
этом роковом « почти » строится весь ход гоголевской мысли:
обряд еще не есть жизнь; не отражаясь на ней, он лишается
своего смысла.
Однако русские никогда не считали, что праздничная
радость может быть достигнута без усилий, без поста и
покаяния. Покаянная обрядность получила в России порази­
тельное развитие. В византийской церкви чин прощения
оставался как будто внутримонастырским: некоторые монахи
перед великим постом уходили пустынножительствовать и
прощались с остающейся братией. В России же этот чин
получил всенародное распространение. Французский капитан
Маржерет, побывавший в России в начале XVII века, рас­
сказал в своих записках, что чин прощения длился целую
неделю и практиковался во всех слоях населения: « Они ходят
друг ко другу, - писал он, - целуются, просят друг у друга
прощения, если обидели словом или делом, даже встречаясь
на улице, даже если раньше не были знакомы, они целуются
и говорят: « Прости меня, пожалуй » , на что другой отвечает:
« Бог тебя простит» . Строгий пост всегда скрупулезно со­
блюдался, да и в наши дни продолжает соблюдаться. Суро­
вость русского поста поразила воображение честного като­
лика возрожденческой эпохи, Герберштейна, настолько за­
падные обычаи отставали уже тогда от восточных. С тех пор
Запад совершенно отказался от поста как обязательных
упражнений и подготовки к восприятию священного события.
*

*
*

С течением времени, при отсутствии богословских школ
и религиозной мысли, а начиная с XVI века и живой
проповеди, обряд и обрядность приобрели в русском христи­
анстве преобладающее над всем остальным значение.
Стоило начать изменять букву обряда, чтобы разразился
великий раскол. Изменяя второстепенное, реформаторы в

198
глазах народа посягали на целокупность • неба на земле » .
Конечно, дело было н е только в обрядах. К концу XVII века
менялся весь строй и стиль жизни, начиная со священных
изображений и кончая одеждой. Были сарафаны, на которых
девять пуговиц с имволизировали девять чинов ангельских,
три ленточки на плечах - святую Троицу, а четырехконеч­
ный плат - евангелистов... Променять такой богатый свя­
щенными символами сарафан на западное функциональное
платье - означало измену Христу.
*

*
*

Но было бы неправильным, по крайней мере односторон­
ним, рисовать русское благочестие как исключительно литур­
гическое и обрядовое. С самых первых, киевских времен,
русское благочестие не в меньшей мере прониклось исихаст­
ской духовностью, основанной на сугубо личной, постоянной,
внутренней молитве. Непрестанное повторение имени И исуса
не требует никаких внешних признаков или жестов, оно даже
не нуждается в шевелении губ. Иисусова молитва индивиду­
альна, может твориться в любом месте, в любое время:
будучи, через имя , прямым общением со Христом, она
заменяет собой сложность и многословие общественных,
канонических богослужений. До некоторой степени она даже
заменяет таинство причащения. В Византии умная молитва
сосредоточивалась преимущественно в монастырях. В России
она, начиная с: XI века, распрсстрапялась и среди мирян.
Владимир Мономах рекомендует в своем • Поучении » произ­
носить ее тем, кто находится в путешествии или при деле.
Можно законно поставить вопрос: если бы исихазм не
повыветрился в XVII веке, то не избегла ли бы Россия
обрядового раскола? После двухвекового забвения исихаст­
ская традиция возобновилась в конце XVIII века, благодаря
св. Паисию Величковскому, а в XIX веке уже распространи­
лась и в народе. • Рассказы странника» свидетельствуют об
этой тяге в народе к молитве простой, сведенной к са мому
основному. И тем не менее, даже в эту наип ростейшую
форму молитвы русские внесли свой духовный максимализм.
В начале ХХ столетия, на Афоне, группа русских монахов,
отождествившая Имя Божие с Божественной сущностью,
была осуждена С инодом. Хотя этот раскол коснулся лишь
монастырей, он все же имеет нечто общее и с народным

199

расколом XVII века: тут та же тенденция к предельной
онтологизации обряда, даже если у имяславцев обряд сво­
дился к одной формуле. Когда символ отождествляется с
реальностью, то это уже не небо на земле, а превращение
земли в небо.
*

*
*

Молитва Иисусова находится на противоположном полюсе
по отношению к молитве литургической, но ею не исчерпы­
вается частная, личная молитва. Основную типологию част­
ной молитвы мы находим, как это ни парадоксально, у такого
безверного и двусмысленного писателя, каким был Горький.
В «Детстве >} , лучшем его произведении, Горький на основа­
нии своих воспоминаний мастерски противопоставил два вида
молитвы: дед его молился исключительно « готовыми >} молит­
вами, зафиксированными церковью в молитвослове, и крайне
не сочувствовал свободной молитве бабушки. Бабущка, мо­
лившаяся своими словами, не одобряла в свою очередь
казенную молитву мужа: « . . . от своей-то души ни словечка
Господу не подаришь ты никогда, сколько я ни слышу! >} Но
следует заметить, что и бабушкина свободная молитва осно­
вана на литургических текстах, на цветистых повторениях
акафистов, столь популярных в народе:
« Богородица преславная, подай милости твоея на гряду­
щий день.
Радости источник, красавица пречистая, яблоня в цвету...
Сердечушко мое чистое, небесное! Защита моя и покров,
солнышко золотое, мати Господня, охрани от наваждения
злого, не дай обидеть никого, и меня бы не обижали зря . . . »
В « Соборянах » Лесков записал (или придумал?) замеча­
тельную свободную молитву, в которой бедняк Пизанский в
момент посева соединяет социальные мотивы с космическими:
« Боже! Устрой, и умножь, и возрасти на всякую долю
человека голодного и сирого, хотящего, просящего и произ­
водящего, благословляющего и неблагодарного » .
Автор, устами своего героя, протопопа Савелия, добавля­
ет: «Я никогда не встречал такой молитвы в печатной книге.
Боже мой, Боже мой! Этот старик садил на долю вора и за
него молился... О моя мягкосердечная Русь, как ты прекрасна! >}
Молитвенное на родное творчество еще мало изучено, но
приведенные примеры показывают, что народ не только

200
приближает слова молитвы к обыденным нуждам, но и
вносит более под черкнутый космический элемент в обращение
к Богу.
*

*
*

М олитва литургическая, молитва частная, народная, но
имеется еще один особый род молитвы литературного поряд­
ка. Мы уже приводили примеры из Лескова и Горького,
можно также сослаться на описания частной молитвы у
Толстого или Солженицына. Но есть и другое: молитва
глубоко проникла в русскую поэзию, иногда до стирания
грани между ними. Как прекрасно прказал в своих книгах
аббат Бремон, поэзия независимо от тематики - младшая
сестра молитвы, как бы ее мирской двойник. Пушкин говорил
о том же: � Мы рождены для вдохновенья. / Для звуков
сладких и молитв » . Марина Цветаева утверждала, что каж­
дое стихотворение, в сущности, посвящено Богу. Но есть в
русской поэзии, как XIX , так и ХХ века, стихотворения,
непосредственно переходящие в молитвы, где мирское как
бы становится священным. Пушкин пос.троил свой последний,
неоконченный цикл стихотворений как некую иллюстрацию
к дням страстной седмицы. Он дерзнул переложить в стихо­
творную форму покаянную, необычайно популярную молитву
св. Ефрема Сирина, снабдив ее коротким личным вступлени­
ем, в котором определил с1;юе отношение к этой молитве:
ni.:r�
- ---

«
ч-:=:t rпР
·
--.,-

RrPv
- - --

-

пnиvn
л ит
--r - - - - - ,,..,- - -

1-1�
---

urт�
--J

/

/

И
--

п�
Jlt. TTTPгn
------ -

YnPnurr
--r------

неведОМОЮ силой� . Благодаря пушкинскому целомудрию, это
р искованное переложение ему совершенно удалось.
У Баратынского мы встречаем другой подход. Баратын­
ский взял в основу каноническую молитву к Святому Духу,
которой в православии начинается всякое молебствие, литур­
гическое или индивидуальное. Сохраняя структуру молитвы,
ее собранность и краткость, поэт вложил в нее чисто
субъективное содержание, выразил в ней всю тревогу совре­
менного ·раздвоенного сознания:
Царь небес! Успокой
Дух б олезненный мой.
З аблуждений земли
Мне забвенье пошли,
И на стро гий твой рай
С илы сердцу подай.

201
Лермонтов, воспевший « благодатную силу » молитвы, дал
нам прекрасный образец в стихах молитвы бескорыстной, за
любимую душу, которая поручается не только Матери
Божьей, но и « сопутникам, полным внимания » . Такая про­
светленная , надмирная сила отречения уникальна в романти­
ческой поэзии, Ближе к нам сходный пример был нам дан
Ахматовой, готовой ради спасения России отказаться от
всякого личного блага:
Дай мне долгие годы недуга,
Задыханья, бессонницу, жар,
Отыми и ребенка и друга
И таинственный песенный дар
Та к молюсь за Твоей литургией,
После стольких томительных дней,
Чтобы туча над темной Россией
Стала о блаком в свете лучей.

От « Повести временных лет» до поэзии Ахматовой мы
имеем одну неразрывную цепь. Бог открывается русской душе
в красоте и таинстве молитвы, а, в свою очередь, земная
красота возносится к Богу.
Да будет мне позволено в качестве заключения выразить
пожелание. В этот юбилейный год наметился возврат России
к изначальному озарению предков. Кризис ХVП века был
извращением (с двух сторон) чувства священной красоты.
Катастрофа 17-го года была полным затмением этого чувства.
Да станет возврат « неба на землю» подлинной реальностью,
да не будет знать он в дальнейшем ни частичных извращений,
ни полных затмений.

О НЕПРАВДЕ
КАРЛ ОВАЦКОЙ Ю РИСДИКЦИИ
(РЕПЛИКА)
... Основная неправда Карловацкой юрисдикции заключа­
лась в том, что она изначала придала имени « русская »
большее значение (или большее ударение), чем имени Хри­
стовая. Более того, на соборе в Карловцах в 1921 году она
хотела связать судьбу всей Церкви за рубежом - и свою
судьбу связала - с обязательной, на ее взгляд, формой

202
устроения общества, с монархией, Даже с определенной
династией. На этот путь ее не благословлял - во п реки тому,
что пишет о. Перекрестов, ни один первоиерарх православ­
ной Церкви. Более то го, патриарх Тихон после этого акта
решил распустить заграничный Собор. Этот принципиально
не церковный акт затруднил положение Церкви в Советской
России, расколол Церковь в эми грации и вовлек Карловацкую
юрисдикцию в цеп ь политических действий, из которых
далеко не все отличались дальновидностью.
Прот. Перекрестов пишет, что Зарубежная Церковь не
провоз гласила себя автокефалией. Это формально так, но
вела она себя до последнего времени как подлинно автоке­
фаль ная церковь , никакой по местной церкви не п овинуясь ,
ни с какой п оместной церковь ю не согласуясь. Более того,
она нанесла тяжкий удар поместной греческой Церкви, когда
решила посвятить греческим старостил ьникам-схизматикам
независимую иерархию* . Это самочиние обернулось бумеран­
гом против нее самой: к греческим старостил ьникам уходят
теперь запрещенные ею священнослужители или наиболее
консервативные ее элементы (приход о. Амвросия в Париже),
* Печальная история этого вмешательства в жизнь братс1tой поместной
Цер1tви та1tова: в 1954 г. гречесitИе старостильни1tИ, насчитывавшие
нес1tоль1tо сот тысяч верующих, имели трех епископов. Двое из низ,

Пn.ликяnп и Xnи�nrтnм MPrЯJnr'R'lf'Й'_ RPnяv11.иr1.. R

Jt.nяn

nmипv� AJ..J..lnU

�;р. ф��Р����Й Хр���-;.·-�-;-�;�

Цер1tви: Остав�ись �дин, возможным, согласно 1-му апостольскому канону, посвящать новых
епископов. После его смерти, последовавшей в сентябре 1955 г.,
старостильники остались без пастыря (как русские староверы в XVII
в.) и обратились к Заграничному архиерейскому Синоду с просьбой
посвятить им епископа. В 1960 г. « зарубежные • архиеп. Чикагский
Серафим и митр. Феофил (Ионеску) хиротонисали во епископа архи­
мандрита Акакия (Паппаса). В 1962 г. « зарубежный• архиеп. Чилий­
ский Леонтий и еп. Акакий, в свою очередь, посвятили во епископа
теперешнего предстоятеля одной из группировок старостильников,
архиеп. Авксентия. В декабре 1969 г. архиерейский Зарубежный Синод
особым письмом торжественно подтвердил действенность архиерейских
хиротоний архиеп. Акакия и его преемников и подчеркнул наличие
полного общения со старостильной иерархией. С тех пор греческие
старостильники разделились на множество (чуть ли не 111) 1tонкури­
рующих между собой « синодов • . К тому же, они «миссионерствуют•
и в западных странах: во Франции, например, действуют две юрис­
дикции « истинно православных христиан* - французов-старостиль­
ников.

203
причем теперь считается, что они тем самым выпадают из
Церкви ...
О. Перекрестов прав, говоря, что соборного о пределения
о безблагодатности таинств Московской Патриархии так и
не было, и слава Богу! Но частые обвинения в безблагодат­
ности возводились почти в доктрину (кощунственное « ложка
дегтя в бочке меда » ), о чем свидетельствует наивное заяв­
ление митр. Филарета, что он только при смерти и только
из рук особого, диссидентского священника согласился бы
принять причастие! Такое утверждение не выдерживает самой
элементарной богословской критики: или церковь канонич­
на - и тогда таинства ее каноничны и должны быть
признаваемы, или она не канонична - и тогда от таинств
ее нужно воздерживаться. Но никогда действенность и дей­
ствительность таинств не зависят от личного достоинства их
исполняющего или преподающего.
Отстаивая свое самостояние, руководители Зарубежной
Церкви измыслили по адресу всего остального православного
мира (уж не говоря об инославном) общие и голословные
обвинения (их повторяет и о. Перекрестов) в модернизме,
экуменизме, а на более низком уровне - в жидо-масонстве
(под этой кличкой выстояли свое существование и Богослов­
ский Институт в Париже, и Русское Студенческое Христи­
анское Движение, и « ИМКА-Пресс » , и т. д.). Что следует
понимать под « модернизмом » - трудно сказать (термин
возник с определенным богословским рационалистическим
течением в католической Церкви начала ХХ века). Если под
ним разуметь нечто « новое » , то когда-то модернизмом было
развитие мариологии (Богородичные праздники восходят не
ранее, как к VII-VIII векам), длинные волосы у монахов
вместо гуменца-тонзуры (XIII век) и т. д. Экуменизм понятие еще более расплывчатое. Как стремление к взаимо­
пониманию, к братским отношениям, к конечному единству
между христианами разных конфессий, он - непреложный
долг и несомненное благо! Если эти взаимоотношения ведут
к ложному единению без внутреннего догматического согла­
сия, то это путь непр�вильный, но по нему не пошла ни
одна православная Церковь. Экуменическое движение, когда
зарождалось, носило пророческий характер, и православные,
участвуя в нем, несли пророческое служение. Превратившись
в Мировой Совет Церквей, оно потеряло свою соль, стало
малодейственным бюрократическим институтом, а в 60-е годы

204
увлеклось даже левой политикой. Об участии в нем право­
славных можно спорить, но видеть в нем измену православию
не приходится: посильно православные несут в нем свиде­
тельство об истине, а М ировой Совет бескорыстно отклика­
ется на многочисленные материальные нужды православных
во всем мире.
Модернизму и экуменизму За рубежная Церковь противо­
поставляет свой « апокалипсизм » , которым гордится и прот.
Перекрестов. Но, как показывает история Церкви, повышен­
ный апокалиисизм оборачивается если не формально ересью,
то опасным уклоном. Церковь по природе своей эсхатологична, ждет второго пришествия Христа. Однако сроки
никому знать не да но. В течение истории христианам неод­
нократно казалось, что конец уже наступил. Таково было,
к примеру, отношение староверов к новой петровской Рос­
сии, отсюда их уход из Церкви, якобы безблагодатной, в
леса или в самосожжение. « Эсхатологисты » , « апокалипти­
ки » уходят из истории, которая продолжается без них.
Такой преждевременный уход оборачивается отсутствием
творчества, застоем, а иногда, как следствие застоя, загни­
ванием...
Все оправдание Зарубежная Церковь основала на беском­
промиссности по отношению к коммунистической власти как
к источнику, чуть ли не единственному, всего мирового зла.
Но ни один « за рубежный » епископ, поп ав в зону влияния
советской власти, не отличился исповедничеством. которого
они же требовали от Московской Патриархии. Длитель�ому
заключению п одвергся только митр. Нестор Анисимов, но ни
до ареста, ни после освобождения он не счел нужным
уклониться от « официальной» церковной деятельности.
С того момента, как, находясь в процессе разложения,
советская власть перестает быть открыто богоборческой
(оставаясь порочной в основе и по существу), манихейские
представления уже не так оправданы. Подчиkяться Москов­
ской Патриархии на Западе, пока она не доказала на словах
и на деле свою независимость от безбожного государства,
преждевременно и нежелательно (в этом « зарубежные » епи­
скопы безусловно правы). Но после 70 лет эмиграции вопрос
.стоит уже иначе.
У православных на Западе есть одна общая задача и один
общий грех: каноническое неустройство православного рас­
сеяния. Вопрос этот чрезвычайно прост в теории и чрезвы-

·

205
чайно запутан на практике. Он касается не только русского
рассеяния, но и всей греко-балканской диаспоры. Принцип
ненарушим: одна территория, одна церковь , один епископ.
К осуществлению этого принципа должны стрем иться все,
не обособляясь ради (призрачной) чистоты своих риз или
ради внецерковных ценностей. Разъединение православных
на Западе должно соединить всех хотя бы в общей скорби
(так легко скорбеть о чужих ошибках и грехах!), и, посколь­
ку возможно, в общем стремлении сдвинуть этот во прос с
мертвой точки.
,
Молодым поколениям, а также обращенным в православие
чужд политико-национальный накал эмигрантских страстей и
распрей (хотя, к сожалению, некоторым обращенным • сти­
лизованное» православие а la russe иногда затмевает сущ­
ность христианства). Теперь, когда много воды утекло, когда
эмиграции грозит социологическое вымирание, когда снима­
ется нап ряжение противокоммунистического стояния, пришла
(давно пришла!) пора всем совместно работать над сам и ми
собой, над п остроением правосл�вия на Западе. Усп ехи в
этом направлении отзовутся благотворно и на православной
Церкви в России.

НА ЛИТ Е Р АТУР НЫЕ ТЕМЫ
РУССКАЯ ЭМИГРАЦИЯ И ПУШКИН
тте рвая русская эмиграция не дожидалась столетне го юби­
.l .lлея, чтобы в име ни Пушкина найти се бе оправдание и
опору. Октябрьская ре волюция - унив е рситетская пугаче в­
щина, по пророче скому определе нию Жоз ефа де М естра, была поб едой антипушкинского начала, которое выразилось
е ще до этого в писар е вщин е и в тре бовании Маяковского
сбросить Пушкина с корабля совреме нности. Как бы в
противовес, по почину « Союза русских просветительных и
благотворительных обще ств » в Эстонии был устроен в 1924
году пе рвый праздник «Дня русского просве щения » , приуро­
ч е нный к 125-летн ей годовщине со дня рождения Пушкина.
Удача чествования побудила се кретаря Союза в Праге Аль­
фреда Бема, известного тогда уже литературоведа (расстр е­
лянного больше виками в 1945 году), предложить установить
ежегодный русский праздник, общий для всей эмиграции,
назвать его «Днем русской культуры » и приурочить его к
дню рождения Пушкина по новому стилю (10 июня). Под­
держанный всеми эмигрантскими просветительными органи­
зациями, проект получил широкий отклик и уже на следую­
щий, 1925 год проходил в 13 странах -русского Рассеяния. В
Париже , ставш ем центром эмиграции, �осле не�оторых тр е­
ний, в 1926 году состоялось многолюдное собрание , на
котором со вступительной р ечью выступил известный русский
адвокат, политиче ский деятель и последний посол в Париже
В. А. Маклаков. « Пушкински е дни, - сказал он, - не
заброш ены после п ервой попытки, а повторяются все в
больше м и большем составе . . . им у дается . .. стать праздни­
ком все й эмиграции » . Но Маклаков считал, что этого мало.
Раз Пушкин затронут, его празднику следует быть еще шире:
« о н может быть только днем национального русского праз­
дника » . Маклаков отмечал с не которым недоумением, что до
р е волюции Россия не знала государственного национального
праздника. Праздников было множество , церковных, цар­
ских, но последние менялись с каждым царствовани ем и не
прете ндовали на общегосударственное значение . «Для рус-

207

ского государства среди обилия праздников особенного дня
не нашлось » . Общественность, вспоминал Маклаков, пыта­
лась сделать из 19 февраля, дня -освобождения крестьян, день
национального праздника. « Казалось бы, лучшего дня найти
невозможно: все элементы страны в нем приняли участие.
Его сделала власть, он отвечал желаниям общества, он,
наконец, имел объектом народ >} . Но затея не удалась.
Маклаков объясняет это тем, что здоровая государствешюсть
в символах не нуждается ... Может быть, правильнее сказать,
что в монархическом строе единящий символ представляет
сам царь.
В эмиграции наблюдалось обратное явление: ей необходим
был символ, потребность ощутить нечто высшее, что могло
бы над партиями соединить эмигрантов между собой и всех
их в совокупности с потерянной родиной. Искать такой даты
в событиях государственной жизни, писал Маклаков, было
бесполезно: «в прошлом нет даты, которая не вызывала
бы - в эмиграции - грустных воспоминаний, не казалась
бы днем обманутых надежд, совершенных ошибок или даже
просто « днем великой печали>} . Могучая русская государст­
венность не выдержала испытания. Русская культура оказа­
лась более могучей и живучей. И потому эмиграции естест­
венно было искать де.нь своего праздника в области культуры
и там, где она была бесспорна: «Днем, который ни в ком
не может вызвать ни сомнения, ни разногласия , днем радо­
стньrм и торжественным, полным исторического смысла, заключал свою речь Маклаков, - эмиграция выбрала день
рождения того мирового гиганта, которого мы счастливы
иметь право называть своим национальным поэтом - день
рождения Пушкина >} .
«День русской культуры >} под знаком Пушкина был
задуман и как оружие с денационализацией, грозившей не
только эмигрантским детям, но и всему русскому народу. В
1925 году, в Берлине, на первом празднестве имени Пушкина,
блестящий литературный критик-импрессионист Юрий Айхен­
вальд посвятил слово именно этой задаче: « ... самое печаль­
ное, - говорил он, - что не только здесь, но и там, в
осиротелых равнинах русских, терпят великий ущерб инте­
ресы народности, и в покоренной стране власть во славу
Интернационала осуществляет принципиальную денационали­
зацию.. . В России презрели и прокляли ценности прошлого,
собранные отцами. Между тем, культура - это культ отцов;

208

и только если есть культ отцов, возможна страна детей.
Недаром великий поэт наш - это олицетворение русской
культуры, это в сердце России родившееся сердце России,
недаром Пушкин был так памятлив, родством дорожил,
историю помнил своего рода и своего народа » .
Так, преодолевая отчужденность от родины, распри в
своей среде, русская эмиграция строила нерукотворный храм
культуры, обра щаясь в первую очередь к Пушкину, им
вдохновляясь, через него обретая единство, смысл своего
существования и недостающую волю к жизни.
Ежегодные и повсеместные « дни русской культуры » под­
готовили эмиграцию к достойному чествованию 1937 года. К
середине 30-х годов политическая жизнь в эмиграции почти
всюду замерла. После похищения генерала Кутепова боеви­
тость бывших участников Белого Движения притупилась. К
тому же непроницаемость железного занавеса делала всякую
прямую борьбу безнадежной. Потухали и политические спо­
ры, не вести же их до бесконечности. Ряд газет и журналов,
за недостатком средств, закрылся ( « Руль » , « Воля народа » ).
Все чаще раздавались голоса о призрачности и обреченности
эмигрантского существования. Но на смену политике пришла
культура. В 1933 году присуждение Нобелевской премии
Бунину приподняло дух эмиграции, наконец замеченной и
оцененной.
К юбилейному чествованию Пушкина эмигрантские круги
!'ОТО !!МЛМСЬ за р анее и � oconnй тщательностью. За гол ДО
юбилея образовался в Париже Пушкинский комитет. Пред­
седателем его был избран все тот же В. А. Маклаков,
товарищами председателя - Иван Бунин и Павел Милюков,
секретарем - ученый-филолог Григорий Лозинский (брат
знаменитого переводчика Данте, оставшегося в России). Па­
рижский комитет организовывал не одно только чествование
во Франции: по его инициативе и при поддержке возникло
больше 1 5 0 местных Пушкинских комитетов, действовавших
как в столицах и крупных городах, так и в захолустьях, где,
часто на тяжелых работах, жили значительные группы эмиг­
рантов. Па рижский комитет высылал своим провинциальным
и заграничным филиалам примерные программы чествова­
ния, необходимые литературные материалы, партитуры
опер, ноты романсов. Юбилейная деятельность была чрез­
вычайно разнообразна - от торжественных собраний до

209
издания художестеенных произведений Пушкина. В частно­
сти, Комитет решил издать однотомник, одновременно безуп­
речный по тексту и изящный по внешности, на тонкой
«библейской» бумаге, такое издание, которое стало бы
настольной книгой каждого русского ... Еще в 1912 году В.
Розанов жаловался, что « нет удобных изданий Пушкина,
нет Пушкина, которого можно было бы сунуть под подуш­
ку . .. , нет изданий той чарующей внешности, которые п о­
купаются за обложку » .
Юбилейный однотомник, под редакцией известного еще
до революции пушкиноведа Модеста Гофмана, теперь стал
библиографической редкостью. По удобству и изящности он,
вероятно, удовлетворил бы Розанова: в нем нет тяжеловес­
ности и графической серости как дореволюционных, так и
советских однотомников.
К торжественной дате Комитет выпустил однодневную
газету в 12 страниц, которая до сих пор не потеряла
значения и интереса. В ней принял участие почти весь цвет
литерату рной и общественной эмиграции: стоит только на­
звать имена Бунина, Зайцева, Алданова, Шмелева, Осоргина,
Ремизова, Тэффи, Берберовой, Бальмонта, Цветаевой, Цет­
лина, П. Струве, С. Франка, Маклакова, Милюкова, А. Тыр­
ковой, не говоря о других dii minores. « Наша газета, писал ее редактор проф. Н. Кульман, - дан ь преклонения
перед Пушкиным. На страницах ее сошлись свободно и легко
люди разных взглядов, стремлений, убеждений: имя Пушкина
покорило всех. Приняли в ней участие и иностранцы. На
Пушкине наше национальное сплетается с мировым... » Под­
черкнул Кульман и нравственно-политическое значение чест­
вования Пушкина: «Пушкин - символ высшей, духовной
свободы, и восславление ее всем его творческим подвигом
может иметь огромное значение в наш жестокий век, не
сравнимый по жестокости с тем, в котором он жил » . В
газете находим ряд выдающихся статей, нисколько не уста­
ревших и по сей день: « Растущий и живой Пушкин» П.Стру­
ве (перепечатана в его сборнике « Дух и слово » ); « Пушкин
и духовный путь России» С. Франка; тонкие заметки Г. Ло­
зинского об отголосках « Евгения Онегина » в « Мертвых
душах » ; кроткое, но сильное слово Шмелева, дерзнувшего
сравнить Пушкина со священными книгами: « Есть у наро­
дов, - писал он, - книги священного откровения. В годины

210
поражений народы черпали силы у них. Сердце нам говорит,
что есть у нас наше откровение - Пушки н » .
Одновременно, в том же феврале 1937 года, независимо
от Комитета, парижская правая газета « Возрождение » вы­
пустила специальный номер, посвященный Пушкину: по име­
нитости сотрудников (разве что их меньше), да и по качеству
статей, он не намного уступает однодневной газете. Есть и
общие сотрудники, как Зайцев и Шмелев; есть и свои громкие
имена: Мережковский, еще в 90-х годах прошлого столетия,
в « черную осень » , когда переживалась « убыль_ пушкинского
духа » в литературе, первый заговоривший о Пушкине как о
« великом мыслителе и мудреце » ; отменный пушкиновед поэт Ходасевич; и вереница более скромных имен: Иван
Тхоржевский, Георгий Мейер, Юрий Мандельштам...
Специальный выпуск посвятил Пушкину и парижский
еженедельный журнал « Иллюстрированная Россия » , и риж­
ский журнал того же типа «Для Вас » , но в них, помимо
многочисленных репродукций, лишь перепечатки или общие
статьи биографического характера ...
Особым событием в Париже была большая пушкинская
выставка, устроенная на основании Дягилевской коллекции
его учеником, известным танцором С. Лифарем (+ 1986):
выставлялись подлинные рукописи Пушкина, пистолеты, при­
везенные для дуэли Дантесом, картины, мебель, фарфор,
восстанавливающие домашнюю обстановку пушкинских лет.
Прекрасную афишу о выставке нарисовал известный фран­
цузский писатель Жан Кокто.
В Париже празднества завершились торжественным собра­
нием, на котором выступили Бунин, Мережковский, Шмелев,
Карташев и профессора Сорбонны. В те же дни шли собрания
и в других столицах: Белграде, Варшаве, Праге, Софии.
Независимо от комитета состоялись в Париже и другие
собрания: в парижском Богословском Институте, где выда­
ющуюся речь произнес о. Серrий Булгаков; Марина Цветаева
устроила свой собственный вечер, на котором читала «Мой
Пушкин » , к тому же она присутствовала (упомянем об этом
ради курьеза) на собрании, где под председательством совет­
ского полпреда французские негры чествовали своего дале­
кого брата по крови.
Широкое, разнообразное чествование Пушкина в 1937 году
сплотило эмиграцию, показало ей ее предназначение стоять на страже культуры, дало ей почувствовать, что,

211

несмотря на бездействие, на отсутствие и почвы и перспек­
тив, она и есть - подлинная Россия...
Но не только « днем русской культуры » и юбилеем 1937
года прославила русская эмиграция Пушкина. Вклад ее в
пушкиноведение, в познание самых глубинных слоев пушкин­
ского духа столь значителен, что требует особого рассмот­
рения . . .

О МИР ОВОЗЗ Р ЕНИИ А. А. ФЕ ТА :
БЫЛ Л И ФЕ Т АТЕИС ТОМ ?

впрограммной

статье нового печатного органа*, выступая
в защиту никем не гонимого атеизма, профессор Е. Эткинд
восклицает: « Да, в нынешней России большинство населения
атеистично. Что же из этого? Во Франции тоже. Разве атеист
не может быть человеком высочайшей нравственности? Ате­
истами были Афанасий Фет и Генрих Гейне, что же они,
хуже других поэтов? »
Очевидно, сам Е. Эткинд не вполне уверен, что наличие
«атеистического большинства » в советской России так уж
невинно (ведь дело не в большинстве, а в принудительной
атеистической системе), раз он тут же приводит пример
более счастливой страны, Франции, пример, кстати, не убе­
дительный (во Франции большинство младенцев все еще
крещены). Е. Эткинд считает также, что атеизм совместим и
с « высочайшей нравственностью » . В личном порядке почему
бы и нет, хотя еще ни одному мыслителю не удалось вывести
нравственные ценности из отрицания высшего смысла ( « нет
добродетели, если нет бессмертья » , упорно твердил Досто­
евский). И наконец, желая доказать, что атеизм совместим
с искусством, наш автор приводит несколько опрометчиво
пример двух поэтов-романтиков, Афанасия Фета и Генриха
Гейне. Не знаю, можно ли назвать Гейне, в молодости
перешедшего из иудаизма в лютеранство, а затем долгие годы
физических и нравственных страданий проспорившего с Бо­
гом, - атеистом**, но уж к Афанасию Фету это определение
* Трибуна. 1983. № 1.
** В том же номере газеты приводится цитата из Гейне - «писатель
дает ответ лишь Богу » , - опровергающая утверждение Е . Эткинда.

212

никак не применимо. Атеистом Фет не был ни в молодости
(разве что в самые первые студенческие годы), ни в зрелом
возрасте, ни « на склоне трудных лет» .
Мировоззрение молодого Фета определить нелегко. Фет
вообще - явление парадоксальное. Глубокий пессимист в
отношении к людям, он всегда писал жизнерадостные стихи.
Это противоречие критики-шестидесятники рассматривали
как органический недостаток. Варфоломей Зайцев говорил о
« гусином мировоззрении » Фета, но и ценивший Фета ( « как
второстепенного поэта » ) Салтыков-Щедрин упрекал его в
« слабом присутствии сознания » и в « полудетском миросо­
зерцании » . Наименее поэтическому из всех русских прозаи­
ков, очевидно, было мало понятно фетовское непосредствен­
но-детское, а потому и художественно-гениальное восприятие
действительности* .
В раннюю поэзию Фета, воспевающую почти исключительно
любовь и природу, вкралось несколько стихотворений на ре­
лигиозные темы: в частности, баллада о создании церкви
Киево-Печерской Лавры по образу видения, явившегося его
строителям в воздухе, и три стихотворения в честь Божьей
Матери (два сонета и краткое переложение Ave Maria). В
первом сонете ( « Владычица Сиона » ) слышится не то переклич­
ка, не то спор со стихами Лермонтова - «Я, Матерь Божья,
ныне с молитвою» , написанными пятью годами раньше. Сонет
также начинается с бескорыстной молитвы за любимую:
Молюсь за ту, кем жизнь моя ясна.
Дай ей цвести , будь счастлива она С другим ли избранным, одна, или со мною.

Но тут же, как бы противореча Лермонтову, поэт отка­
зывается уступать любимую другому и связывает себя с ней
« взаимными молитвами » :
О нет! Прости влиянию недуга!
Ты знаешь нас: нам суждено друг друга
Взаимными молитвами спасать.

Второй сонет, озаглавленный « Мадонна » , - близок к
одноименному сонету Пушкина и, как и он, посвящен Сик* С алтыков-Щедрин � для детей »

-

не мыслим .

213
стинской Мадонне. Картина Рафаэля в XIX веке, при полном
забвении и незнании древнерусской иконы, считалась высшим
выражением религиозной красоты: после Пушкина и Фета
перед ней склонил колена Достоевский, а на заре уже ХХ
века - Сергей Булгаков. В отличие от Пушкина, Фет отказы­
вается смешивать божественную и земную красоту. Картина
производит на него чисто религиозное действие, Бог посылает
ему духовные дары, а не как Пушкину - красавицу-невесту,
которая несколько кощунственно занимает место Матери Бога:
С тех п ор, как Санцио передо мной
Изобразил склоняющую вежды,
И этот лик, и этот взор святой,
Смиренные и легкие одежды,
И это лоно матери, и в нем
Младенца с ясным, радостным челом,
С улыбкою к Марии наклоненной.
О , как душа стихает вся до дна!
Как много со святого полотна
Ты шлешь, мой Бог, с пречистою Мадонной!
( 1842)

К Сикстинской Мадонне Фет вернулся двадцатью годами
позже и, снова в форме сонета, продолжил спор с Пушкиным:
Такой тебе, Рафа эль, вестник Бога,
Тебе и нам явил твой сон чудесный:
Царицу жен - царицею небесной.

Последний стих, по своей структуре, несомненно перекли­
кается, выправляя его, с пушкинским заключением:
Чистейшей прелести - чистейший образец.

У Пушкина, низведшего божественную красоту до мирской
прелести, чисто плеонастическое построение; у Фета же
плеоназм служит восхождению от земли на небо.
Несмотря на то, что религиозные стихи 40-х годов печа­
тались в прижизненных изданиях Фета, редактор « Библио­
теки поэта >) ( 1959) Б. Я. Бухштаб, прекрасный знаток рус­
ской поэзии и отменный фетовед, как правило, комментатор
объективный, считает нужным сообщить в примечании, что
стихи эти были написаны «атеистом» Фетом как бы в угоду
покровителю-славянофилу С. П. Шевыреву. (Возможно, это

214

примечание' и есть источник суждения Е. Эткинда о Фете. )
ЗакоЦJjО предположить обратное: не составил ли редактор это
примечание в угоду цензуре ради полноты собрания стихов?
Судя по некоторым свидетельствам, в студенческие годы
Фет слыл действительно за esprit fort, и первокурсником, то
есть восемнадцати лет, « заключил с товарищем шутливое
пари в форме контракта , что через двадцать лет он будет
отвергать бытие Бога и бессмертие души •1елове•1еской » . Б.
Бухштаб без всякого основания тут же от себя добавляет:
« Это пари Фет выиграл бы, если бы даже заключил его не
на двадцать, а на пятьдесят лет! »
Религиозные мотивы 23-летнеrо Фета ка к будто связаны
с одним из его ранних увлечений, вероятно, Еленой Б. , о
которой он упоминает в своих воспоминаниях. К ней, види­
мо, обращены в 1 84 3 году религиозно-примиренные стихи,
подкупающие своей непомельной искренностью:
Как ангел неба безмятежный,
сияньи тихого огня
Ты помолись душою нежной
И за себя и за меня.
в

Ты от меня любви словами
С омненья духа отжени
И сердце тихими крылами
Твоей молитвы осени.

Но если и могут быть сомнения насчет верований молодого
Фета, то с голами он нее глуб:ж:е rюrружался н фи.'!.ософский
мир, « без которого, - как он сам писал, - едва ли можно
понять источники его последних стихотворений » . Решающее
влияние оказал на Фета властитель дум того времени, философ
Шопенгауэр: « для меня он не только последняя крупная фило­
софская ступень, это для меня откровение, возможно, человече­
ский ответ на те умственные вопросы, которые возника1от в душе
каждого» . Вослед Шопенгауэру, Фет не верит в прогресс,
доверяет в области искусства бессознательному инстинкту, а не
разуму, ждет избавления от страданий, присущих человеческому
естеству, в « прозрениях» и в « забвении» . Идеалистическую
философию Шопенгауэра никак нельзя назвать атеизмом, хотя
она и ближе к бумизму, чем к христианству.
Влияние Шопенгауэра было отчасти уравновешено в по­
следние пятнадцать лет жизни Фета личной и идейной его
близостью с философами Н. Н. Страховым и Владимиром

215

Соловьевым. Едва ли не первый в русской поэзии, Фет
дерзнул переложить в стихах евангельский эпизод, а именно
третье, последнее искушение Христа « на гор е >} :
Когда Божественный бежал людских речей
И празднословной их гордыни,
И голод забывал и жажду многих дней,
Внимая голосу пустыни,
Его, взалкавшего, на темя серых скал
Князь мира вынес вели чавый.
« Вот здесь, у ног Твоих, все царства,
С их обаянием и славой.

он сказал, -

Признай лишь я вное, пади к моим ногам,
Сдержи на миг порыв духовный И эту всю красу, всю власть тебе отдам
И покорюсь в борьбе неровной » .
Н о Он ответствовал: « Писанию внемли:
Пред Богом Господом ли шь преклоняй колени! »
И сатана исчез - и ангелы при ш ли
В пустыне ждать Его велений.
(1874

UJIU

1876)

Б. В. Никольский, комментируя это стихотворение во
вступительной статье к Полному собранию стихотворений
Фета ( 1 901), пишет, что « трудно воплотить все величие
несоблазнимого духа более грандиозно и просто, чем это
сделано Фетом>} . Он считает, что эти стихи говорят о
соблазне славы, на который падки « порою даже высшие
представители искусства >} . Но нам это толкование кажется
плоским и недостаточным. Соблазн для Фета состоит в
признании одного «явного >} , в отказе от духовного: это
соблазн философский, метафизический, а не морально-пси­
хологический. Выбор темы уже сам по себе ставит истори­
ко-литературный вопрос о взаимовлиянии между Фетом,
Соловьевым и Достоевским. Как раз в эти годы тема иску­
шений Христа становится центральной и в творчестве Досто­
евского, и в философских работах Соловьева. Как будто
первым, но еще очень глухо, упоминает о ней Достоевский
в « Гражданине >} от 7 января 1874 года в связи с ватиканским
вопросом: « Римская Церковь опять-таки в том виде, в каком
она состоит теперь (то есть после утери папских владений.
-

216
существовать не может. Она заявила об этом громко
заявив тем самым, что царство ее от мира сего и что
Христос ее без « царства земного удержаться на свете не может» .
В 1 877 году, уже выходя за рамк и римского вопроса ,
подробным разъяснением искушени й Христовых за к анчивает
Соловьев свои прогремевшие на всю Россию « Чтения о
Богочеловечестве » :
«
П реодолев грех духа ( ер. у Фета : « сдержи на миг
порыв духовны й » ) , Сын человечески й получил верховную
вла сть в царстве духа; отказавши сь от подчин ен ия земно й
силе ради владыче ства над землею , приоб рел с еб е служение
с ил неб есных » .

Н. С.),
сама,

.••

Годом позже, в « Легенде о Великом Инквизиторе» , До­
стоевский, ка к некоторые полагают, под влиянием С оловьева,
возвел и скушения Христа в разгадку « в сей б удущей истории
мира и человечества » :
« . .. думаешь ли Ты , - о бращается Инквизитор ко Хри­
сту, - что вся премудрость земли , вместе с оедин ившаяся ,
могла бы придумать хоть что-ни будь подоб ное по с иле и по
глуб и не тем трем вопросам, которые действительн о были
предложены Те бе тогда могучим и умным Духом в пустыне ?
Уж по одни м вопросам этим, лишь по чуду их появления,
можно понимать , что имеешь дело не с человеческ им текучим
умом, но с вековечным и а бсолютным. Ибо в этих трех
вопрос ах к а к бы совокуплен а в одно целое и п редсказан а
вся дальне й шая и стория человеческая и явлены три об раза,
в которых с о йдутся все н еразрешимые историчес кие проти­
воречия чело веческо й природы н а вс ей земле » .
Стих и Ф ета следует понимать в свете этого широкого
тол ков::: н ия искушени й Христа . То , что Фет ка к будто
опередил С оловьева и Д остоевского, наводит н а мысль, что
у в сех троих, у поэта , пи сателя и ф илософ а , б ыл, может
быть , о б щи й и нам не известный вдохновитель или связующий
(не С тра хо в ли ?) * . Н еб езынтересно отметить, что « мудре цы »
ко нсервативного « Русск ого вестника » ( редактором которого
был М. Катков) не решились н апечатать стихотворение Фета ,
вероятно , не поняв ни религиозно-фило софского его значе­
н ия, н и дерзновенного новаторства самого переложения.
* Остается неясность в датировке стихотворения. Бухmтаб относит его
к концу 1874 г. (тогда Фету принадлежит первенство), а Н. А. Сок<r
лова - к концу 1876 г. (уже после знакомства с Н. Страховым).

217
Еще большее дерзновение проявил Ф ет, когда рискнул
переложить в стихах н и больше н и меньше как молитву
Госп одню:

Чем доле я живу, чем больше пережил,
Чем п овелительней стесняю сердца пыл,
Тем для меня ясней, что не было от века
Слов, озаряющих светлее человека:
Всеобщий наш Отец, который в небесах,
Да свято имя мы Твое блюдем в сердцах,
Да прийдет царствие Твое, да будет воля
Твоя, как в н ебесах, так и в зем ной юдоли.
Пошли и ныне хлеб обычный от трудов,
Прости нам долг, - и мы прощаем должников,
И н е введи Ты н ас, бессильны х, в искушенъе,
И от лукавого избави самомненъя.
(Между 1874

и

1886)

Здесь, как и в « Мадонне » , слышится перекличка с П уш­
ки ным, точнее , подражание пушкинскому переложен ию ве­
ли копостн ой молитвы Ефрема С ирина: тот же размер (вели­
чавый шестистопны й ямб), сходное вв еде н ие, где излагается
личное отношение поэта к молитве. Пушки ну молитва Ефрема
Сирина чаще других « приходит на уста » , более других она
его умиляет и « с вежит неведомою с илой » ;_ Фет, на старости
лет, видит в « О тче наш» слова «светлее » всех других,
« озаряющих человека » . « Заря » и производный от нее глагол
« озарит» - одно из излюбл енных, ключевых слов-о бразов
в поэтике Фета, которая, как живопись Клода Лоррена
(1602-1682), вся про низана косыми лучами восходя щего или,
ча ще , заходящего сол нц а *.
* СтроJtИ эти, навеянные юбИJ1.ейной выставжой Лоррена в Париже, были

уже написаны, жоrда я ознажомилсJr со статьей друга и свояжа Фета,
критика В. П. Ботюmа, 1tоторый прибегает 1t тому же сравнению:
« мы забыли ужазатъ на одну из тажих жартин, фантастИ'lес1tи-вели­
чавую, напоминающую ДЪ1Шащие тишиной и успокоением пейзажи
Клода Лоррена, с их колоссальными порти�tами, на ступенях жоторых
догорают лучи заходящего солнца:
Растут, растут причудливые тени,
В одНУ, СЛJ1В1U1СЬ тень
Уж позлатИJ1. последние ступени
Перебежавший день •
(См.: Русская эстети1tа и критИJtа 40-50-х годов XIX в. М., 1982.
с. 496).
•••

•••

•..

218
Как и Пушкин, Фет старается по мере возможности не
разбавлять предельного лаконизма молитвенных прошений
(им добавлено всего лишь шесть слов). В пятом прошении
Фет достигает в своем переложениИ-переводе еще большей
сжатости, чем в славянском тексте: « прости нам долг,
и
мы прощаем должников » . И у Пушкина, и у Фета одинаковое
тяготение к простоте и безыскусственности. Так, Фет конк­
ретно переводит трудное слово « насущный » (от греческого
малоупотребительного epiousion), у него это в прямом смысле
пища, полагающаяся человеку за труд, без всякого намека
на хлеб небесный, как толковали обыкновенно святые отцы.
Знаменательно, что Фет дважды встретился с Пушкиным
стихах религиозных. А к открытию памятника Пушкину в
Москве Фет, парафразируя известный сонет Пушкина « По­
эт» , назвал его автора « зрителем ангелов» (ер. в тропарях
преподобным выражение « собеседниче ангелов » ), « гласом
чистого, святого » . Более того, в этом сонете Фет обрушился
на либеральную партию, устроившую празднества, и заклей­
мил ее, поставив в один ряд «татя, убийцу и безбожника » :
-

Исполнилось твое пророческое слово;
Наш старый стыд взглянул на бронзовый твой лик,
И {\егче дыш ится, и мы дерзаем снова
Всемирно возгласить: ты гений! ты велик!
Н о, зритель ангелов, глас чистого, святого,
Свободы и любви живительный родник,
Засльппа н ашу речь, н аш вавилонский крик,
Что в н их н ашел бы ты заветного, родного ?
На этом торжище, где гам и теснота,
Где здравый русский смысл примолк, как сирота,
Всех громогласней тать, убий ца и безбожник,
Кому печной горшок всех помыслов предел,
Кто плюет на алтарь, где твой огонь горел,
Толкать дерзая твой незыблемый треножник!
(Май 1880)

Стихи, разумеется, на празднике (из которого либералы
заранее исключили М. Каткова) прочтены не были. Но Фет
не знал, когда в запале писал эти обличительные строчки,
что, в итоге, западная партия будет покорена пророческой
речью Достоевского ...

219
Переложен ие ева нгельс ких текстов * п оневоле стесняет
ли чн ое выражение религиозных чувств , по с кольку п оэт вы­
нужден дословно следовать божественным словам . Н епосред­
'
стве нно Фет ощущал Б ога в п рироде , но прежде всего и
более всего он чувствовал его в искусстве, в творч ес ком
наитии . Вы сшим дока зательством бытия Б ога для Ф ета елу­
жило не великолепие п рироды, а тот внутре нн и й огонь,
которы й в нем горел. И в этих п розрениях Ф ет до стигал
подлинн ого ми сти чес кого переживания:

Не тем, Господь, могуч, непости� м
Ты пред моим мятущимся сознаньем,
Что в звездный день Твой светлый серафим
Громадн ый шар зажег над мирозданьем
И мертвецу с пылающим лицом
Он повелел блюсти Твои законы,
Все пробуждать живительным лучом,
Храня свой пыл столетий миллионы.
Нет, Ты могуч и мне непостижим
Те !\'!, что я сам, бессильн ый и мгновенный,
Ношу в груди, как оный серафим,
Огонь сильней и ярче всей вселенной.
Меж тем как я - добыча суеты,
Игралище ее непостоянства, Во мне он вечен, вездесущ, как Ты,
Ни времени не знает, ни пространства.

(1879)

К то й же теме Ф ет вернулся нес кольким и года ми п озже.
Если природа и отражает божественное б ытие ( � Твоя сере б­
ряная риза » ) , то поэзия , и с кусство Б ога являют , п озволяют
человеку уп одоб ить ся Богу , бес едовать с Е го ан гелам и:

Дух /JсюЭу сущий и еЭиный.
Держа вин

Я п отрясен, когда кругом
Гудят леса, грохочет гром
И в блеск огней гляжу я снизу,
Когда , испугом обуян,

*

Есть еще у Фета и переложение из Апокалипсиса i< Аваддон * ·

22()

На

схалы

мечет ожеан

Твою серебряную ризу.
Но просветленный и немой,
Овеян властью неземной,
Стою не в

этот

миr тяжелый,

А в час, жоrда, жаж бы во сне,
Твой светлый ангел шепчет мне
Неизреченные глаголы.

Я
Я
В
И
И

заrораlОСЬ и горю,
порываюсь и парю
томленьях жрайнеrо усилья
верю сердцем,

что

растут

тотчас в небо унесут

МеШI раСJtИнутые жрылья.
(29 a6tycma 1885)

В этих стихах Бог не назван, а лишь обозначен притяжа­
тельным местоимением •Твоя • , •Твой• . Подготовляя первое
посмертное издание стихотворений Фета, в 1894 году, вели­
кий князь Константин Романов (К. Р.) усомнился в значении
шестого стиха и обратился за разъяснением · к Страхову:
•Вряд ли представляется поэту в этой ризе •дух всюду
сущий и единый • , поставленный в эпиграфе. Полагал бы,
что вместо •твою• следует поставить •свою• , что относило
бы •ризу• к •океану• . Страхов же ему отвечал: •Поправку
•свою• вместо •твою• я сам предлагал А. А., но он
возразил, что именно хотел сказать о Боге. Тогда я заметил,
что необходимо впереди какое-нибудь обращение: •о Ты •
или к •Тебе • . А. А., чтобы чем-нибудь заменить это
обращение, придумал поставить эпиграф •Дух всюду сущий
и единый • .
Поразительно, как современники, включая самых едино­
мысленных и благожелательных, не понимали поэтических
чуткости и дерзновения Фета, хотя бы то, что после Держа­
вина о Боге следует говорить вполголоса, беi риторических
обращений.
Сказанного и приведенных примеров достаточно, чтобы
убедиться, что называть Фета атеистом можно лишь по
недоразумению. Своим направлением, своими религиозно-фи-

221

лософскими элегиями и думами Фет примыкает к великой,
христианской, духоносной традиции русской литературы,
начатой Пушкиным и Гоголем, продолженной Тютчевым,
Достоевским, Соловьевым, а ближе к нам - Мандельштамом,
Ахматовой и Солженицыным.
Остается пожалеть, что в пылу газетной полемики в
свободную, казалось бы, прессу заносятся ярлыки и штампы,
порожденные советской идеологией.

Т РАГИЧЕ С КО Е НЕВЕРИЕ
Поэт! Поэт! Самьtй одушеtJмтный и как
'1асто - может быть, именно одушеtJмт­
ностью ctJoeй - самый неодухотt3оренный
предмет.
М. Цветаева. Искусство при свете совести
Я страдаю, простите меня, я страдаю . . .
Чем ж е особенно?
Я страдаю. . . неt3ерием . . .
В Боzа неt3ерием?
О нет, нет, я не смею и подумать об
этом, но будущая жизнь - это такая
заzадка!

Ф. Достоевский. Братья Карамазовы.
Часть I. Книга 2. Глава IV

"f"'О ВОрить о религиозном мире поэта всегда опасно и даже

.l двусмысленно. Поэзия - прямое наитие, поэт - естест­

венный пророк, взыскуемый таинственной музой, божеством,
а не Богом, Аполлоном, а не Христом. И потому, как
правило, в отличие от святого, редко когда поэт бывает на
уровне своих откровений. Тем не менее отношение поэта к
абсолютному, его личностное восприятие Бога, сплетение его
рели гиозных воззрений
не просто « ч астное дело »
(Privatsache), оно неминуемо кладет печать на всю его судьбу
и творчество.
Религиозное мировоззрение Марины Цветаевой определя­
ется, как нам кажется, двумя социо-психологическими дан­
ными: ее левитским происхождением (в ней, по отцу, чет­
вертушка священнической крови) и ее, быть может, с этим
происхождением и связанное, изначальное неверие, так до
трагического конца и не изжитое.

222

*
*
Цветаевский дед по отцу был сельским священником
Владимирской губернии. Факт этот мало отмечен в биогра­
фических очерках. В. Рождественский обходит его, лукаво
утверждая, что « отец... был выходцем из трудо вой среды » *
Но и в пространном и добросовестном очерке В. Швейцер
ничего об этом происхождении не сказано**. А вместе с тем
оно не ли шено значения. Известно, что левитская кровь
обладала особенной силой, поскольку духовенство преврати­
лось в России, начиная с XVI века, в закрытое наследствен­
ное сословие, в родовую касту служителей Бога. Войти в
нее было нельзя (дворяне, купцы шли в монахи), из нее
можно было, после Петра, выйти, но выход этот часто был
сопряжен с какой-то если не душевной катастрофой, то с
отрывом и надрывом, усугубляющим кризис веры***.
В русской литературе нет сыновей священников, если не
считать одного из ее основоположников, книжника-неудач­
ника В. Тредьяковского**** и критиков-шестидесятников.
Зато в ней прославились не только писательским, но и
религиозным даром ряд священнических внуков: Достоевский,
Лесков, Вл. Соловьев. Если присоединить � шравнука » Гого­
ля-Яновского, то получится, что с вященническое сословие,
о6мирщаясь, обогатило русскую культуру тремя крупнейши­
ми религиозными пророками. И хотя левитского в них
,,,
- . - - -Т"'
·
каждuм Ht: UUЛt:t:
Ч t:'l'l!t: }JT
Y ШKИ, ёi у 1 u1·uлx l!LC:: l·u Лt1ШЬ
осьмушка, хочется воскликнуть вместе с Мариной Цветаевой:
� О, сила крови! »
-

* Цит. по Цветаева М. Стихи и поэмы.
**
***

****

_ _ _ _

_

М" 1979. С. 6. (Малая
библиотека поэта).
Своими путями: Биограф. очерк // Цветаева М. Стихотворения и
поэмы. New York: Russica, 1979. Т. 1. С. 7-38.
Закрытость сословия порождала его силу: крепость устоев, традиций,
быта, но и слабость: недостаток личного призвания, перестой, марги­
нализация, нищета, откуда и пороки: стяжательство, пьянство. Духо­
венство во всех его измерениях, социологическом, психологическом и
собственно духовном, еще почти н е изучено.
Русская литература, у истоков своих, всесословна и географически
соборна: Ломоносов из мужиков Крайнего Севера (Архангельск),
Тредьяковский - попович-южанин (Астрахань), Сумароков - петер­
бурго-московский дворянин.

223
На поэте и, вдобавок, женщине левитская кровь сказалась
в третьем поколении не столь ярко и, во всяком случае,
далеко не столь положительно. Деда своего, о. Владимира,
Цветаева не знала (он умер за восемь лет до ее рождения),
упомянула о нем лишь раз в анкете 1931 года да еще раз
вспомнила о « простом» происхождении в стихах:
Обеим бабкам я вышла внучка
Чернорабочий - и белоручка, -

как видно, придавая ему лишь социальное значение.
Марина Цветаева любила говорить, что главенствующее
влияние - стихия музыки, романтизм -- идет от матери.
Свой мятеж она возводила к бабке по мгтеринской линии,
«белоручке-польке » , с « надменными губами >) , « игравшей во
дворце вальсы Шопена >) и умершей в 28 лет:
- Бабушка! - Этот жестокий мятеж
В сердце моем! - не от вас ли?

Но мы имеем право утверждать, что цветаевский метафи­
зический бунт (в чем-то напоминающий шестидесятников), та
опустошенная духовность, смесь тяги к абсолютному с без­
верием, может восходить в не меньшей мере к отрыву от
священнического корня, редко проходящему даром.
*

*
*

В письме к В. В. Розанову 22-летняя Цветаева, тогда уже
(еще!) счастливая жена и мать, призналась со свойственной
ей предельной искренностью в своем полном неверии:
« Слушайте, я хочу сказать Вам одну вещь, для Вас,
наверное, ужасную: я совсем не верю в существование Бога
и загробной жизни. Отсюда - безнадежность, ужас старости
и смерти. Полная неспособность природы - молиться и
покоряться. Безумная любовь к жизни, судорожная, лихора­
дочная жадность жить» * .
Такое недвусмысленное признание в устах поэта поража­
ет. Неверие, а уж тем более отрицание Бога, не свойственно
поэтам вообще, во все времена, но особенно в начале
*

Цветаева М. Неизданные письма. Париж: ИМКА-Пресс, 1972. С. 23-24.

224
ХХ века. Все поколение символистов (за исключением Брю­
сова) было заворожено потусторонностью; пришедшие им на
смену более трезвые акмеисты весело утверждали благость
Творца и творения. Цветаева же выпадает из общего ряда.
Неверие, как и вера, имеет разные побуждения. « Ум ищет
божества, а сердце не находит » , - писал молодой Пушкин.
Разлад у Цветаевой лежит в несколько иной плоскости, и
остался у нее на всю жизнь: между чувством, даже чувст­
ве1 1 11остыо, не осязающими духовный мир, и умом, который
этот мир вынужден признавать. Как многие (как почти все
в какие-то моменты ж и з н и ) , Цветаева споткнулась о молча­
ние загробного мира с интенсивностью, свойственной поэти­
ческому максимализму. Пережившая в детстве и отрочестве
целую цепь ранних смертей (мать, сводные братья и сестра
от первой жены отца), Цветаева взбунтовалась против смер­
ти, которую вдруг ощутила не как дверь в вечность, а как
уничтожение живого.
Однако в ранних гимназических стихах отношение к
смерти у Цветаевой - религиозно-примиренное. Вспоминая
рано умершего маленького Сережу, Цветаева восклицает:
П он ял ты, что жизнь иль смех иль бред,
Ты ушел, сомнений не тревожа ...
Ты ушел. .. Ты мудрый был, С ережа!
В ми ре грусть. У Бога грусти нет!

Сходным образом, воспевая героиню романа Чарской
« Нина Джаваха » , она утверждает:
Смерть - окончанье - лиш ь рассказа,
За гробом радость глубока.

Королевский отверженный отрок, Людовик XVII
Знал, под песнь родную засыпая,
Что в небесах проснется - королем.

И сама Цветаева, в благодарность за « детство лучше сказ­
ки » , молит Господа дать ей « смерть в семнадцать лет » .
Однако это отроческое согласие н а смерть свою и чужую
сменяется вдруг, около 1912 года, полным ее неприятием.
Смерть восприн имается отныне не как завершение жизни
(хrнстианство), не ка к « разрешен·1е всех цепей » (стоики) ,
1 1 0 кi1к исчезновение:

225

Слушайте! - Я не приемлю!
Это - западня!
Не меня опустят в эту землю,
Не меня.
Знаю! - Все сгорит дотла!
И не приютит могила
Ничего, что я любила,
Чем жила.

Впервые в этом безысходном противопоставлении жизни и
смерти цветаевский стих, от отчаяния, становится криком,
каким и останется до конца. Раньше « там » было овеяно
Божиим присутствием, теперь « тот свет » отрицается, а
заодно исчезает и вера в Бога. Бог и «тот свет » у Цветаевой
взаимно определяются. Бог для нее не личность, не то
абсолютное Ты, без которого трудно мыслится « я » . Цветаева
не видит мира в Боге, а резко противопоставляет реальное
« здесь » неосязаемому, а потому и призрачному « т�м » . П ока
жизнь за гробом казалась ее детскому восприятию не только
реальной, но и радостной, Бог для нее существовал. С того
момента, как перед ее испуганным взором смерть предстала
как « ненасытная прорва » , как «бездна, отверстая вдали>} , в
ней потухло сознание Бога.
*

*

*

В 1931 году, на середине жизненного пути, Цветаева
записала: « Бог (тот свет) - наш опыт с этим. Все отшвы­
ривает>} * . В этой предельно сжатой записи выражена вся
религиозная драма Цветаевой. Цветаева была слишком все­
объемлюща, чтобы не признавать умом существование Бога,
слишком тонка, чтобы не признавать категорий греха, свя­
тости, совести, без Бога лишающихся всякого смысла. Но
onьimuozo познания Бога она была лишена. Духовное позна­
ется только духовным, Цветаева же стремилась познать Бога
путем чувств. Не удивительно, что на этом пути ее все
* История одного посвящения // Цветаева М. Избранная проза в двух
тоыах. New York: Russica, 1979. Т. I. С. 346.

226

« отшвыривало » . Под самый конец жизни, перед возвратом
в Россию, когда заколебались вокруг нее все устои, Цвета­
евой вдруг показалось, что она обрела доказательство « того
света » : « . . . если я вдруг, идя, полечу, не удивлюсь, а узнаю,
что не может быть - раз все это есть - что нет того света:
я сама уже тот свет, с его чу8ст8ами (курсив мой
Н.С.).
Не может быть, - раз все это есть - что нет того света » *.
Логическое обоснование того света вырастает из психологи­
ческого переживания: Цветаева не узнает непосредственно
окружающую ее реальность: « . . . шла по чужой улице, когда
это была моя, по которой хожу ... семь с половиной месяцев
каЖдый день по 3 раза и по которой знаю все, которую всю
знаю наизусть » . Чтобы уверить себя (но как хрупко звучит
это самоуверение) в существовании того света , Цветаевой
нужно было потерять чувство « достоверности » этого мира.
Одновременно жить в двух плоскостях ей не у давалось:
достоверность этого мира мешала ощущать достоверность
того света, и обратно. Характерно, что в этой диалектической
борьбе за веру в потустороннее не присутствуют ни обраще­
ние к Богу, ни какое-либо движение сердца. Когда в « Брать­
ях Карамазовых » мать Лизы Хохлаковой исповедует старцу
Зосиме свое неверие в за гробную жизнь, тот отвечает ей,
что убедиться тут можно только опытом деятельной любви**.
« Любовь к Богу » - завидная доля » ***, - пишет Цве­
таева В. Буниной на присылку сочинений маленькой Терезы.
Разvверившись в том с вете. Пветаева всю свою ненасытимvю
жажду любви обратила на здешний мир. В приведенном выше
письме к Розанову она так и выводила свою безумную любовь
к жизни из неверия в загробный мир. Но, вероятно, цвета­
евское неистовое жизнелюбие одновременно причина и след­
ствие ее неверия. Осязаемость посюстороннего не позволяла
ей видеть потустороннее. И как бы возвратным движением
неосязаемость « того света » разжигает ее опустошающую
страсть к жизни. Свою затаенную религиозность, тягу к
Абсолюту, неосуществленную духовность Цветаева перенесла
на любовь к твари:
-

"

...

,

1

"

* Неизданные письма. Цит. соч. С. 628.
** См. Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. Ч. I. Кн. 2. Гл. 4:
М аловерная дама.

*** Неизданные письма.

С.

467.

227

Оттого и плачу много,
Оттого Что взлю6ила больш е Бога
М илых ангелов его.

Но любовь « больше Бога » , то есть помимо Него, неми­
нуемо оборачивается абсолютизацией твари, обоготворение
земного - той или иной формой идолопоклонства. Отсюда
бешеный и безнадежный ( « плачу много » ) донжуанизм Цве­
таевой: на фоне общей верности мужу, ради которого
Цветаева бросает Россию, а затем, « как собака » * , себе на
погибель и это зная, возвращается в СССР, - одно за
другим, бесконечной вереницей, мелькают в ее жизни и
творчестве влюбления в мужчин или женщин, их кратковре­
менное обожание, почти что обоготворение.
Нс любовь только к тварному всегда преходящая. Цвета­
ева не избежала этого закона. Вспоминая свои стихи 1 6-го
года о любви к « ангелам » , то есть, в данном случае, к
отдельным людям, Цветаева в письме к Буниной с грустью
прибавляет: «А сейчас - и ангелов разлюбила. . . » ** Посте­
пенное охлаждение страсти к жизни приоткрыло дверь к
богомыслию. В статьях о б искусстве начала 30-х годов
Цветаева решительно отмежевывается от атеистов. Она по­
нимает, что им « ничего не остается, кроме земли и ее
устройства » . А « земное устройство не гла внее духовного »
и « земля не все, а если бы даже все (опять характерное
признание! - Н. С.)
устроение людского общежития еще
не вся земля » ***.
Но отмежевываясь от атеистов, Цветаева не дерзает
« назвать себя верующей » **** , в церкви чувствует себя
чужой, к христианству относится сдержанно. Распространяя
на других свое собственное мироощущение, Цветаева утвер­
ждает, что « поэт
никогда не атеист, всегда - многобо­
жец ». И дальше: « В лучшем елу чае наш христианский Бог
-

* 11 Если Бог сделает это чудо - оставит Вас в живых, я буду следовать
за Вами, как собака » , - писала Цветаева в статье 11Октябрь в вагоне » .
А в 1938 г. н а полях этой статьи при п исала: • Вот и поеду, как собака » .
(См . Цветаева. Лебединый стан / Edited and translated Ьу Robln Kemball.
. Ardis, 1980. Р. 1 56.
** Неи зданные письма. С. 468.
*** Поэт и время // Избранная проза в двух томах. С. 380.
**** Отрывки из книги • Земные приметы » // Там же. Т. I. С. 109.

228

входит в сонм его богов» *. Но многобожие не есть ли то
же язычество, то же обоготворение твари? Так, до самого
конца и в самой кончине своей, Цветаева не приобрела
достоверность того света (разве что урывками} ** . Ее само­
вольный уход из жизни коренится в этом трагическом
µ € 't а. � -U, в этом пребывании «между » , в мучительно-нераз­
решенном раздвоении***.

ТВОРЧЕС КИЙ КРИ З ИС ЦВ ЕТАЕВОЙ
,,.-те перь достоверно известно, что Марина Цветаева в два
l. последние года жизни в Советском Союзе ни стихов, ни
прозы не писала. Единственные дошедшие до нас произве­
дения того времени - переводы. Принято считать, что это
молчание было вызвано теми страшными условиями, которые
сопутствовали ее возвращению в Москву: нищета, арест, а
затем гибель мужа, ссылка дочери, остракизм писательского
мира, гитлеровское нашествие и т. д. ****
Рассуждая по-человечески, одного из этих событий доста­
точно было бы, чтобы парализовать творчество. Есть време­
на, по признанию самой Цветаевой, когда « и не поэт, кто
в порохе поет » . Или как сказала Ахматова в « Поэме без
героя » :
... И проходят десятилетия:
Пытки , ссылки и казни. llеть я ,
Вы же видите, не могу.

Тем не менее, внешние обстоятельства никогда полностью
не объяснят внутреннюю судьбу поэта. Террор пробудил музу

*

Искусство при свете совести // Там же. С. 396. Этот замечательный
очерк требует внимательного и детального разбора.
** • Некоей утерей своей земной достоверности плачусь за утверждение
свое в мирах тех• . - Из дневника // Там же. С. 73.
*** Примечательно: трое русских поэто�н:амоубийц в ХХ веке (в XIX не
было!): потерявший веру Есенин, безбожный Маяковский, безверная
Цветаева.
• *** С м . заключительные слова в предисловии В. Лосской к библиографии
Цветаевой: Mariпa Tsvetaeva. BiЬliographie. Institut d'Etudes Slaves, 1982.
Р. 8.

229

Мандельштама. Миро вая война не помешала, а наоборот,
помогла Ахматовой взглянуть на свою жизнь « ка к с башн и »
и воспеть 13-й год.
Если голос поэта не крепче событий и несчастий, то где
достоинство поэзии?
При более внимательном рассмотрении, поэтический кри­
зис Цветаевой начался не в Москве'" , а много раньше, в
эмиграции, непосредстве1шо после переезда из Праги в
Париж. Резкий спад поэтического вдохновения сказался у
Цвета евой в 1 926 году, когда ей было 34 года. Сейчас, при
отсутствии полного хронологического издания стихотворений
Цветаевой, трудно еще определить с точностью колеба ния ее
поэтического творчества. Мы знаем, что 1923 год (год ее
бурного романа с К. В. Родзеви•1ем) был одним из самых
плодотворных в ее жизни: число лирических стихов по
первому, и, вероятно, не совсем полному подсчету, достигает
88 единиц. На следующий год ч исло стихотворений падает
до 18, 1 1 0 это время написания первых двух « больших » поэм
Цветаевой - « Горы » и « Конца » . Вдвое меньше лирических
стихов в 1925 году (9 единиц), но весь год занят самой
длинной и наименее лирической из цветаевских поэм « Кры­
солов » . В 1926 году Цветаева написала как будто лишь два
стихотворения и, несколько мучительно, из двух неокончен­
ных вещей рождается поэма « Лестница >} . За 1927-й ч ислится
лишь одно стихотворение, знаменитое « Новогоднее » , посвя­
щенное Рильке. В дальнейшем, вплоть до отъезда в СССР,
Цветаева пишет от 4 до 11 стихотворений в год и всего три
поэмы: « Перекош} , коротенький « Автобу с >} и, у вы, оконча­
тельно утраченную и, может быть, и не законченную поэму
о царской семье...
Свой творческий кризис Цветаева четко сознавала. В 1 9 3 4
году н а запрос, похожий на соцзаказ, пражского поэта
Алексея Эйснера: « почему не на писала о челюскинца х >} , она
в ответе упомянула: « ... ведь многие годы уже я - лир ически
* Мы никак не можем согласиться с определением В. Лосской: 1<Chez
Tsvetaeva il у а се souffle puissant, magnifique qui vit jusqu'en 1939 �
.•.

In

1<

BiЬliographie � . Ор. cit., р. 8.

230
крепко сплю » *. Тогда же она приводит в порядок все свои
стихи после « После-России » , - « их много » , утешает она
себя, « но почти нет дописанных: не успевала ... » * * (как будто
стихотворный процесс нуждается во времени).
Творческому застою посвящен драматический диалог поэта
с гением 1928 года***. На все призывы гения-музы поэт
отвечает « не могу » . Последнее слово остается за гением:
« Это (то есть немоту) - воспой » . Но тут уже рубеж,
характерная для Цветаевой апория.
Живя в эмиграции, Цветаева продолжала надеяться на
возврат вдохновения. Одно из ее последних стихотворений,
до цикла о Чехии, заканчивается заклинанием-надеждой:
Сквозь равнодушья серые мхи Так восклицаю: - Будут стихи!

В письмах, в частности к Тесковой, с которой она особо
откровенна, Цветаева приписывает свое бесплодье тому, что
« стихи ее никому не нужны» , или отсутствию письменного
стола (на каникулах), ссылается на невозможность писать
одновременно стихи и прозу****.
Эти самоуспокаивающие причины не достаточны, чтобы
объяснить длительный лирический обморок, закончившийся
полной немотой.
Прежде ч ем вникнуть в личностные особенности цветаев­
ского кризиса, заметим, что перерыв в творчестве наблюда­
ется почти у всех крупных русских поэтов, как современни­
ков Цветаевой, так и ее предшественников. Самый известный
пример - Пушкин, писавший уже в 1826 году:
Лета к суровой прозе клонят,
Лета шалунью рифму гонят.
*
**
***

Цветаева М. Избранные произведения. М.; Л., 1965. С. 759.
Цветаева М. Письма к А. Тесковой. Прага, 1969. С. 120.
Избранные произведения. Ор. cit., с. 276. В предисловии В. Лосской
(ор. cit.) ошибочная дата 1918.
**** Письма к Тесковой. Ор. cit., passim. См. с. 93, 104, 105, 113, 166, 177
и т. д. Одно из самых ранних признаний от 31 августа 1931 года.
• .. . Стихи все-таки писала. .. Но - такая редкая роскошь (в России,
даже Советской, я из стихов не 8111Ходи.11а) - тропинка зарастает от
раза к разу .. »
.

231

Переход поэта к прозе - всегда предвестник или признак
лирического усыхания. Это понимала и Цветаева: « Эмигра­
ция делает меня прозаиком. Конечно - и проза моя, и
лучшее в мире после стихов, это - лирическая проза, но
все-таки - после стихов» *.
После второй Болдинской осени Пушкин познал свой
первый нетворческий год: в 1 934 году им написано всего три
лирических стихотворения, и в следующие годы, вплоть до
трагической смерти, Пушкин уже не знал восторгов вдохно­
венья.
Сходный процесс мы наблюдаем у Блока, чье поэтическое
творчество оскудевает в 1916 году. Революция разбудила
быЛо его уснувшую музу, но ненадолго. После «Двенадцати »
Блок уже ничего значительного и законченного не писал. В
1920 году с грустью признавался:
пис ать стихи за бывший Блок**.

Пушкин и Блок - два случая, когда перерыв в творчестве
заканчивается через несколько лет физической смертью.
Резкий перерыв в лирическом творчестве испытал и такой
сокровенный, писавший для себя, в стол, поэт, как Тютчев.
Муза его замолкает в 1 840 году (поэту было тогда 37 лет),
вновь посещает его шесть лет спустя, чтобы уж не покинуть
до самой старости.
На Тютчева похож близкий ему по духу Мандель штам.
Мандельштам в молодости не был плодотворным поэтом.
Дружившая с ним Цветаева иронизировала над этой его
особенностью: « Думаю, юмор в сторону, что когда не писал
(а не писал - всегда, то есть раз в три месяца по стиху!)
томился » ***. Но в 1925 году - 34-х лет - Мандельштам
совсем замолк на целых пять лет. Вдохновение вернулось
осенью 1930 года после « Четвертой Прозы » , благодаря
которой Мандельштам овладел своей судьбой ... Стихи пол­
ились потоком, одно за другим, с небольшими перерывами
до самой смерти.
* Ibldem, с. 106.
** Блок А. Собрание сочинений. М., 1960. Т. 3. С. 428.
*** История одного посвящения // Мандельштам О. Собрание

Т. Ш. Нью-Йорк, 1969. С. 324.

сочинений.

232

Ахматова не любила, когда про нее говорили, что она в
какие-'Го годы перестала писа·rь стихи. Тем не менее совершенно
очевидно, что и она познала лирический кризис, приблизитель­
но в те же годы и в том же возрасте, что и Мандельштам:
если до 1 922 года стихи текут непрерывно, за исключением
трудного 1920 года, то в 1923-м мы находим у нее всего одно
стихотворение, в 1924-м - два, в 1 925 и 1926-м ни одного.
Второе дыхание вернулось к ней десятью годами позже, в 1936
году, и более прочно в 1 940 году. Цветаева была отчасти права,
когда писала про нее: «что она делала с 1917 по 1940 гг.?
... Непоправимо-белая страница » i' . Зато с 1940 года стихи
лились без перебоя все 25 лет до самой смерти.
Эти беглые заметки, которые мы надеемся в дальнейшем
расширить, углубить и уточнить, показывают на достаточном
количестве примеров, что лирический кризис Цветаевой вхо­
дит в более общую закономерность многих поэтических
судьб.
1. Как правило, перелом, кризис в творчестве лирических
поэтов наступает между 34 и 37 годами, где-то около 3 5
лет** .
2. Одни поэты обретают второе дыхание после нескольких
лет молчания: таковы Тютчев, Мандельштам, Ахматова, Па­
стерна к.
3. У других кризисный период не проходит и завершается
в более или менее скором времени преждевременной и не
вполне естественной смертью: таковы Пушкин, поставивший
свою судьбу на карту лу�л и; "hлои:, уrпедпrий 1:1 6олезнъ и
смерть, и наложившая на себя руки Цветаева.
Однако у Цветаевой был особенно длительный лирический
кризис: с 1926 по 1941 год, целых пятнадцать лет (ер. у
Пушкина три года, у Блока пять лет). Те пять-шесть стихо­
творений, написанных Пушкиным в 1936 году, составляют
поразительный заключительный аккорд всему его творчеству,
своеобразный Requiem о самом себе: гимн свободе поэта,
печаль о рано умершем поэте-друге, распятие Христа, за­
клеймение Иудина предательства, покаянная молитва, прими­
ренное видение сельского кладбища, наконец, эпитафия-итог
*
**

Цветаева М. Неизданные письма, Париж, 1967. С. 631-632.
При �нормаль�ом � начале поэтической карьеры. У Пастернака, на­
чавшего писать 22-х лет, кризис наступил в 42 года. Не покончил ли
собой Маяковский 35 лет, чтобы избежать творческого кризиса?

233
собственному творчеству. Трудно представить себе более воз­
вышенную и целостную концовку 20-летней лирической работы.
У Блока иначе: после двух лет фактически полного
молчания вспышка гениальных, но соблазнительных « Двенад­
цати » . Раздвоенная поэма (не ясно, как сочетается Христос
с революцией демонической и антихристианской) внесла
раздвоение в душу поэта. Примирение, восстановление внут­
реннего единства пришло через обращение к Пушкину и
вылилось в заключительный аккорд « Пушкинской речи » и
последних стихов « К Пушкинскому дому » .
Заключительного аккорда в творчестве Цветаевой мы не
находим. Лирический, затянувшийся, кризис определен был
у нее все углубляющимся « онтологическим » раздвоением в
области религиозной, социально-политической и формально­
творческой.
О трагическом религиозном раздвоении (признание Бога
умом, а не сердцем, о любви к твари больше, чем к Творцу,
и об угасании этой любви) мы уже писали. Социально-пол­
итическое раздвоение не могло не сказаться пагубно на
Цветаевой: муж ее уходил целиком в просоветскую деятель­
ность - вплоть до службы в НКВД и террористических
актов, она же одновременно прославляла Перекоп и челю­
скинцев, Советскую Россию и царскую семью... Всеядность,
раздвоение не позволили ей стать над событиями, ибо это
означало отказаться от мужа, от дочери, да и от собственных
романтических настроений. О главном, то есть о страшных
событиях в России, Цветаева не писала, хотя о них знала.
Не случайно весь ее социальный пафос вылился в стихах о
Чехии, в этой последней, несколько холодной вспышке вдох­
новения. Воспевая стойкость и страдания Чехии, Цветаева
обретала твердую почву... Но тем разительнее выступало ее
молчание о том, что происходило в России.
Сама Цветаева поняла, что лирический кризис у нее
связан и с художественными причинами: « Моя трудность, писала она в 1940 году, - в невозможности моей задачи,
например словами (то есть смыслами) сказать стон: а-а-а.
Словами (смыслами) сказать звук. Чтобы в ушах осталось
одно а-а-а. Зачем такие задачи? » * 1 5 годами раньше, в
« Крысолове» , Цветаева определила поэзию как
·

*

Неизданные письма. Ор. cit. С. 632.

234
Рай - сути,
Ра й - смысла,
Ра й - слуха,
звука.
Ра й
-

Однако эта « идеальная поэтика » у Цветаевой начала
раздвояться: гармония « сути и слуха » сменилась их проти­
воборством, смысл уже не умещался в звук, голый стон, от
метафизического и социально-политического раздвоения, уже
не мог облечься в смысл.
« Зачем такие задачи? » , - спрашивала себя недоуменно
Цветаева. Поэзия, как всякое искусство, состоит из претво­
рения в гармонию ущербной существенности нашего мира,
силится преодолеть, хотя бы частично, небытие. Марине
Цветаевой слишком часто хотелось « не-быть » . Голый стон отказ от сути и смысла не меньше, чем от слуха и звука,
он - уже по ту сторону искусства.

О ПАСТЕР НАКЕ
(OmtJem па ан.кету)
1. Где-то промелькнуло суровое суждение О . . Мандельш­
тама (сказанное в лагере перед самой смертью), что Борис
Пастернак - « интересный поэт, но недоразвит» . В положи­
тельном ключе сходное сказала Ахматова: « Он наделен
каким-то вечным. детством » . Да и восхищавшаяся Пастерна­
ком - как всегда сверх меры - Цветаева о книге « Сестра
моя жизнь » в 1922 году писала: « большинство из сущих
(поэтов) были, некоторые есть, он один будет. Ибо, по-на­
стоящему, его еще нет... »
В этом « будет » , в отставании по отношению к самому
себе, быть может, ключ к пониманию Пастернака.
Пастернак поочередно хотел быть художником, компози­
тором, философом, но ими не стал. Став поэтом , примкнул
к футуристам, но им не стал. Тяготел к прозе, тяготился
своими стихами, переписывал ранние, отказывался и от более
поздних
В 192 1 году заклеймил Ленина (в своевременно
затерянных стихах) за то, что тот разрушил Россию ради
мировой перестройки:
...

235
Мы у себя , эй жrи, здесь Русь, да будет стерта!
Еще не все сплылось; лей рельсы из людей , -

а затем, до самой войны, когда, наконец, на крышах Москвы
наступило прозрение, вяло и покорно мерился с пятилетками
и разглядывал даль социализма, - как бы уходя от самого
себя, от сущности, от судьбы, от Бога...
2. И тем не менее, и Бог, и судьба его настJiгли. В этом
непреходящее значение «Доктора Живаго » . Критиковать не­
достатки романа нетрудно: Пастернак не Толстой и не
Стендал ь, поэт в искусстве прозы не столь искушен. Постро­
ение романа страдает от недостаточной архитектоники, за­
медленностью; герои более начерчены, чем облечены плотью.
Но « Доктор Живаго » - книга судьбоносная, в ней Пастер­
нак обрел то, что так долго от него ускальзывало: смысл
истории, смысл жизни, смысл смерти. И сразу вослед, за
это утверждение Бога, за исповедание Духа, такая, в дни
оттепели, на первый взгляд непропорциональная травля.
Провидел ли Пастернак, когда писал « Дурные дни » , что они
сбудутся с ним? Что за « осанной » раздастся « распни его » ?
3. Многое время истребит. Цокание Пастернака, пусть и
осужденное им, будет еще много поколений пленять косми­
ческим разливом и щедростью словесных колен. Но, сверх
всего, останутся евангельские стихи « Живаго » , подобные
великолепным картинам позднего итальянского средневе­
ковья: они освещают не только сам роман (который без них
немыслим), но и весь, столько лет не исполнявшийся, не
доделывавшийся, сложный и славный путь Пастернака.

О « ПО ЛНОЧ НЫХ СТИХАХ
АННЫ АХМАТОВОЙ »

выбор темы обусловлен, в первую очередь, одной репликой

из моего парижского общения с Анной Ахматовой , и
потому мне придется начать нескромно « pro domo sua » . В
третий мой, предотъездный визит к Анне Андреевне я принес
подарок для передачи Надежде Яковлевне Мандельштам
(главной виновнице нашей встречи) и заодно спросил Анну
Андреевну, как она считает, писать ли мне книгу о Мандель-

236

штаме? Анна Андреевна отчеканила - как сейчас слышу
глухие шипящие звуки ее произношения: « Конечно, пиши­
те » , - и тут же прибавила: «А я вас благословляю писать
о « Полночных стихах » . Накануне мы расстались в полночь,
после длинной четырехчасовой беседы о стихах, с ее неза­
бываемым чтением (в том числе и из « Полночных стихо в » ) ,
и я в то утро смутно понял, что наказ мне дан не случайно,
а как итог нашего общения * .
Прошло четверть века, книгу о Мандельштаме я в свое
время написал** , а вот пожелание Ахматовой исполняю лишь
по случаю ее столетия, и то лишь в виде краткого доклада.
Завороженность « Полночными стихами » за эти годы не
слабела, только росла, но в то же время проникновения в
их смысл не прибавлялось. Не так обстояло дело с « Поэмой
без героя » . При первом чтении я ее нашел, как многие,
сложной и не всегда понятной, но при более близком
заакомстве и, надо признаться, при помощи исследований Р.
Тименчика, В. Топорова, Т. Цивьян и др. смысл ее прояс­
нился, так что теперь она мне кажется почти насквозь
прозрачной. С « Полночными стихами » этого не произошло.
Литература о них невелика, и они остаются для меня, как
и прежде, таинственными.
*

*

*

Непонятность стихотворения не должна смущать: она эсте­
тическая категория, и даже прозрачные стихи всегда в какой-то
мере по ту сторону прямого смысла. Малларме определял
стихотворение как ребус, к которому читатель должен отыски­
вать ключ, причем существенно не столько нахождение ключа,
сколько процесс его поиска. Парадоксальнее выразился другой
французский поэт, Поль Клодель, в прологе к своему огром­
ному драматическому полотну « Le soulier de satiш) ( « Атлас* Струве Н . Восемь часов с Ахматовой. Впервые: Ахматова А. Собрание
соч инений. Т. II. Мюнхен, 1968. С. 325-346; перепечатано в • Звезде » ,
1989, N2 6 , с. 118-126 и в: Ахматова А. После всего. М., 1989. С.
251-271. Небольшие дополнения к этим воспоминаниям см.:
. • Вестник
РХД * , 1989, № 1 56, с. 222-234.
Ossip Mandelstam. Paris, IES, 1982, 300 р. , затем в авторском переводе:
Струве Н. Осип Мандельштам. London, OPI, 1987, 335 с.

**

237

ный башмачок» ), заявляя зрителям, что « самое красивое
будет вероятно то, что вы не поймете » .
Анна Ахматова любила говорить, что « Полночные сти­
хи » - лучшее, что она когда-либо написала. Не знаю,
должны ли мы соглашаться с самооценкой автора, часто
склонного выделять свое последнее по времени произведение,
но нельзя не признать, что этот цикл поразительно завершает
творческий ее путь. И даже больше: есть в этом цикле нечто
исключительное во всей русской (а, может быть, и мировой)
поэзии. Ни один русский поэт не сохранил в преклонном
возрасте такую поэтическую свежесть и силу, как 74-летняя
Ахматова. « Прекрасная старая дама » , как ее назвал в одном
из своих стихотворений А. Найман, на склоне лет писала не
старческие « халатные » стихи, как князь П. Вяземский (прав­
да, переживший ее на целых десять лет), не пронзительно
скорбные, как Ф. Тютчев, и даже не величественно-умудрен­
ные, как А. Фет, а непосредственно лирические, вроде бы
«любовные стихю} , оставляющие читателя иной раз в недо­
умении ( « как, в ее возрасте ... » ).
*

*
*

По форме « Полночные стихи » представляют собой по­
длинный лирический цикл: семь объединенных между собой
стихотворений. В первый период (1909-1925) у Ахматовой
мы встречаем лишь двустворчатые или трехстворчатые стихи.
Тяготение к организации стихотворного материала, к пре­
одолению малой формы и фрагментарности появилось у нее
естественно во второй период (1940-1965), чаще всего в виде
перегруппировки по теме ( «Тайны ремесла » , » Венок мерт­
вым>} , отчасти « Реквием>} ) стихотворений, написанных в
разные годы, на сравнительно большом временном простран­
стве. Спонтанных циклов, не организованных а posteriori, а
образовавшихся за короткий срок, у Ахматовой только два:
« Cinque >} , написанный за п олтора месяца между 26 ноября
1945 и 11 января 1946 года, и « Полночные стихи » , на
которые потребовалось немногим больше шести месяцев (если
не считать « послесловья » ), с 10 марта по 13 сентября 1964
года.
В виде подзаголовка Ахматова сочла нужным обозначить
«семь стихотворений >} . Как известно, это ч исло означает
совершенную, заключенную в себе полноту и носит печать

238
библей ско й са кральной с имволики - от семи дне й творения
до много кратного использования этого о браза в « Отк рове­
нии » Иоанна Б огослова (семь цер кве й , семь печате й , семь
труд) . Ахматова подводила итог своим судьбе и твор честву
ч ерез это число: « С едьмая книга » непомерно разрослась по
сравнению с шестью предыдущими , потому что Ахматова не
хотела допустить о бразования восьмой ; не состоявшийся в
полном о бъеме ц икл « С еверные элегии » задумывался ка к
седмеричный : « Их будет семь , я та к решила » * . С емь пол­
унощ ных стихотвор ений ка к б ы последнее слово Ахматово й ,
заве ршен ие ее л ир ики. Пос ле них она на пишет еще несколько
прекрасных стихотворений на случа й ( например , на смерть
подруги детства В . С резневс ко й , или в связи с поездкой в
Вы борг ) , но это будут стихи антологичес кого хара ктера.
*

*

*

С ама Ахматова люб ила подчер кивать загадочность всего
цикла : «Даже мо й первы й ч итатель не может понять , кому
они посвяще ны » ** . П ринято считать , что одним из толч ков
к « Полночным стихам » б ыл Анатолий Генрихов ич Н а йман ,
ставши й за год-два до этого ее личным секретаре м. С

некоторым несправедливым раздражением, а , может быть , и
М андельштам писала , что
не без женско й ревности , Н.
о ни посвящены « мальчишке третьего сорта » *** . Н е отрицая
личной историко-литературной заслуги А. Н ай мана , непос­
р едствен н ого, вероятно , в ин овнЯ
ика « П олночных стихов » и ,
.
в той или и ной мере, в них п рисутствую щего , мы считаем
необходи мым отрешиться от проблемы посвя щения и , тем
б олее , адресата как от элементов второстепен ны х. Н е слу­
ч а йно Ахматова предпослала всему ц иклу четверостишье ,

озаглавленное « Вместо посвящения » . Вероятнее всего , адре­
сат стихов - некое со б ирательное « ты » , разновременное и
многоипостасное. С ам А . Найман в книге о б Ахматово й
старался перевести интерпретацию « П олноч ны х стихов » в
о бъе ктивно-литературную плоскость. В ч астности, он нам
* И умерла Ахматова на 77-м году жизни. Впрочем, число 7 было
излюбленным и у М арины Цветаевой, и у Райнер Марка Рильке.
. ** Струве Н. Восемь часов с Ахматовой. Ор. cit.
*** Книга третья. YMCA-Press, Париж, 1987. С. 326.

239

предлагает проследить в них «английскую» тему упоминания
Офелии в перво м фрагменте, Льюиса Кэррола в заглавии
третьего и даже в эпиграфе из Горация, в котором богиню,
владычествующую над счастливым Кипром, он почему-то
(чтобы получилась тема?) отождествляет с владычицей морей
« Бриттания » . И даже березы у Наймана неожиданно стано­
вятся английскими. . . *
Этот путь объективирования и систематизации каких-то
литературно-географически-биографических пластов нам
представляется неправомерным и ничего не разъясняющим.
Офелия и Зазеркалье достаточно универсальные мифологемы,
чтобы их связывать с определенной страной. Несколько
больше дает сопоставление « Полночных стихов » с не менее
(а скорее даже более) темными стихами нового, так и не
оконченного « Пролога >} : Т. Цивьян, на основании формооб­
разующих мифов античности - Кассандра, Дидона и Фед­
ра, - видит в этих двух произведениях общность темы вины
и преступления**. Общее в них, пожалуй, подведение итогов,
попытка обрести единство на глубине раздробленной време­
нем жизни. Но « Полночные стихи >} свободны от использо­
вания мифов, свободны они и от культурных реминисценций,
если не считать двух эпиграфов и упоминания об Офелии и
об « Адажио » Вивальди.
Разбирая стихи К. Вагинова, которые ей в 1926 году
принес П. Лукницкий, Ахм атова так выразила свое отноше­
ние к непонятному: « Когда Иванов бывает непоюrтен, то это
значит только, что тот, кто его не понял, - чего-нибудь не
прочел, что ему нужно прочесть для понимания... Но стихи
В. Иванова можно всегда расшифровать. Их непонятность
происходит от того, что В. Иванов много больше знает,
много культурнее своего читателя >} ***.
Эта давняя запись освещает от противнсrс характер
непонятного у Ахматовой: не скрытые намеки на полузабы­
тые или недоосвоенные читателями мифы, а скорее филосо­
фемы, сочетание конкретного с предельным обобщением,
обнажением последних тайн бытия.
*
**

См. Найман А. Рассказы об Анне Ахматовой. М., 1989. С. 107-110.
См. Цивьян Т. В. Кассандра, Дидона, Федра // Литературное обозре­
ние, 1989, № 5. С. 29-33.
*** О Вагинове: Из дневника П. Лукницкого // Там же. С. 71.

240
*

*
*

« Полночные стихи » , как мы уже говорили, обладают
всеми признаками « любовных стихов » . В каждом фрагменте
присутствуют отчетливо ты и я, сливающиеся большей
частью в мы; говорится о встрече, всегда краткой или
невозможной, или о разлуке, богаче, чем встреча, о проща­
нии навсегда, об общности, несмотря на пространственное
расстояние и т. д. Однако, воспринимать « Полночные стихи »
как любовную лирику в обычном смысле этого слова, а тем
более искать в них конкретные черты старческой привязан­
ности - тем самым и экзистенциально, и эстетически ущер­
бной - ведет к радикальному снижению высокого смысла
этого последнего взлета ахматовской лирики.
Ахматова не сохранила первое вводное четверостишье к
« Полночным стихам» , в котором говорилось о попытке
восстановить единство разбитого зеркала жизни:
Если бы брызги стекла,
Что когда-то, звеня, разметались,
С нова срослись - вот что бы
В них УЧелело теперь.

Вероятно, она считала его слишком лобовым, декларатив­
ным, слишком повернутым на прошлое ( « когда-то» ), несмот­
Dя на выделение в конце строфы наречия « теперь» . Стоит
�6ратить внимание на то, что · « Полночные стихИ » поданы
почти целиком в настоящем времени, обращенном в будущее
(praesens perfectivus): « разлуку неплохо снесу » , « чаще, чем
надо » , « придется » , « что делаем» , « тебя я спрячу >) , « ты
позовешь >) , « gстретимся .опять >) , « протекут >) , « прочитаешь >) ,
« уведет >) и только последний отрывок протекает в прошлом,
хотя и заканчивается на настоящем: « бормочет >) . . . « Полно­
чные стихи>) - свободны и от груза воспоминаний: они
предельно актуализированы.

241
*

*
*

Отброшенный эпиграф-четверостишье Ахматова заменила
заклинательным двустишием из второй части • Поэмы без
героя * :
Только зеркало зеркалу снится,
Тишина тишину сторожит.

Мотив зеркала, таинственной переклички судьбы - со­
хранен, хотя и переведен в настоящее, но двустишие рас­
крывает, в первую очередь, ключевое слово цикла: • тишина * ·
Оно употреблено четыре раза, но к нему примыкают и другие
речения того же семантического поля · ( • гул затихающих
строчек* , • замолчала * , •в немом... стоне * , а так же • не­
мые * сцены третьего и седьмого отрывков.
Тишина здесь не просто источник поэзии, а сама поэзия.
Если бы одним выражением сконцентрировать • тему*
• Полночных стихов» , мы бы сказали так: сама поэзия, или
еще более выпукло по-английски: mere poetry. Ахматова в
• Полночных стихах * буквально отождествляет поэзию с
тишиной: в первом отрывке • нам пела сама тишина » ; во
втором поет сам автор; несколько дальше, в четвертом, снова
поет тишина. Есть у Андре Мальро прекрасное определение
поэзии: • Une courte parole entre deux longs silences* ( • крат­
кое слово между двух длящихся молчаний » ). Да и в конце
жизни Мальро озаглавил свой труд об искусстве: • Les voix
du silence * ( •Голоса тишины» ). У Ахматовой тишина уже не
придаток, а подлежащее, она не слово, а тишина между двух
длящихся тишин.
Но тишина-поэзия у Ахматовой предполагает, как это ни
парадоксально, общение с человеком. Есть поэты, которые
общаются с культурой, с природой, с Богом - не обяза­
тельно через посредство другого. Ахматова же всегда через
•ты * . • Ты * ей необходимо для выделения гармонии, для
осуществления связи с миром. Мандельштам преимуществен­
но, Пастернак исключительно - космоцентричны. У Ман­
дельштама человек присутствует через его дела, культуру. У
Пастернака, как отмечала Ахматова, человек начисто отсут­
ствует. В этом отношении Ахматова - полная противопо­
ложность Пастернаку, она целиком антропоцентрична:

242
Ждала

я

Но человека
до потери сил.

Как п исал в с воей эп охально й статье Н. Н едоб рово* ,
Ахматова поэт не ewigweiЬliche (каким бы л Блок и мн оги е
романтики ) , а ewigmannliche, она первая с оздала в мирово й
поэз ии о б раз « вечно мужеского » нач ала. Ту же мысль Не­
до б ро во б олее н е по средственно высказал в стихотворно й
фор ме:

Как ты звучишь в ответ н а все сердЦа,
Ты душами, раскрывши губы, дышишь,
Ты в при6лиженьи каждого лица
В свое й крови сви релей пенье слышишь**.
« Полночные стих и » и есть тот чистей ший звук, который
рождается в поэте при п риближен ии к нему « человека » и
которы й, в свою очередь, рождает в нем ответные звуки :
Ах матова делает другого - читателя , соб еседника, встреч­
ного , друга - пусть на миг, но поэтом. Н е случайно
Ахматова и ее поэзия вы звали такое необъятное количе ство
откли ков: она живет уже не в одно й сотне зеркал.
В первых книгах « друго й • часто сливался с мужем,
ным, другом; в « Полночных стихах» телесность , ко нк­
уже
с
ретно сть уступают место зеркальным отражениям : сам лири­
ческ ий герой « мерещится » себ е, тот, другой, только « ка­
жется • , он о б руч ен с тишиной, реально й в стречи ( « на
ли сто падовом асфальте » ) не будет, а в са мом загадочно м,
драматичес ко м отрывке даже са моотождествление ставится
под во прос: « А; может, это и не мы ? »
*

*

*

Следующие два ключевых слова - « тревога » (у потреб­
ленное трижды ) и « смерть » ( четырежды ) - позволяют
о пределить о с о бые свой ства тишины: поэзия и ее носитель
не до сти га ют зап редельности б ожественного по коя . П оэзия
* Впервые: Русская мысль. 1915 . №1 7. Перепечатана в цит. книrе
А. Наймана.
** ААьманах :муз. Пг. 1918. Перепечатано: Л итературное обозрение.
Ор. cit. С. 41.

243

сопряжена с тревогой, граничит с безумием (Офелия), отож­
дествляется с болью, с горем, проходит через круги ада,
грозит или сопровождается смертью. Наиглубочайшее обще­
ние, проникновение, приближение « к какому-то крайнему
краю» , поэзия - мгновенное озарение и преображение
(слово « миг» тоже ключевое) и неминуемо, хотя бы в силу
своей мгновенности, влечет за собой расплату.
«Полночные стихи » - отнюдь не любовная лирика (как,
впрочем, почти вся поэзия Ахматовой), а своего рода ars
poetica, последняя исповедь и предельное обнажение ахма­
товской музы: mere poetry.

БОГ АХМАТОВОЙ

Зак.л.ю.,.ител:ьное с.л.080 на Парижском
международном симпозиуме

разговоры

об искусстве, наказывал Мандельштам, должны
отличаться величайшей сдержанностью. Этот завет еще
больше применим к разговорам о связи религии и творчества,
о духовном мире писателя: сдержанность здесь должна быть
максимальной, поскольку религия принадлежит к сокровен­
ной и последней глубине каждой личности: не « privatsache» ,
а нечто, с большим трудом помающееся адекватному выра­
жению. Сдержанности, по-французски pudeur, в религиозной
области придерживалась, как я думаю, и сама Ахматова. В
многочисленных записях бесед с нею религиозные мотивы
занимают совсем скромное место, и это не только по вине
собеседников. Ахматова в беседах не раскрывала этой сто­
роны своей души. В Лондоне, со свойственно й ей прямотой,
Татьяна Сергеевна Франк (вдова философа) _: передаю это
с ее слов - хотела спровоцировать Ахматову на религиозный
разговор (верующая ли вы?), но вполне безуспешно. Ахма­
това ее переадресовала к... Пастернаку, мол, он все эти вещи
знает куда лучше, чем я.
Однако величайшая сдержанность не означает молчание,
а еще менее замалчивание. Доказывать, что Ахматова была
христианским поэтом , не приходится. Слишком явна христи­
анская тональность ее поэзии, слишком отчетливы свидетель­
ства о ней или ее собственные, хотя и редкие, высказы­
вания. Напомню кратко известное « утешительное » письмо

244

Пастернака 1940 года, в котором он называет ее « истинной
христианкой » . Или ее же ответ на вопрос театрального
критика Виленкина, верит ли она в Иисуса Христа не только
как в историческую личность. - « Разумеется, как и все
более или менее интеллигентные люди... » (Сколько в этом
« более или менее » великолепного презренья к бескультур­
ному безбожию ХХ века). Или недвусмысленное высказыва­
ние в разговоре с С. К. Островской: « И теософию, и
антропософию не люблю. . . все это мне чуждо. Я, как
православная христианка, отрицаю это, осуждаю и не пони­
маю » .
Наиболее подчеркнуто, недостаточно сдержанно, о хри­
стианстве Ахматовой высказался Чуковский в статье 1923
года (недавно перепечатанной в « Вопросах литературы, 1988,
№ 1 ): он назвал Ахматову « последним и единственным
поэтом православия » . Формулировка Чуковского мне пред­
ставляется слишком лобовой, катафатической. Если уж ис­
кать о пределение, я бы сказал, спровоцированный неправо­
мерным уничижительным суждением профессора Нива ( « У
Ахматовой - барочная душа >) ) , что у Ахматовой « право­
славная душа >) . Это словосочетание она сама употребила в
стихотворении-отповеди покинувшему Россию Б. Анрепу:
Так теперь и кощунствуй, и чванься,
Православную душу губи,
В королевской столице останься
И

- ...

run�n
a ,,
.....�..... ..., ..., ,.,J
,,.

l"'"nr.'U'lo
"-�"'"'"'

ТУn.
-. тn��"
LL...,,a...vv11."
.a.

Да, у Ахматовой была anima naturaliter christiana и даже
точнее ortodossa. У нее, и в этом ее исключительность, не
б�1ло эволюции в религиозных взглядах. Она не стала хри­
стианкой, она ею неизменно была всю жизнь. Всем известно,
что Пушкин от вольтерьянства постепенно подошел к умуд­
ренному религиозному мировосприятию; что Баратынский
оставался « дитей и страсти и сомненья » ; что Тютчев от
языческой натурфилософии обратился под воздействием Еле­
ны Денисьевой к христианству и т. д. Примеры эти можно
умножить. Одна Ахматова, от начала своего творческого
пути и до конца своих дней, до последних предсмертных
записей (она умерла на первой неделе Великого поста,
вспомнив о том, как в детстве отмечался Чистый понедель­
ник, а последнее, проставленное ею на земле слово было о

245

первохристианских мучениках), оставалась в спокойной, не-:
поколе6имо-твердой вере-уверенности в Того,
Кого к огда-то называли люди
Царем в насмешку, Бого м в самом деле,
Кто был убит и чье орудье казни
Согрето теплотой моей груди.. .

Такого исповедания христианской веры, заодно отточен­
но-о6ъективного и сугубо-личностного, в русской поэзии еще
не 6ыло.
� Бог на груди Ахматовой >) . Позвольте этим лаконичным
определением заключить и вступление к моему, за неимением
времени, не прочитанному докладу, и наш симпозиум, перед
тем, как мы поедем молиться за упокой ее души.
Как сказала Ахматова о ленинградцах, погибших во время
блокады:
Для Бога мертвых нет*.
·

ВСТРЕЧИ С ПИСАТЕЛЯМИ
РЕМИЗОВ

Бунин

и Ремизов составляют классическую литературную
пару, как Толстой и Достоевский, Блок и Гумилев,
основанную на общности судьбы и крайней противополож­
ности писательских темпераментов. Жили они неподалеку
друг от друга, но встречались редко. Друг друга не любили,
не понимали - да и читатели до сих пор делятся: кто за
классика Бунина, кто за причудливого и фантастического
Ремизова. Ремизова я помню с самого детства: он жил всего
за два квартала от нашего дома. Славы за границей не имел
никакой - его признавали лишь два-три французских писа­
теля сюрреалиста - и вел сравнительно уединенную и
бедственную жизнь. Чтобы ему помочь, мои родители уст­
роили в 1938 году, у нас на квартире, вечера, на которых
* Ввиду непроходимост и Божьего име ни в
Ахматова заменили � Бога • на � славу • .

те

времена цензура или сама

246

Ремизов читал свои и чужие произведения. М не тогда было
всего семь лет, и я не мог по достоинству оценить
ремизовскую манеру читать, но тем не менее эти вечера
производили даже на нас, детей, сильное впечатление.
Совсем особо Ремизов читал цыганскую венгерку Аполлона
Григорьева, нараспев, как бы колдуя, особо зловеще зву­
чали у него таинственные слова: Басан: басан, басана,/
Басаната, басаната . . ./Ты другому отдана/ без возврата, без
возврата.
Потом пришла война, оккупация. Было не до чтений ни
нам, ни Ремизову. Серафима Павловна тяжело болела, и
Алексею Михайловичу пришлось вести хозяйство, готовить,
бегать за покупками. Навсегда запомню в холодные и голодные
зимы 1941 и 1942 года, как Ремизов часами, весь посиневший
от мороза, с выпяченными бескровными губами, обмотанный
в лохмотья, простаивал в очередях... Это страдное время
запечатлено им t B розовом блеске» - может быть, лучшей
из книг, написанных в эмиграции. Как жаль, что по прихоти
цензуры она не может дойти до русского читателя... Сколько
в ней боли, выстраданной и просветленной!
Умерла Серафима Павловна. Прошла война с ее невзгодами.
Ремизов остался один, полуслепой, в своей трехкомнатной
квартире на улице Буало с бесконечно-длинным коридором.
Как придешь к нему, дверь всегда приоткрыта. Редко застанешь
его одного. Встречал Ремизов гостей, сидя за столом, узнавал
по голосv. по шагам. Но неизменно mювожал: это был
своеобраз��й ритуал. Совсем маленький, сrорбленнь�й, вихра­
стый, он медленно шел по длинному коридору, которьIЙ от
этой замедленной походки казался бесконечным, - шел,
напевая своим вкрадчиво-музыкальным голосом: � Идите ти­
хонько, не поскользнитесь » . Иногда эта церемония перебива­
лась какой-нибудь шутливой выходкой: подведет к какой-нибудь
фотографии и скажет: � Вот я, когда был маленький» . А
присмотришься: висит фотография каких-то французских
школьников. В довоенное время через всю комнату проходили
веревки, на которых висели всякие чертики, уроды, рыбьи
хребты. После смерти жены Ремизов всю эту нечисть прогнал.
Остались только на стенах узорчатые орнаменты, которые
Ремизов любил склеивать, наподобие готических стекол, из
цветных бумажек. Да неизменная кукушка, которая куковала
по несколько раз в час: в кукушкиной - так называли
ремизовский кабинет - времени не было.

247

Разговоров с ним почти не помню. Разговаривать с
Алексеем М ихайловичем было нелегко. О н не любил объек­
тивной речи, литературных оценок, обсуждений на злобу
дня. Бывало спросишь его, по его специальности, о проис­
хождении какого-нибудь слова - ответит он всегда шуткой.
Как-то спросил его, не помню почему, о происхождении
слова « говеть » . Ремизов сразу не то запел, не то забубнил:
« Го-го говядина, вот, вот, не есть говядины » , - и сам очень
радовался своей филологической псевдонаходке. Хотя сам он
всегда копался в словаре Даля, до последних дней жизни
изучал язык Уложения, Судебнико8 XV века, но слово для
него никогда не было предметом объективации, научного
подхода. Оно жило неувядающей, самостоятельной жизнью,
где-то на рубеже между реальностью и сном, между я вью и
грезой и никаким законам не подчинял9сь, кроме как своей
таинственной певучести и выразительности.
О своих книгах Ремизов говорил мало: из двух его больших
послевоенных книг « Подстриженные глаза » и « В розовом
блеске» - он отдавал предпочтение второй и не любил, когда
слишком прельщались блеском первой. « В розовом блеске » все правда, а в « Подстриженных глазах» я такого наплел! »
Особенно часто я стал заходить к Ремизову в последние
годы его жизни, но не столько, чтобы разговаривать, сколь­
ко, чтобы ему, ослепшему, ч итать. Так несколько дней, а,
может, и недель подряд я вычитывал ему из одного руко­
писного сборника начала XVIII столетия - « Цвет сель­
ный» - разные жития святых. Слушал он завороженный,
наслаждаясь словесной тканью рассказов. Из этого чтения
родился один его небольшой рассказ - «Дула воскрес­
ший » , - который Я тогда же в 1955 году напечатал в
« Вестнике русского студенческого христианского движения » .
Помню, его страшно поразило это житие монаха, отчаянно
преследуемого братьей, и он решил - по памяти - перело­
жить его на свой язык... Присутствовал я как-то раз при
чтении С. · Маковским предсмертной поэмы Вячеслава Ивано­
ва, написанной в народном стиле. Ремизову она не понрави­
лась: он немедленно определил ее народность фальшивой.
Если с Ремизовым говорилось нелегко, зато с ним как-то
необычайно хорошо сиделось: в кукушкиной был особый мир,
отгороженный от действительности вымыслом, легендами,
снами, причудами, озорством, где-то на границе между днем
и ночью, в той средней полосе, где дневное, реальное уже

248

искажено, а ночное, надмирное еще ,не определилось. Мир
уже не телесный, но еще не духовный - целиком душевный.
Всю свою жизнь Ремизов прислушивался к невидимому, но это
невидимое редко принимало четкие формы религиозного откро­
вения. При умалении чисто телесного и чисто духовного начала
душевное все заполняло, в кукушкиной все было одушевлено:
люди, вещи, слова. Все выливалось в мерной музыкальной речи
Алексея Михайловича. Но от этой певучей душевности иногда
становилось душно: хотелось к свету более прямому, более
объективному, или вниз - в шумную улицу, или вверх - к
свежему воздуху религиозных откровений.
Но была одна область объективная, которая врывалась в
этот завороженный мир сказок и снов. От зла и страдания
не отгородишься ни вымыслом, ни заклинаниями. И царил
над волшебным миром кукушкиной слабый, задыхающийся
старичок, одинокий и непризнанный, слепой, ощупью, посту­
киванием пальцами по столу искавший свою папиросу или
мучительно выписывавший уже не блестящую вязь XVII века,
а беспомощные каракули.
« Страждущий » - так в конце жизни Ремизов заканчивал
свои письма или подписывал книги. Ремизов был всегда чуток
к страданью, к жизненной неразберихе, которая шла напе­
рекор стройному миру словесных чар. Ему часто хотелось
уйти целиком от этого мира, предать его сатане и идти
куда-то, минуя мир. Но отказаться от мИра целиком значило
бы отка�аты.:.н o·r +; страждущих * и: от страдания. Этсrс
Ремизов не мог. И, может быть, в этом принятии страдания,
тем самым и преодолении его и лежи:т разгадка ремизовского
творчества. Сологуб как-то сказал ему: « Зачем вы все врете! »
Гершензон вторил Сологубу: « Вы над всем смеетесь » . Да,
Ремизов много врал, озорничал, издевался, сам того не
желая, обижал людей. Поклоняясь слову, он приносил в
жертву иногда самое священное. Но за гримасами, чудаче­
ством, озорством, за плетением слов почти всегда проскаль­
зывает основная, если не единственная, тема его творчества:
боль. Боль о неустроенности мира, боль от обреченности
всего рожденного, от разлуки, страданий, смерти. Оправдать
страдание, как Достоевский, Ремизов не умел. Но сострадать
стенающей твари и самому безропотно и терпеливо, как бы
за чужую вину, переносить страдание - в этом, быть может,
то сокровенное, то лучшее, что было в нем.
.

249

БУНИН

К столетию со дня рождения
А ед и пламень не столь различны между со бо й. . . как были

1 l.Бунин

и Ремизов. Ремизов весь в причудах , в фантазии,
в словесном сплетении: из снов, из глу би времен он старается
заглянуть в о бласть неведомого . Бунин б ез причуд , стр о го­
классичен, на мир смотр ит нарочито о стры м, б еспо щадно­
о бъективным глазом. Ремизов весь в изломах, в изгибах, он
идет от Д остоевского, в нем многое из Подполья . Бунин
держится прямо, подоб ранно , он прячет свою душу от
других, страх смерти у него запрятан глубо ко , как можно
глубже , - он идет от Толстого, в нем многое от Ивана
Ильича.
Ремизов о кружил себя густым б ытом, передал вещам
жизнь сво е й души. Бунин - б езбытен, его квартира ничем
не отличается от других эмигрантс ких квартир , разве что
беспорядка б ольше , чем о бы кн овенно. П р инимать от люб ит
в столо во й - там чуть прибраннее, чем в других к омна­
тах, - но она ничем не примечательна. Реми зо в никуда не
выходит, или п очти, ему живется по-настоящему только в
ку ку шкиной; Бунин не прочь пойти в гост�, проветритьс я,
развлечься.
Помню я его сразу по сле во йны, 75-летним, моло жавым,
благоо браз ным. Н евысо кий (хотя себя считал ро стом выше
среднего), но оч ень прямо й, нарочито подтянутый, несгиб а­
ющийся, чуть деревянный. Говорит немногословно, отрыви­
сто , отменно-хорошо , ч етко , определенно . Суждения всегда
резкие , окончательные . П оловина ру сско й л итературы для
него как б ы 'не существует: символисты в частности, боль­
шинство современников, чуть ли не все по сле Чехова, и н е
только потому , что они возможные соперники в мнении
народном; Бунин их отметает за измену классическому
началу, за нарушение чувства меры, за чувствительность.
Скажешь ему о Блоке, про ц итируешь какую-нибудь строчку,
например � Н а о граде вс пыхивают розы � , а он об режет
одним б езжалостным словом: � конфеточно � . Бунин был
поразительно чужд современно сти . Он любил находить срав­
нения в пушкинском времени - так, меня он шутя называл
Дельви гом за круглость и пухлость лица - но теперь мне
ка жется , что корни е го еще ра ньше , где-т о в XVIII веке. От

250

XVIII века и шло его барство, его доромантический класси­
цизм, холодная красота, скептицизм. Только, пожалуй, цель­
ности того времени у него не было: он не мог бы, как
Державин, ожидать спокойно смерти, « крутя задумавшись
усы » . Цельность Бунина была нарочитая, сделанная, за
видимостью ее начинались трещины. Его скупые слова,
короткие, но красочные рассказы запоминаются: какая чис­
тая речь, отточенная, выпуклая, скульптурная, как и он сам.
Так же чисто, степенно, беспристрастно, с холодком, читал
о н свои произведения. Таким же был его почерк, крупный,
твердый, определенный. Дашь Бунину книгу на прочтение и о н вернет ее, всю расчерченную красным карандашом,
считая не без основания, что такою вольностью придаст ей
цену. Властным почерком он разукрасил лист литературной
энциклопедии на букву Б. Портрет во всю страницу Демьяна
Бедного снабдил следующим решительным комментарием:
« Этот мерзавец, этот скот называется в Москве поэтом » .
В сорок пятом году о н встречал у нас Новый год, в тесном
семейном кругу. В тот вечер он был менее « накрахмален >) ,
чем о бычно, был любезен и мил. Расспрашивал о том, как
умер мой дед Петр Борисович Струве, и в связи с этим
произнес вполголоса, как бы стыдясь, несколько задушевных
слов. Но, повторяю, с ним это случалось редко. Доброту,
чувство, душевность он как бы раз навсегда поручил своей
жене, теплой и религиозной Вере Николаевне, а себе оставил
беспощадность суждений, литературную злость, презрение,
цинизм. Ругануть своих современников ему доставляло удо­
вольствие: помню, как он красочно рассказывал « скверные
анекдоты� о Куприне, втаптывал в грязь Есенина, приписы­
вая его самоубийство каким-то низменным побуждениям...
К большевизму, несмотря на злополучную встречу с Бо­
гомоловым, он относился всегда с отвращением, в котором
было, пожалуй, больше брезгливости, чем ненависти, - как
к чему-то предельно уродливому. Быть может, он, одно
время, как и многие, поверил, вернее понадеялся после
победы в возможность эволюции советского строя. Но поход
к Богомолову, а затем сотрудничество в просоветской эмиг­
рантской газете, и мели, в основе, корыстные цели. Со
свойственным ему цинизмом Бунин этого не скрывал: « Что
хотите, - любил он говорить, - я хожу каждую неделю в
« Последние новости» , как в публичный дом » , употребляя
при этом словцо куда более крепкое. За эту свою слабость

251

он потом отомстил. На одном из последних литературных
вечеров, не помню на какую тему, он дал себе полную волю
и отколол по адресу советского режима несколько весьма
крепких слов.
.
Верил ли Бунин во что-нибудь? Конечно, он верил в слово,
в писательство, в красоту природы, в себя, в свою литера­
турную ценность. Но за всем этим великолепием - это я
чувствовал всегда остро - скрывался мучительный страх,
страх смерти, уничтожения, небытия. Этот страх в последние
годы принимал уродливые формы: гостям, пришедшим с
мороза или мало-мальски простуженным, он не протягивал
руки, боясь заразы. С неизбежностью конца в нем росла
раздражительность. Навещал я его больного, такого несча­
стного среди невообразимого беспорядка комнаты, то незлоб­
ного и смягчившегося, то необычайно раздражительного и
повелительного.
Умом своим Бунин верил в Бога, но сердца своего ему
не отдал.
Вышло так, что я один из первых видел его мертвого, но
уже, по завещанью, с покрытым лицом, как у монахов и
епископов. Вера Николаевна в утро после роковой ночи
позвонила, растерянная, к нам, и по ее просьбе я немедленно
к ней поехал. Лицо Ивана Алексеевича было закрыто плат­
ком, и Вера Николаевна была непреклонна: никому не было
дано прочесть последней мысли его жизни.
Как при жизни он прятал от людей свою душу - может
быть, не только от людей, но и от себя самого, - так в
смерти, верный своему тщеславию, своему ложному стыду,
он пожелал скрыть от нас свое лицо, чтобы на нем никто
не мог видеть красоту, обезображенную распадом.
В противоположность Ремизову Бунин воевал с душевным
началом в себе, не желая быть уязвимым. Духовное было
ему чуждо. В нем преобладало чувственное, которым он
любил пощеголять, и умственное, « Темные аллеи » и « Вос­
поминания » , два лика его души, но не всей его души, а
только той части ее, которую, на склоне лет, он пожелал
отдать потомству.

252

НЕЗАМЕЧЕННЫЙ Ю Б ИЛЕЙ
К столетию со дня рождения
Евzения Замятина
(9.2.1884 - 10.4.1937)

столетие

со дня р ождения Евгения Замятина проходит
незамеченным. Умолчание в Советской России более чем
понятно. Автор « М ы » - первый в художественной лите­
ратуре пророческий голос, обличивший коммунистическую
утопию, да еще с левого фланга (Замятин до революции
был членом партии большевиков). На Западе столетие
затменено другим, несколько, пожалуй, искусственным
юбилеем того рокового года, который Орвелл дал загла­
вием своего антиутопического романа. Но в отличие от
Замятина, от которого он произошел, Орвелл уже не был
пророком, по крайней мере в пределах обозначенного нами
времени: революция в западных странах не осуществилась,
лейборизм не перешел в тоталитаризм, да и во всем
западном мире социализм у власти или правлении сменя­
ется правыми правительствами. Орвелл по отношению к
России не пророчествовал: он описывал уже вполне сло­
жившуюся, отшлифовавшуюся систему, лишь четко разгля­
дел ее черты, в то время ка к столь ко левых на За паде

пребывали в ослеплении. Замятин - подлинный пророк. В
20-м году, когда писалось • Мы » , царил революционный
хаос, шла еще гражданская война, и провидеть страшные
черты будущей тоталитарной идеократии было дано лишь
нескольким религиозным философам и безрелигиозному
Замятину. А. Кашин верно пишет*, что герой О рвелла
сдается, капитулирует перед государством, потому что у
него нет иного критерия, • чем сама реальность, в которой
он и сам сомневается * . Героиня Замятина погибает с
презрительной усмешкой на губах, потому что верит • в
иррациональное, в то, что нет последнего ч исла, нет
последней революции * . Замятин следует Достоевскому: он
отказывается не только от лжи, но и от хрустального
дворца, во имя иррациональной свободы, без которой
* Цит. по: Замятин Евг. Сочинения. Мюнхен,

1970.

Т. 1. С. 15 -16.

253

А. Кашин говорит о « смещении религиозности >} Замятина, у
которого понятие Бога подменено иррациональностью. В от­
личие от Орвелла, отказ Замятина от социального утопизма
глубже, глобальнее, метафизичнее. И тем не менее, недоста­
ток положительной философии и веры не позволял Замятину
продолжить тему, намеченную в «Мы>} . Считается, что
творческий кризис настиг Замятина в эмиграции (задержав
Булгакова, Сталин в 1 9 30 году милостиво отпустил Замяти­
на), на самом деле он подготовлялся раньше и был заложен
в его половинчатом мировоззрении: от рационализма и
позитивизма Замятин ушел, но к положительно-религиозному
так и не пришел. В этом его отличие от М. Булгакова,
целиком напоенного христианством, и не уездно-бытовым,
обрядовым, в чем-то ущербным (как у Замятина), а полно­
кровным, светлым, вселенским. Советской вивисекции над
человеком ( « Собачье сердце >} ) Булгаков противопоставил
подлинную метафизическую антропологию, в которой чело­
век не тол.ько иррационален, но и освещен Высшим Светом
Разума. И тем не менее значение Е. Замятина (без которого
не было бы Орвелла) непререкаемо: он первый, после слу­
чившейся революции, обратил внимание мира на ее порочную
сущность.

СИМВОЛИКА ЧИСЕЛ
В РОМАНЕ ЗАМЯТИНА « МЫ »
vак всякий творец, Евгений Замятин ( 1 884-1937) соткан
.l'-из противоречий. Родом из Тамбовщины, с ее крепким и
непокорным духом, из глухой Ле6едяни, воспетой Тургене­
вым и Толстым, он рос « среди полей » , « конских ярмарок »
и густого религиозного быта (Задонск). А по образованию
Замятин политехник, инженер-конструктор, кораблестрои­
тель, человек новых политических взглядов (член РСДРП в
1 905-1907 годах), новых, научных категорий мысли.
Поэт и почвенник борются в писателе с инженером и
р,ационалистом-западником. Революционное прошлое, соци­
альные мечтания молодости позволили Замятину, как и его
учителю - Достоевскому - тоже инженеру, провидеть в
социалистическом эксперименте величайшую опасность для
человека.

254

В романе « Мы » , написанном в 1 920-м и так с тех пор
не существующим для советской литературы, Замятин разоб­
лачает предельную рационализацию жизни, превращающую
человека в бездушный механизм. В Едином Государстве, под
началом обожествленного Благодетеля, живут « номера в
унифах » : им противопоставлены мохнатые, волосатые двуно­
гие, чудом сохранившиеся за стено-чертой города - та же
глубинная Лебедянь, которой нет места в городской, выхо­
лощенной цивилизации (но которую, из-за ее застоя, Замятин
переносил с трудом).
Антиутопический роман « М ы » построен, по примеру
новозаветной книги Откровения, как своеобразный апока­
липсис, как страшный суд. 900-летнее спокойствие Единого
Государства нарушено взрывом-бунтом, напоминающим све­
топреставление. Бунтовщики погибают, и Единое Государ­
ство, нашедшее способ хирургически вырезать у своих
граждан « фантазию » , достигает предельной дегуманиза­
ции.
Как и в тайнописи Откровения, цифры занимают в
романе первостепенное место. Главный герой, инженер,
строитель ракеты Интеграл, которая должна распростра­
нить идеологию Единого Государства на все планеты,
мыслит, как и подобает математику, цифрами. « Мое при­
вычное к цифрам перо не в силах, - признается он, создать музыку ассонансов и слов » . О н же условный автор
записей, составляющих роман.
Цифры испещряют книrу, входя в ее построение. Общее
число записей 40 (число, означающее завершение цикла);
каждая запись делится на три части, фактически по одной
на день, так как в первой записи говорится, что через 120
дней должна закончиться постройка Интеграла. Люди и
предметы, как правило, обозначены цифрами: так, жители
Единого Государства зовутся не по имени и фамилии, а
определяются, как в армии, а позже в лагерях, нумером буквой, за которой следует от двух до четырех цифр.
И, разумеется, цифры не случайные: они имеют почти
всегда символическое значение. Стоит вглядеться в разные
цифровые обозначения, чтобы заметить, что ключевой шифр
романа - число 1 3 : оно встречается, явно или скрыто, чаще
других и несет особую смысловую нагрузку.
Число 13, с древнейших времен, означает динамическое
неблагополучие, нарушение плеромы, оно эксцентрический

255

элемент, отделенный от общего порядка и от естественных
ритмов вселенной. Оно восстает против общих законов во
имя личности, нарушает распорядок макрокосма и его покой,
взрывает установившиеся в мире отношения. Тем самым, оно
несет в себе и семя смерти, так как восстание единицы, как
правило, обречено. В Откровени» не случайно зверь-государ­
ство появляется в 1 3-й главе: ему противостоит плерома-Цер­
ковь, продолжение 12 колен Израилевых, оснащенная 1 2
воротами и т. д... У Замятина наоборот: число 1 3 вступает
в борьбу с устоявшимся богом-государством, им обозначены
все те элементы, которые так или иначе восстают против
плеромы математического счастья.
В открытую числом 13 наделен негрогубый поэт (Пушкин) ,
одновременно казенный пиит и тайный заговорщик: его
нумер - R-13. Латинское R
графически опрокинутое
русское Я. R-13 олицетворяет вывернутое наизнанку сознание
писателя, пишущего против своего нутра. Но цифра 1 3
указывает на его тайную причастность к тем избранным и
обреченным, которые отказываются от принудительного сча­
стья. На торжественной литургии-казни непокорного собрата
по перу R-1 3 , в присутствии Благодетеля, слагает казенный
гимн о неслыханном преступлении, о кощунственных стихах
против Благодетеля. Так, R-13, даже при исполнении своих
обязанностей, протискивает толику правды под видом обли­
чения. Впоследствии он одним из первых гибнет в неравном
бою с Единым Государством.
Автор записей, строитель Интеграла, обозначен нумером
Д-503. Буква его русская, она выражает его двойную, двоя­
щуюся сущность (к тому же он, до известной степени, и
двойник автора). По местоположению в алфавите русское Д
соответствует цифре 5. Если прибавить ее к остальным, то
мы получим в сумме 5 + 5 + 3
те же 13, но на этот раз
в завуалированной форме, так как строитель до конца
колеблется между счастьем, обеспеченным всеобщим уравне.:.
нием, и риском свободной, чувственной, животной жизни.
За ним по пятам следует таинственный S-4711, двояковыгну­
тый, как обозначающая его латинская буква S, двойной агент,
служащий официально в Бюро хранителей, но на самом деле
работающий на заговорщиков: цифры его нумера в сумме
составляют, как и у Д, число 13 (4 + 7 + 1 + 1), оно
·скрыто по необходимости.
-

=

256

В озглавляет заговорщиков искусительница - Ева, I-330,
у которой ч исло 1 3 о бозначено полуоткрыто соединением
латинского I (выражающего ее иррациональную сущность
и прямизну ее характера) с первой тройкой номера. I-330
пленила и поэта R, и шпиона S , и доктора из медицинского
бюро, и, наконец, строителя Интеграла. Она как бы
собирательный образ вечной женственности, вносящей
жизнь и хаос в омертвелое тело упорядоченного государ­
ства. При первой встрече с инженером-строителем (заго­
вор щи кам нужно обладать Интегралом) она назначает ему
свидание в аудиториуме l i2 ( 1+ 12), точнее, через своих
приверженцев, таинственно раздобывает ему наряд в этот
аудиториум. Впоследствии она проникает и в аудиториум,
открыто носящий номер 13 (запись 19). Там должна
состояться очередная официальная лекция о рационализа­
ции детоводства. Но вместо � металлического голоса >) в
аппарате прозвучал голос � мягкий, мохнатый, моховой>) .
И в тот же вечер, под воздействием этого голоса, вопреки
строжайшим запретам, строитель соглашается на просьбу
0-90, безумно мечтающей о материнстве, зачать ей ребен­
ка.
С I-330 у инженера-строителя развивается настоящий,
не казенный роман, но он же окажется одной из причин
общей гибели. I торопится (на любовные утехи по талонам
государство отпускает только час) и просит скорее дать
ей чулки: � Чулки - брошены у меня на столе на раскры­
той ( 1 9 3-й) странице моих записей. Второпях я задt:/1. за
рукопись, страницы рассыпались и никак не сложить их
по порядку . . » В дальнейшем ходе романа поклонница
строителя, верноподданная Ю, воспользуется этим беспо­
рядком, прочтет крамольные страницы и донесет о наме­
рении овладеть Интегралом. 193 - о пять-таки скрытое 1 3-е
ч исло (1 + 9 + 3
13).
Число 1 3 входит и в построение романа: им отсчитывается
ход действия. В 1 3-й записи Д-503 впервые нарушает дисцип­
лину государства и, целиком подчиняясь воле I-330, не идет
на работу. Прич ем эта победа субверсивного начала проте­
кает под знаком все той же цифры 13.
� Ровно в 1 1. 45: я тогда нарочно взглянул на часы чтобы ухватиться за цифры - чтобы спасти хоть цифры >) .
Н о цифры, превращаясь в таинственные иррациональные
числа, не спасают, а наоборот подводят. В этот самый
.

=

257

момент раздается звонок искусительницы, которая назначает
ему свидание за углом « через две минуты, т. е. в 1 1.47
13). В 12 часов, то есть через тринадцать
(1 + 1 + 4 + 7
минут, строитель должен быть на работе, но впервые в жизни
он изменит трудовой дисциплине Единого Государства и на
работу не пойдет.
В 26-й записи (через 13 глав) личная субверсия переходит
в общественную: заговорщики выступают почти в открытую.
Накануне, на переизбрании Благодетеля, они осмелились
впервые за сотни лет нарушить привычное единомыслие. На
следующий день на всех стенах, под ногами в « подземке >}
(не привившееся название метро) и даже на самом Интеграле
разбросаны или расклеены мятежные воззвания группы « Ме­
фю} (все та же гетевская пресловутая сила).
В 39-й записи (еще через 13 глав) субверсия, не удавшаяся
в политическом плане (попытка угона Интеграла сорвалась),
принимает философский характер. Сосед Д-503, обеспокоен­
ный развалом Единого Государства, приходит к убеждению,
что вселенная сферична, а значит и конечна: тем самым, все
просто, все вычислимо и, несмотря на мятеж, философия
Единого Государства непобедима. Но тот же Д, в последнем
отчаянном усилии, возражает: « Вы должны - вы должны
мне ответить: а там, где кончается ваша конечная вселенная?
Что там - дальше? * Так, в виде безответного вопроса,
философская победа остается за единицами.
Но на этом вопрошании роман обрывается. Всю группу,
и Д-503, и его соседа, уводят на операцию по « удалению >}
фантазии. С этого момента числа теряют значение. Число 1 3
лишается своего смысла нарушителя покоя: операция прово­
дится в том же 112 аудиториуме, с которого началась
субверсия. На следующий день барометр подпрыгнул до 760
(7 + 6
13), но теперь это число означает смерть. Опери­
рованный Д-503 выдает свою искусительницу I-330, которая
даже при пытке в газовой камере отказывается давать
показания.
Другие цифры, разбросанные в романе, имеют второсте­
пенное значение. Женщина, мечтающая о материнстве, о6оз­
!iачена нумером 0-90, который графически соответствует ее
круглости: круглое лицо, круглый ум. Кроме желания ребен­
ка в ней нет индивидуальных черт. Мечтающая о любви, но
не способная к ней, вернопоманная Ю - просто юпифа,
=

=

258

мундир без лица, и автор предпочитает не указывать ее
номера, как слишком для нее обидного (не 00 ли?).
Когда Д-503 понимает, что угон Интеграла разоблачен, он
предпочитает остановить двигатель и разбить космический
корабль о землю. Время его решения 14.40. Общая сумма
цифр дает или 9 или шестикратный множитель 9
5 4, число,
воспринимаемое как полная завершенность, конец (вспомним
54 главы « Эннеад » Плотина).
Очевидна связь 9-й записи с 1 3-й главой Откровения. В
романе публичная, торжественная казнь непокорного проис­
ходит на площади Куба, где расположены « 66 мощных
концентрических кругов » . В 13-й главе Откровения раскры­
вается ч исло зверя-государства - 666: « Кто имеет ум, тот
сочти число зверя, ибо это число человеческое. Число его
666 >} . (По счетному значению букв, составляющих в еврей­
ском алфавите слова « Цезарь-Нерон » , а в греческом « Цезарь-Бог» ).
Символика цифр входит в систему символического письма,
которого Замятин придерживался сознательно: символичны
у него и краски, и графические определения. Сам Замятин
любил о пределять свой стиль, да и вообще все направление
прозы 20-х годов, как символический реализм, как некий
синтез между бытовиками конца XIX века и находками
символической школы начала ХХ-го. В этой несколько упро­
щенной схеме есть своя доля правды. Проза 20-х годов, будь
то проза Булгакова, Пильняка, Бабеля или Набокова, воб­
рала в себя приемы, · выработанные поэтическим возрожде­
нием предшествующего двадцатилетия.
Роман « Мы >} в творчестве Замятина выходит за пределы
этой схемы. Реализма, в узком и плоском смысле этого слова,
в нем мало: это социальная фантастика на философской
почве, выраженная при помощи символов. Символика чисел
в нем обладает особой закономерностью: цифрами-числами
Замятин попирает власть цифр и рационально-математическо­
го мышления.
-

259

В . ХОДАСЕВИЧ И В. НАБОКОВ
К

столетию

В. Ф. Xo дacetJu11a

(1886-1939)

известно,

что В. Ходасевич едва ли не единственный
писатель-современник, к которому В. Набоков относился
больше, чем с уважением, с не свойственным его натуре
пиететом. «Я очень сошелся с Ходасевичем » , - писал
Набоков в «Других берегах >} , а в позднем английском
сборнике « Strong opinions>} из всех своих критических статей
сохранил только ту, что написал о Ходасевиче непосредст­
венно после его смерти* .
Судя по позднему автопереводу, Набоков сохранил пиетет
к Ходасевичу до конца, несмотря на свое « иконоборчество » ,
на постоянное развенчивание увлечений молодости. К раз­
венчанным кумирам относится, в частности, Гумилев. Как
высоко ценил, как чтил Гумилева Набоков, видно из корот­
кой эпитафии 1923 года, в которой он приравнивал автора
«Жемчугов » и « Огненного столпа >} не более и не менее как
к Пушкину:
Гордо и ясно ты умер, умер, ка к Муза велела,
Ныне в тиши Елисейской с тоб ой говорит о летящем
Медном Петре и о диких ветрах африканских - Пушкин.

А через полвека - противоположное признание:
Как любил я стихи Гумилева,
Перечитывать их не могу . . .

Степень влияния Гумилева, в частности на образность и
на красочную палитру Набокова, исследователям еще пред­
стоит уяснить. Несомненно, образ « гордой и ясной » смерти,
смерти по велению Музы, долго предносился Набокову,
обреченному на « бездарную эмигрантскую судьбу» . По край­
ней мере дважды Набоков грезил в стихах о собственном
расстреле:
*

Современные

записки.

1939. Кн. 69.

260
Но сердЦе, как б ы ты хотело,
Чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
И весь в черемухе овраг.
(1927)

Не следуя ли примеру Гумилева, послал Набоков своего
героя Мартына Эдельвейса на подвиг, тем самым освободив­
шись от навязчивого бреда неисполнившейся и неисполнимой
судьбы?
Я позволю себе высказать предположение: когда была
изжита гумилевская героика, место Гумилева в сердце и в
творчестве Набокова занял В. Ходасевич. Гумилев отождест­
влялся с золотой, несбыточной, навсегда ушедшей Россией,
в которой жить уже нельзя, но ради которой еще можно
умереть. С Ходасевичем связывало настоящее: « бездарная
судьба эмиграции �t , отталкивание от. нее и надежда ее
преодолеть через волшебство искусства.
На первый взгляд, до чего же они были несхожи! Хода­
севич - болезненный с молодости, преждевременно соста­
рившийся; Набоков - английский спортсмен, увлекавшийся
футболом, теннисом и боксом. Но, несмотря на разницу лет
и коренную несхожесть психофизического состава, у обоих
писателей - во многом одинаковое мироощущение, одина­
ковое о тталкивание от современной пошлости. Атмосфера
берлинских набоковских романов-повестей восходит к стихам
Ходасевича, с их городской болезненной атмосферой, где
преобладают лужи и искусственный свет:
В темноте, задыхаясь под шубой, иду,
Как б ольшая рыб а по дну морскому,
Трамвай зашипел и бросил звезду
В черное зеркало оттепели.
Раскрываю запекшийся рот,
Жадно ловлю отсыревший воздух,
А за мной от самых Никитских ворот
Увязался маленький призрак девочки.
(1918)

В концовке этого городского пейзажа можно увидеть как
бы зародыш Лолиты ...

261

Оба, и Ходасевич, и Набоков, были наблюдателями,
соглядатаями жизни: людьми улицы, бульваров, городскими
бродЯгами, разглядывающими отраженные в стеклах и в
лужах призраки бытия. На глубине, Ходасевич был тем, чем
Набоков не стал: « крупнейшим» , поэтом Божьей милостью,
не на вчера или сегодня, а навсегда. Несмотря на старания,
на владение прозаической техникой, на п ресловутое мастер­
ство, ни в 1914 году, когда отец понес 3. Гиппиус тетрадку
15-летнего сына, ни в конце 20-х годов, ни позже, Набоков­
поэт так и не перешел ту таинственную грань, которая
отделяет стихописание от стихотворства, умение п исать стихи
от благодати поэзии. Как поэт, Набоков страдал от бездар­
ности, в смысле отсутствия дара свыше. От этого, выражаясь
библейски, « поношения » бездарности он избавился в романе
«Дар » , в котором противопоставлял себя, молодого Годуно­
ва-Набокова, умелого стихотворца, старшему собрату Кончееву-Ходасевичу, вдохновенному поэту. На литературно­
эмиrрантском вечере, изображенном в « Даре* , Кончеев, в
отличие от победоносной чеканности прочих, тихо и вяло
пробормотал свои стихи, « но в них сама по себе жила такая
музыка, в темном как будто стихе такая бездна смысла
раскрывалась у ног, так верилось в звуки, и так изумительно
было, что вот из тех же слов, которые нанизывались всеми,
вдруг возникало, лилось и ускользало, не утолив до конца
жажды, какое-то непохожее на слова, не нуждающееся IJ
cлolJax (выделено нами
Н. С.) своеродное совершенство * .
После чтения Кончеева Годунов « с тяжелым отвращением
думал о своих стихах по сей день им написанных, о
слоlJах-щелях, об утечке поэзии... и в то же время с какой-то
радостной гордой энергией уже искал создания чего-то
нового... полностью отвечающего дару, который он как бремя
чувствовал в себе » .
Если эти иносказания писателя переводить на язык реаль­
ной жизни, то можно заключить, что Ходасевич своим
совершенством помог Набокову избавиться от « бездарности»
поэта и приобрести истинный дар прозаика. Однако пример
Ходасевича мог смутить: ведь сам Ходасевич Перешел « �а­
ветную граны � , будучи уже известным в литературной среде
автором двух сборников стихов. И только с третьим сбор­
ником « Путем зерна » , когда Ходасевичу перевалило за
тридцать, произошло, по меткому слову Белого, « второе
рождение поэта » . Такое позднее становление - факт почти
-

262

беспрецедентный в русской (да и мировой) поэзии, если не
считать еще более поразительного случая, Иннокентия Ан­
ненского: автор « Кипарисового ларца » стал крупнейшим
поэтом ХХ века, родившись в середине ХIХ-го! Позднее
рождение Анненского как поэта можно объяснить тем непо­
этическим переходным временем, в котором ему довелось
родиться и развиваться: чтобы Анненскому стать поэтом,
следовало прежде воскреснуть самой поэзии. Случай Хода­
севича иного, противоположного характера: в дни его моло­
дости поэзия цвела с избытком. Мистических зорь символи­
стов он не разделил, они к тому же начали уже гаснуть.
Будучи москвичом, Ходасевич акмеистом не стал. Решающую
роль в его втором рождении сыграла революция, но от
противного. Никакой « музыки » революции, подобно Блоку,
он не расслышал. Но грозные события позволили ему углу­
биться в самого себя, услышать собственную внутреннюю
музыку, заглушенную богатой предреволюционной повседнев­
ностью. С этой музыкой в себе Ходасевич появился в
эмиграции: здесь он, говоря словами Набокова, « со страшной
силой обрушился на продажность, пошлость и подлость » .
Вероятно, обличительное вдохновение засушило проснувший­
ся в Ходасевиче « высший дар » : как поэт, к концу 20-х годов
Ходасевич замолк.
Именно в годы наступившего молчания Ходасевич открыл
высокую ценность набоковского прозаического дара. Хода­
севич-критик не обратил внимания на два первые романа
Набокова ( «Машенька » и « Король, Дама. Валет » ).. зато
приветствовал « Защиту Лужина » как болы �ую удачу и, со
свойственной ему проницательностью, выявил основную идею
романа: одаренность, не переходящую в гениальность: « Лу­
жин - не гений, - писал Ходасевич. - Он однако же не
бездарность. Гармония им не найдена >} . В лучшем случае,
« Лужин заслуживает честь назваться жертвой искусства >} *.
Сходное истолкование дал Ходасевич и « Отчаянию>} ,
назвав его « одним из лучших романов Сирина » . Это тоже
повесть о творчестве: « Вследствие мелкой, но роковой ошиб­
ки, Герман понимает, что он не гений: такой же не гений,
к�к пушкинский Сальери, с которым его трагедия имеет
весьма много общего » **. Ходасевич не успел высказаться о
* Возрождение.
** Возрождение.

1930. 11 октября. № 1957.
1934. 8 ноября. № 3445.

263

«Даре» , так как ознакомился только с первыми полутора
главами, но он, вероятно, не удивился бы изображению в
нем двух разнородных бездарностей: несостоявшегося поэта
и антипоэтической натуры Чернышевского. « Жизнь худож­
ника и жизнь приема в сознании художника » , к этой теме
Ходасевич сводил почти все писания Набокова, так как она
задевала его, поэта и критика, в первую очередь. Вторую
набоковскую тему - разлад между чувственностью и духов­
ностью, ведущий, как и разлад между художником и его
даром, к гибели, Ходасевич начисто проглядел (почему,
вероятно, и не связал « Роман с кокаином» с тематикой
набоковского творчества).
Из русских критиков Ходасевич дал наиболее острый и
существенный анализ набоковских романов. Не скажу, что
Набоков ему отплатил тем же. За исключением одной фразы,
определяющей поэтику Ходасевича ( « где горечь, гнев, анге­
лы, зияние гласных» ), почти вся статья Набокова посвящена
проблеме непризнанности Ходасевича. Набокова удивляло,
что Ходасевич презирал славу. Сам он о ней мечтал, уси­
ленно добивался и, добившись благодаря не лучшему своему
роману, не желал ее ни с кем разделять: в интервью или
даже в стихах Набоков довольно-таки безжалостно растоптал
своих русских современников, как некогда растоптал их
стареющий Бунин в злых « Воспоминаниях» . Смутно Набоков
чувствовал, что слава Ходасевичу не нужна, так как он
обладал « счастливым одиночеством недоступной другим вы­
соты » . В той же статье-некрологе Набоков попытался
вскрыть метафизические корни искусства: «Ходасевич ушел
туда, откуда, быть может, кое-что долетает до елуха больших
поэтов, пронзая наше бытие своей потустор01тей свежестью
и придавая искусству как раз то таинственное, что составляет
его невыделимый признак » .
Но дана ли была эта таинственная потусторонность сверх­
одаренному Набокову, чей дар долгие годы был ему в бремя?
И даже в своей ослепительно-расточительной прозе не ос­
тался ли он на им же самим заклейменном уровне « слов­
щелей » , так и не достигнув той музыки, что, по его же
выражению, в словах не нуждается? Мы здесь касаемся
предельных тайн искусства, последнего невыделимого его
признака. Или та постоянная тревога об « утечке поэзии » ,
та великая тоска по дару свыше, не есть ли они именно тот
внутренний слепок, что возносит набоковскую игру слов,

264

� несдержанную виртуозность» (выражение Ходасевича) до
высокого, а потому и потустороннего искусства?
Каков бы ни был ответ на этот вопрос, одно несомненно:
столь скупая на слова, столь расточительная музыкой и
высоким смыслом, поэзия Ходасевича была для Набокова,
столь расточительного на слова, на приемы-самоцели, и столь
двусмысленного, а иногда и порожнего по сути?,* - мери­
лом высшего искусства.

* Пародируя Пастернаха,

в хотором видел новоrо Бенедихтова (1),
Набохов писал, применяя 1t «Лолите• то, что Пастернах схазал о
«Дохторе Ж:иваrо• :
...я , заставляющий мечтать мир целый
о бедной девочхе моей. ..

Читатели восхищались новым смелым образом, введенным в литерату­
ру, но вряд ли умилялись над Лолитой и мечтали о ней. Да и,
1tазалось, не в этом было задание набоковскоrо романа: образа
красоты он в нем не создал.

О СОЛЖЕНИЦЫНЕ
СПОР ОБ « АВГУСТЕ
ЧЕТЫРНАДЦАТОГО »

прошло

больше года с появления на Западе, а затем и в
Самиздате, последнего романа Александра Солженицы­
на - первого � узла » намечающейся длинной серии, посвя­
щенной судьбам России на протяжении более сорока лет. За
истекший небольшой срок было высказано много разных и
противоречивых мнений; на Западе, как и в России, завя­
зался то открытый, то подспудный спор о романе. Этому
спору уже можно подвести некоторый итог*.
Появление литературного гения всегда сопряжено с неко­
торой долей настороженности и недоверия, возникающим по
разным причинам. Есть среди людей, а, может быть, и в
каждом человеке, склонность не признавать то, что выше
его: человеку ложно кажется, что явление высшего порядка
его принижает, и ч то-то в нем, безусловно низкое и грехов­
ное, противится признанию этих явлений. Но есть и в
человеке обратное, добросовестное побуждение проверить
себя, не является ли он жертвой самообмана, иллюзии,
увлечения, не принимает ли он, в порыве безотчетного
восторга, за высшее то, что на самом деле таковым не
является.
Настороженность и недоверие наравне с восхищением и
славословием сопровождали появление буквально всех про­
изведений Солженицына.
Когда вышли в свет первые две повести, � Один день
Ивана Денисовича » и � Матренин двор » , сразу всех пора­
зившие своим ·родством с великой традицией русской клас­
сической литературы (Достоевского, Чехова, Тургенева), по­
длинностью и глубиной звучания, - говорили: да, это
прекрасные вещи, но это всего только повести, рассказы,
справится ли автор с большой формой романа? Этот закон­
ный вопрос получил утвердительный ответ, когда были
* ЗаметitИ эти были написаны до того, 1ta1t доmе.11 до Запада ве.11и1tо.11еп­
ный самиздатс1tий сборни1t 1tритичес1tих статей об •Августе 14-го * ·

266

обнародованы на Западе • В круге первом • и • Раковый
корпус� . Но если все единодушно признали, что Солжени­
цыну одинаково подвластна как большая, так и малая форма,
то появилось новое • но � , новое недоумение: в больших
романах Солженицын описывает то, что сам видел своими
глазами, сам пережил; стали спрашивать, способен ли он
написать роман не из собственной жизни, а, как настоящий
писатель-романист, воссоздать творческим воображением ге­
роев, быт, жизнь другой эпохи, других миров. И вот, как
бы в ответ на это новое и не менее законное вопрошание
появился • Август 14-го � , роман, отстоящий от описанных в
нем событий на целое полстолетие, как, кстати сказать,
отстоят � Капитанская дочка * от Пугачевского бунта и
� Война и мир� от наполеоновских войн.
Не удивительно, что •Август 14-го � , будучи как бы
последним и высшим испытанием Солженицына на звание
великого писателя, лишь обострил те настроения одобрения
и восхищения с одной стороны, недоверия и порицания с другой, какие возникали при появлении всех его вещей.
Упомянем лишь вскользь о тех, кого само появление
крупного исторического романа на тему о судьбах России
опечалило или взорвало. Это неизбежные, при всяком круп­
ном литературном явлении, мелкие завистники, которые
уверены, что сделали бы гораздо лучше, если бы только
из-под них не выбили темы. Вероятно, такие мелкие зависто_,...,.. ,,.
nnn.п.
,.Ll.J.'
,..., J .....
, .... ...., ��u�n�TTUU
.... .... "."... .t'--,···-,
и среди них отличился один, заявивший печатно, в связи с
выходом � Августа � , которого он не удосужился прочесть,
что вообще Солженицына в природе нет, что это своеобраз­
ная писательская � шарашка * , созданная кем следует для
добывания валюты.. . Все станет ясно, если добавить, что
этот фантастический критик сам пишет уже много лет роман
из той же эпохи и печатает его отрывками в одном из
благороднейших зарубежных журналов (менее понятно, как
газета могла пропустить такую недоброкачественную ахи­
нею... ).
Но, по счастью, не все отрицательные или сдержанные
мнения об • Августе* коренились в таких низменных инстин­
ктах. Основные упреки, высказанные печатно, в письмах или
устно, касались следующих существенных аспектов романа:
литературной формы, в глазах некоторых, недостаточно
образной, формального построения (задавленность мира вой...... ... ... ..... ..."

"-,.._.,.
""'"" .& D

••

,;J.

..._

D

.1.

v .... .....

....,,, .

""' 'IF "'t � .... 11. Wlil''L
V.R.U..., Q,a.l&"'U

nt.rY.Я
_ ......

'rD"LT
-....

U

D

267
ной ) , н есоответствия духу эпох и, чрезм ерной вычурности
язык а и , нак о нец , с амо й те мы , авторск ого подхода к Ро ссии.
*

*
*

читателей , о соб е нно в со ветско й России (н а м
известно это по письма м или по отклик ам, дошедшим
через израильскую эм играцию) , ( Ав густ » о ттол кнул с воей
реалистическ ой - ма нерой , слиш ко м сх ожей , по их мн ен ию , с
пресловутым и нен ави стны м ( соцреализм ом » . П омимо н е­

некоторых

правильно сти та кого сужден ия, мы здесь имеем дело с те м,
что можно назвать ( Загиб ом от противного » : от за ко нного
отвраще ния к с о циалистическому реализму переходят н епо с­
редственно к отрица нию реализма ка к так ово го . Н о ведь
совершенн о очевид но , что соцреализм плох н е с воим реализмом, которого в нем и н е н очевало , а и менно отсутствием
реализма , вер нее извраще н ием, поруган ием реаль но сти импе­
ративом политического за ка за. В этом отн оше нии с оциализм
является в н е меньшей мере карик атуро й и на идеализм.
( Идеал » вс егда был и б удет предметом вс якого искусства ,
в том чи сле и реалистического. О пи сывая то , что должно
быть согласн о комму ни стическо й идеологии , с оц реализм опи­
сывает тем с амы м то , чего нет в природе, или то , что , е сли
тольк о будет, о кажется чудовищным суже нием и извращени­
ем челове ка. Отвергая метафизическую о сн ову бытия , соц­
реализм неизбежно , даже н езависимо от политического за­
каза , превращаетс я в плоск остн ое мышлен ие, в к арик атур н ую
и ложную схем атизацию жизн и. И ными словам и , с оцреализм
плох тем, что он социалистичен и материалистиче н . Н о
реализм ка к художестве нный метод та к же неизмен е н и
вече н, ка к фан та сти ка или иные экс периме нталь ные формы
выражен ия. И не ме нее очевидно , что историче ски й или
историософск ий рома н только и может б ыть реали стически м.
Но реализм реализму рознь: существуют разн ого рода
реализмы по степени ох вата реальности. Если с оцреализм
извращает, об едняет реально сть , его предшестве нни к натура­
лизм довольствуется тем, что отоб ражает природу , копирует
, ее к о нтуры , за гран ь их не ступая, - и только высший
реализм об н имает бытие во всей его пол н оте, от повседн ев­
•

ных детале й до надмирных зако нов жиз ни.
До статоч но об ратиться к первым стро к ам ( А вгуста » ,
что бы уб едиться , к ка ко му из трех реализмов принадлежит

268

произведение. С первых слов Солженицын ставит своих
героев, действие романа под знак высшей реальности. Сверх­
мыслимый Хребет, который видит с такой ясностью Саня
Лаженицын, уезжая на войну, - многогранный символ: в
плане историческом он образ верховного часа России перед
роковым переломом, в плане метафизическом он символ того,
что есть что-то выше и чище человека и человеческого
творчества. В этом необыкновенно удавшемся вступлении, по
глубине и разнообразию значений, Солженицын сразу опре­
делил и свое мироощущение, безусловно христианское, и
свой творческий метод не как простое отображение истории,
а как попытку, при надлежащей иерархии ценностей, про­
никнуть в ее сокровенный смысл. Однако остается показать,
в какой мере удалось Солженицыну осуществить это наме­
рение, воплотить свое мирочувствие, художественно выдер­
жать этот метод.
Прежде всего, не следует забывать, что �Август» - лишь
первый узел многочастного труда, и потому, как было
сказано в первоначальном предисловии, он не претендует на
завершенность, ни даже на достаточное развитие персона­
жей. � Кроме операции самсоновской армии, - поясняет
автор, - здесь только первоначальная расстановка » . Учиты­
вая незавершенный характер большинства действующих лиц,
лишь намеченных, мы не вправе предъявлять к ним те же
требования, что к лицам романа законченного. Мы здесь
имеем дело с труднейшей формой многочастноrо романа, не
имеющей себе равной в русской литературе. Мало кому она
удавалась и в мировой литературе (разве что Голсуорси)...
И почти всегда она связана не с разнообразием лиц, а с
историей одной семьи в разных поколениях. Мы не можем
судить по первому узлу о конечном успехе, но уже следует
подчеркнуть, что Солженицын предпринял титаническую за­
да чу, в своем роде беспримерную.
У каждого великого писателя свое, ни с кем другим не
сравнимое, отношение ко времени и пространству, свое
переживание этих двух измерений бытия. У Гоголя, напри­
мер, времени нет: персонажи его не развиваются, они взяты
в своей застылости. Чичикову не суждено возродиться.
Соответственно и пространство у него мнимое: Чичиков
много разъезжает, но кружится по пространству, не имею­
щему качественной окраски. У Толстого время развертыва­
ется в своей протяженности; несмотря на описываемые

269

грозные события, оно не знает скачков: и времени и про­
странства сколько угодно, - хозяин часами обходит или
объезжает свои десятины. У Достоевского, как известно,
время и пространство постоянно наращиваются, сгущаются,
доводятся до точки наивысшего напряжения, сужаются до
каких-то роковых мгновений на ограниченной площади (чаще
всего комната или лестница), после чего наступает спад,
какой-то временно-пространственный провал (беспамятство
Раскольникова, путешествие Идиота, которого мы не сопро­
вождаем и т. д. ) . Как у Толстого восприятие времени
родилось из патриархального быта, так у Достоевского это
восприятие выросло из переживаний предсмертных минут на
Семеновском плацу и мгновенного озарения перед припадком
падучей. Можно найти своеобразное переживание времени и
у Чехова: тягуче-медленное, оно лишь при роковом пределе
меняет свою качественную окраску.
У Солженицына свое, насколько мне известно, в литера­
туре еще не встречавшееся, переживание времени, родивше­
еся , вероятно, из дл ительного лагерного опыта. Подобно
Достоевскому, хотя, как мы увидим, иначе, чем он, Солже­
ницын суживает до предела время и, соответственно, макси­
мально ограничивает пространство. Лагерная жизнь Ивана
Денисовича описана на прот.юкении одного дня, • Раковый
корпус • длится несколько недель, • В круге первом • - всего
ч етыре дня, • Август • сведен к одиннадцати дням. Этим
сокращенным измерениям соответствуКУГ уплотненные площа­
ди: лагерь, станция, двор, госпиталь, шарашка, небольшой
четырехугольник Восточной Пруссии... Это постоянство в
видении и литературной организации временно-пространст­
венных измерений уже одно, само по себе, удостоверяет и
определяет образность мышления Солженицына. Оно одно
делает из него большого, оригинального писателя.
Достоевский, следуя законам трагедии, берет своих героев
в момент, когда судьба их внутренне определилась и набухла
для развязки. У Солженицына иначе: действующие лица
зависят не столько от развития собственных душевных сил,
сколько от внешних событий и толчков. Они часть целого,
общественного и исторического, и сталкиваются друг с
другом или даже с самими собой по вине внешних обстоя­
тельств. Болезнь привела разнородных представителей совет­
ского общества в ташкентскую больницу. Техническая сп е­
циальность или елуч ай объединили узников в московской

270

шарашке. Так и в « Августе » : война вторгается в мирную,
обыденную жизнь будущих героев романа, застает их врас­
плох, независимо от их личной судьбы, и некоторых из них
сталкивает на поле первого сражения. Ясно, что за описан­
ные десять или одиннадцать дней автор не может по-насто­
ящему развернуть героев, которые только начинают жить.
Поэтому об окончательной удаче каждого из них мы будем
иметь возможность судить только после появления других
узлов, если не по окончании всего труда. Исключение
составляет только генерал Самсонов - главный и единствен­
ный законченный герой первого узла. « Август>) начался
большой трагической эпопеей русского народа и государства,
и, по всей вероятности, каждый узел, развертывая эпопею,
будет содержать в себе свою законченную трагедию. Надо
полагать, что на фоне этих частных, законченных трагедий
и будут постепенно вырисовываться, определяться герои
романа.
В « Августе » такой законченной трагедией является гибель
Самсонова и его армии. И по ней нужно судить о художе­
ственном качестве целого. И тут, на наш взгляд, должны
сойтись все: и те, кто хвалит « Август» , и те, кто относится
к нему критически. Литературный рецензент крупной фран­
цузской вечерней газеты «Ле Монд » Петр Равич, посвятив­
ший роману Солженицына восторженный фельетон, говорит
в свя зи с образом Самсонова о « шекспировском звучании » .
Придирчиво-суровый и мелко-неспгаяедли:в:ый кр!!тик « .л�r.rу­
ста» Роман Гуль, и тот признает, « что эти сцены эпопеи
поднимают Солженицына до вершин русской классической
литературы » . И действительно, может быть, еще ни в одном
романе С олженицыну не удавалось так глубоко проникнуть
в сокровенные пласты человеческой души (разве что при
аресте Володина), так убедительно соединить в одном лице
частное и общее, реально-историческое и надмирное. Тут уж
никто не может говорить о необразном мышлении. Генерал
Самсонов подан одновременно в разрезах психологическом,
историческом, историософском и религиозно-этическом.
Ревностный, разумный, скромный, честный генерал по
воле Провидения становится одновременно виновником и
жертвой катастрофы, которая повлечет за собой крушение
России. В катастрофе прямым образом он не виноват, так
как не им задуман нелепый план преждевременного наступ­
ления, но тем не менее, как командующий армией, он несет

271

за нее ответственность. С необычайной психологической
проницательностью показывает Со�еницын, как Самсонов,
видя поражение, совлекает с себя все, нанесенное длинной
военной службой, и уходит в глубь себя, к детским воспо­
минаниям, и ввысь, через молитву приготовляя себя к
жертве. На этой глубине Самсонов достигает соприродности
с Христом, переживает свою Гефсиманскую ночь. Вслед за
Достоевским, Солженицын не побоялся вписать образ Христа
в героя романа, к тому же в судьбу русского генерала. Стоя
на коленопреклоненной молитве, Самсонов вытирает душный
пот ( ер. кровавый пот в евангельском повествовании). КаR
евангельский Христос, Самсонов испытывает час верховного
одиночества. Когда он поднялся с молитвы, - «так никто
и не пришел за ним - ни с нуждою вопроса, ни с
радостным, ни с худым донесением » . И погружаясь еще
глубже, Самсонов получает откровение о своей близкой
смерти...
Сопоставив Самсонова с Христом, Солженицын мастерски
избег всякой натяжки, всякой возможной в таком смелом
сопоставлении сусальности и фальши. « Семипудовый аг­
нец » , - говорит о Самсонове подполковник Воротынцев.
Этим необычным словосочетанием Солженицын сразу поста­
вил грани своему сопоставлению и заодно расширил обра�
Самсонова до размеров всей России. Шекспировский герой,
совлекший с себя всю свою славу, все свое земное достоин­
ство, оказался героем коренно русским, символом, предна­
чертанием грядущей судьбы России, виновной и невиноватой,
закланной и самое себя заклавшей.
Самсоновские предсмертные дни, его «допетровское, до­
московское » прощание с армией, вылившееся в своеобразны�
обряд прощения, высшая точка романа. Однако неправильнс
заключают некоторые, в частности Роман Гуль, что онс
подавляет все в романе. Наоборот, следует сказать, чт<
монументальный и глубинный образ Самсонова не подавляет
а приподнимает всю глыбу романа, возносит ее на должнук
высоту. В свете самсоновской гибели, мы понимаем, чт<
означало тягучее и бессмысленное наступление армии, е1
стойкое, до смерти, стояние; между 10 и 21 августа, в песка:
и озерах Восточной Пруссии, по вине своего закоснелог<
начальства, отчасти без всякой вины, по тайному определе
нию непроницаемых судеб, вся Россия шла на заклание
Потому так подробно описаны передвижения разноименны

272

полков, потому Солженицын заставляет нас вместе с ними
шагать по песчаным дорогам Пруссии, что хочет передать и
дать нам пережить всенародную Голгофу России.
*

*
*

свете сказанного бледнеет упрек тех, кто считает, что
военные главы не соотнесены с целым, что они сами по
себе, и написаны не для рядового читателя, а для геншта­
бистов. - Но помимо их образного, обобщающего значения,
военные главы имеют и другие качества. Солженицын несравненный художник-баталист. Ему, как мало кому дру­
гому, удается показать одновременно массовый и все еще
глубоко личный характер современной войны. Движения
войск, преднамеренные или беспорядочные, несмотря на их
детальное описание, никогда не создают путаницы и никогда
не поглощают личностного момента. Толстой, следуя Стен­
далю, описывает небольшой отрезок битвы глазами одного
из героев или взбирается вмес1-е с начальством на какую-ни­
будь вышку, откуда обозревает поле сражения. Солженицын
же всегда находится в гуще передвижений, схваток, сраже­
ний. Я не знаю другого произведения не только в русской,
но и мировой военной литературе, где так гармонично было
бы слито общее и частное, где был бы дан такой полный
разрез военной операции от Верховного командующего до

в

L' - Ut:l.:ЧИl.:Лt:ННЫ.Х

L' - - - -- - Ut:::ShlМJiHНЫ.X

- -

-

-

--

1.:uлдат• • •

Здесь уместнее коснуться вопроса о введении Солжени­
цыным особых глав в ткань романа: монтажных, с приведе­
нием газетных материалов того времени, � обзорных » , без
участия персонажей, и, наконец, � киноэкранных » . Многим
эти главы, выделенные не только графически, но и стили­
стически, показались ненужной данью литературному модер­
низму, бушевавшему в 20-х годах в западном романе. Мол,
Солженицын включил эти главы, чтобы обезоружить крити­
ков, упрекающих его в чрезмерном классицизме. Такая
постановка вопроса нам кажется неправомерной. Эти главы
были нужны Солженицыну не для ответа критикам, а для
наиболее широкого охвата той сложной действительности,
которую он взялся описать. Газетные вырезки позволяют в
необычайно краткой форме осветить те стороны России,
которые в повествовании остаются в тени: квасной патрио­
тизм, пошловатость прогресса, общее благодушествование

273

накануне роковой катастрофы, отчужденность тыла и т. д. ...
Вдобавок газетные вырезки вносят элемент здорового, объ­
ективного юмора, в котором нуждается, как в отдушине,
всякая трагическая эпопея.
Обзорные и киноэкранные главы расширяют панораму
войны. Обзоры, кстати, для ленивого читателя необязатель­
ные, позволяют беспристрастно выделить основные моменты
как наступления, так и поражения, теряющиеся в ходе
повествования. Это как бы отдаленный во времени и про­
странстве взгляд на события. Киноэкранные главы, наоборот,
приближают взор, останавливают его на деталях, усиливают
эмоциональность. Смена разного рода глав вносит в роман
ритмическую динамику: обзоры замедляют ритм, экраны его
ускоряют. Дело тут не в устаревшем модернизме, мол, после
Дос Пассоса уже нельзя прибегать к подобным приемам.
Действительно, Солженицын эти приемы не выдумал, хотя
прямой аналогии киноэкранным главам, с выделением звука,
дальнего кадра, детали, прямой речи, вряд ли найти в
мировой литературе. Но неужели литературный прием инте­
ресен только своей новизной? А не своей закономерностью?
Ценно и оправданно не только то, что в первый раз
появляется, но так же и то, что находит свое органическое
завершение. Для чего было Дос Пассосу открывать прием,
годный только для него? Солженицын, как и все большие
писатели, вбирает романический опыт разных времен.
Военные главы отличаются еще одним, не второстепенным
достоинством: своей необыкновенной, квази-научной точно­
стью. Может быть, нигде « Август » не вызвал такого без­
оговорочного одобрения, как в военных кругах русской
эмиграции. По мнению этих свидетелей-специалистов, воен­
ная операция полстолетней давности описана с безукориз­
ненной точностью. Тут мы встречаемся с одной особенностью
литературного гения Солженицына: его научным мышлением.
Впрочем, Солженицын лишь довел до предела черту, прису­
щую всем подлинным романистам. Чтобы написать « Капи­
танскую дочку» , Пушкин, не имея готового материала, стал
историком и только на основании тщательно отобранного и
научно проверенного материала Вообразил пугачевскую эпо­
ху. И Толстой несколько лет изучал александровское время,
хотя поэтический и полемический дар в итоге придавил в
нем историка. У Солженицына тот же подход. Истории
прусской кампании ему писать не пришлось (их было и без

274

того много), но относящиеся к ней материалы он изучил
досконально. И потому несколько смешно звучат упреки
« Августу" в неточностях. Тут следует различать упреки в
отдельных фактических ошибках и более общий упрек в
несоответствии духу времени. В ряде анахронизмов упрекали
и пушкинскую « Капитанскую дочку » , но снижают ли они
хоть в какой-нибудь мере ее литературное совершенство? На
более чем столетнем расстоянии эти анахронизмы уже ни
одним читателем не воспринимаются. Известно, как участ­
ники 12-го года были возмущены неточностями в описании
военных действий в « Войне и мире » , но для нас они не
имеют ни малейшего значения. Поэтому мало существен
вопрос, мог или не мог Варсонофьев завлечь двух молодых
студентов в пивную и распивать с ними пиво ... Если сегодня
некоторым это представляется анахронизмом, то через 20
лет ни один читатель на этой детали не остановит своего
внимания. И если уже делать упреки Солженицыну, то я бы
скорее упрекнул его в недостаточном количестве анахрониз­
мов, в слишком точном воспроизведении эпохи... Может
быть, художественное произведение нуждается и в некоторой
доле поэтической фантазии...
Более существен вопрос о верности духу эпохи, и6о он
носит эстетически-принципиальный характер. Известно, что
« Войну и мир " очень многие упрекали в неправильном
освещении эпохи. Константин Леонтьев писал, что от Наташи
Рссrс:есй

I::еет не

1812

годом,

а 60-мn годами. Depo.и.•1•1:1.u,

�то

так. но неправильность заключается в самой постановке.
Всякий художественный историософский роман освещает
одновременно две эпохи, ту, которую он описывает, и ту,
когда он написан. Пушкин взялся за « Капитанскую дочку» ,
чтобы в свете пугачевского бунта художественно осветить и
переосмыслить социально-политические отношения между
дворянством и народом. . . Не слишком правдоподобные друж­
ба и взаимоуважение между Гриневым и Пугачевым отобра­
жают мечту 30-х годов XIX века о сословном мире. Так же
и у Толстого: отправной точкой « Войны и мира » было
возвращение Декабристов и желание восстановить связь вре­
мен, вернуться к той эпохе, которая декабристов породила.
У Солженицына тот же подход, тот же взгляд из совре­
менности на прошедшее, что у его великих предшественни­
ков. И не случайно, что тот же полстолетний срок отделяет
все три упоминаемых романа от описываемых в них событий.

275

Исторический роман естественно рождается из временного
провала для восстановления потерянной связи. Мало было
екатерининского в николаевскую эпоху, мало было от Алек­
сандра Первого в послереформенной России. И куда страш­
нее провал между дореволюционной Россией и теперешней:
сам Солженицын подчеркнул это расстояние, когда заметил,
что уже не встретишь тех улыбающихся, доверчивых лиц,
что бывали прежде. События месяца �Августа * интересны
не только и не столько сами по себе, сколько как ключ к
пониманию сегодняшнего дня. Перекличка с современностью
является закономерной составной частью романа.
Когда Роман Гуль пишет, что в 1914 году никто не мог
бы сказать, как говорит в романе Саня Лаженицын, � Россию
жалко * , он попадает пальцем в небо. � Никому бы не могло
даже прийти это в голову* , - утверждает Гуль. Первое,
что хочется спросить критика, как ему доступно такое
всеведение? Может быть, и были в России люди, у которых
война вызывала тревожные предчувствия, хотя бы по анало­
гии с недавним поражением перед японцами (к таким людям
принадлежал, например, Распутин). Но не в этом дело:
восклицание � Россию жалко * имеет, помимо силы аргумента
в споре между оборонцами и пораженцами, и более общий,
вневременный смысл. Оно принадлежит к тем нитям, которые
связуют времена. В художественном отношении закономерно
не то, что наиболее правдоподобно для рядового человека,
а то, что, не противореча духу эпохи по существу, поднимает
мгновение над текучестью времени. � Россию жалко* именно
в 1914 году, может быть, и Сане Лаженицыну, но одновре­
менно и автору, и нам, потому что мы знаем последующие
события. Константин Леонтьев отмечал, что Пьер Безухов человек не 12-го года, а более поздней эпохи, что в его
мыслях отзвуки Гоголя и Достоевского. С точки зрения
плоского реализма, Пьер не правдоподобен, но, с художе­
ственной точки зрения, взаимопроникновение эпох - усло­
вие всякого подлинно-глубокого исторического романа. Тот
же К. Леонтьев сказал, что Толстой осложнил психологию
людей 12-го года через призму своего времени. Возможно,
что с Солженицыным произошло обратное: через призму 70-х
годов нашего столетия он несколько опростил психологию
предреволюционной России. Но иначе не могло быть, и
сетовать на это напрасно. В ненужной погоне за анахрониз­
мами Роман Гуль сам впадает в неправильные толкования:

276

фискальство в гимназии путает с политическим доноситель­
ством, а богача Томчака понимает как пародию на капита­
лизм, тогда как автор скорее любуется своим героем.
*

*
*

l"JТcl K :же мало обоснован упрек в употреблении модернизи1. рованного языка. Ясно, что Сол:женицын не только не

мог, но и не доЛжен был писать языком 14-го года: тогда
получился бы не ро1,1ан, а архео"""оrи:ческсе, и пстс�"1у искус­
ственное, восстановление прошлого. � Капитанская дочка »
написана языком не XVIII века, а пушкинской эпохи, и лишь
время от времени архаизмы напоминают о том, что рассказ
идет о былом. В _языке, как и в конкретных подробностях,
с худо:жественной точки зрения ва:жно, чтобы дух времени
был схвачен в основном, в главном, а не в мельчайших
подробностях. Исторический роман не фотографическое вос­
произведение, а творческое воссоздание, в котором участву­
ют разнородные пласты языка: на временное расстояние
дол:жно указываться, но оно должно так :же и забываться,
иначе получится не живая повесть, а мертвый слепок. Время,
когда происходит действие, и время, когда пишется роман,
несмотря на их разнородность, сливаются воедино. Истори­
ческий роман дол:жен быть и не слишком современен. Мо:жет
быть, это позволит понять, что поиски своеобразного языка
ощутительнее в �Августе » , чем в других произведениях
Сол:женицына.
Но как раз этот своеобразный язык романа подвергался
нападкам за свою, как некоторым казалось, излишнюю
вычурность и изысканность. Придирчивое отношение к языку
в � Августе » не считается с языковой проблемой, которая
стоит перед современным русским писателем. За советский
период русский язык посерел, упростился, слинял: вырож­
дение языка лишь выра:жение общего вырождения страны.
Во всех своих произведениях Сол:женицын взялся за нелегкий
труд вернуть русскому языку силу, вкус и цвет. Но особенно
это ну:жно было в � Августе » : описывать дореволюционную
Россию непосредственно языком современности немыслимо.
И Сол:женицын выработал с8ой язык. Поразительная в �Ав­
густе » - динамизация синтаксиса. Такой подобранной, та­
кой краткой, накаленной речи, пожалуй, в русской прозе
еще не было, разве что у Марины Цветаевой. Одновременно

277

Солженицын, подобно Лескову, расширяет словарный состав
языка. Трудно сейчас сказать, все ли, подслушанные в живой
речи или выуженные в словарях слова, удачны. Детальный
их разбор ни к чему не приводит. Так, Роман Гуль отвергает
словосочетание « прозрачное зорное утро » на том основании,
что, мол, « зорное» происходит от « заря » и тем самым
противоречит утру. Упрек этот не только несправедлив, но
и невежествен: « зорное » (смотри у Даля!) означает « очи­
щенное» (в применении к маслу, например) и прекрасно
дополняет и поясняет « прозрачное » , совершенно не проти­
вореча «утру» , что было прекрасно понято переводчиками.
Тот же Р. Гуль ополчается на опечатку, принимая ее за
неудачный неологизм. Это показывает, как трудно в области
языка спорить с большим писателем, обладающим словесным
чутьем всегда более острым, чем критики. И опять-таки, не
так существенно, оправдано ли каждое словесное новшество
Солженицына: важно, что в « Августе » русский язык звучит
обновленно, сияет новыми красками, возрождается к силе и
власти.
*

*
*

язык

Солженицына выражает одну из особенностей его
литературного гения: его волевой упор . Таких волевых
писателей русская литература еще не знала. Пушкин, Лер­
монтов были прежде всего поэтами, и тем самым волевое
начало было в них ослаблено. В своих художественных
произведениях волевым не был и Толстой: поэтический дар
то и дело перекрывал его волю, и « Война и мир » из
пацифистского романа, каким он был задуман, превратился
в поэтическую апологию войны. Воля у Достоевского была,
но она была ограничена болезнью. По-своему безвольными
были и Гончаров, и Тургенев, и Чехов. А у Солженицына
и судьба, и жизнь, и творчество стоят под знаком воли.
Провоевать четырехлетнюю войну, выжить из советских
лагерей, преодолеть болезнь, пробиться в писатели, достичь
мировой славы, несмотря на нечеловеческие препятствия,
продолжать неукоснительно свой путь - чудеса редкой воли.
Иван Денисович, Матрена, Нержин, Костоглотов, Воротын­
цев - вот те волевые люди, которых Солженицын предлагает
в пример читателям. И в какой-то мере, волевое начало

278

несколько заглушает поэтическую струю у Солженицына,
вернее придает ей особую, иногда чуть жесткую окраску.
Мы писали выше, что смерть Самсонова - высшая точка
романа. Но есть в книге и другая высшая точка, компози­
ционно параллельная первой и не менее значительная: это
прорыв через Грюнфлисский лес кучки людей во главе с
Воротынцевым. Как в самсоновской гибели было образно
показано умирание, обреченность прошлого, так в этом
прорыве образно же обозначена возможность будущего. Все
разгромлено, все ' потеряно, но есть дело даже на самом
незначительном участке. Воротынцев, некогда разъезжавший
по всему фронту . в надежде спасти положение, теперь уже
может спасти только себя и малый, доставшийся ему остаток.
Так Солженицын показывает, что во всяких обстоятельствах,
согласно словам его молитвы, • не все пути добра закрыты* ·
В прорыве Воротынцева волевая философия автора - на все
времена, но особо годная для настоящего дня. Даже при
всеобщем разгроме надо продолжать действовать там, где
это возможно. Условия успеха этого делания нам также
указаны: это связь с землей и с небом. Изнуренный Воро­
тынцев, просыпаясь, чувствует • травку - такую нетронутую,
ровную, шелковую, от которой и вливалась в него чистота * .
И тот ж е Воротынцев принимает участие в панихидном
молении под открытым небом над телом героически погиб­
шего полковника Кабанова. Вниз, к земле, к детству, к
прошлому - и вверх, к небу, к высшему, к будущему и
вечному, и - между ними, опираясь на них, питаясь ими,
волевой упор и делание в настоящем. Такова философия
воли в • Августе * , которой подчиняется и строение романа,
и его обра зы (поэ зия), и язык.
*

*
*

мы не

коснулись еще последнего спорного вопроса: отно­
шения автора к России. Основное было уже превосходно
сказано А. Шмеманом. Солженицын одинаково разочаровы­
вает и тех, кто поставил окончательный крест на России
( • страна рабов » , i< Страна господ* вчера, сегодня и в буду­
щем) и тех, кто слепо и бездумно превозносит ее, какой бы
она ни была. i< Зрячая любовь * (А. Шмеман) Солженицына
знает, что Россия была и великой, и мелкой, и святой, и
греховной, и знает также, что она должна быть такой, какой

279

ее возродят свободно-волевые люди. Никакого своего окон­
чательного суждения прошлого и рецепта для будущего
Солженицын не дает. Но от данности России не отказыва­
ется, а к осуществлению заданности призывает всех.
- «Август 14-го » войдет в русскую литературу как одна из
самых тонических ее книг. И разыгравшийся вокруг нее
спор - первое о том свидетельство.

СО ЛЖЕНИЦЫН О ЛЕНИНЕ
·

не

все еще успели прочесть « Бодался теленок с дубом » ,
еще только завязывается о нем общественно-литератур­
ный спор, как выходит новая книга А. Солженицына, пятая
за неполные два года, не считая коллективного сборника
« Из-под глыб » , разных речей и пресс-конференций... Впро­
чем, новая она в несколько особом смысле: она является
досылом к первому Узлу многотомной эцопеи о русской
революции и предвосхищением двух следующих Узлов. Вряд
ли многие читатели «Августа 14-го » заметили, что в первом
Узле одна глава пропущена: з& 2 1-й следовала непосредст­
венно 23-я, обзорная за 13 августа, день, определивший
поражение России. Тайна пропущенной главы теперь откры­
лась: героем ее был не кто иной, как Владимир Ильич Ленин,
которому в Узлах предстоит занять одно из центральных
мест. Тогда, в 1971 году, когда не был еще обнародован
«Архипелаг ГУЛаг» , Солженицын предпочел не включать
главу о Ленине в роман, чтобы прежде времени не раздра­
жать властей. Но эта осторожность обернулась провиденци­
ально: изгнанный из России, Солженицын неожиданно попал
в Цюрих, в тот город, где всю войну 1 4-го года прожил
Ленин, и откуда он уехал через Германию захватывать власть
над Россией.
В Цюрихе Солженицын ознакомился воочью с ленинскими
местами: с его домом на Spiegelgasse - Солженицын посетил
его на следующий день после приезда, с библиотеками, где
Ленин работал, с улицами, по которым он прогуливался. В
Цюрихе же Солженицын нашел много добавочного материала
в современных западных исследованиях, которые не были
ему доступны в России. Оттого охват ленинских глав сильно
Солже ницын А. Ленин

в

Цюрихе. YMKA-Press, 1975. 240

с.

280

раздвинулся, ранее написанное было целиком переработано,
многое добавлено. Получилось одиннадцать глав, целая книга
о Ленине, которую Солженицын и решился выпустить от­
дельно, не дожидаясь еще нескорого опубликования следу­
ющих Узлов.
Ленин и Солженицын! Соединение этих двух имен зачинщика злосчастной русской революции и того, кто
призван художественно раскрыть всю горь�ую правду о
ней, - соединения этих двух имен достаточно, чтобы книга
сразу стала крупнейшим литературно-общественным событи­
ем.
Для советского человека (а, увы, теперь и для многих
западных людей) идеализированный образ Ленина вошел в
плоть и кровь, укоренился в подсознании настолько, что
многим трудно будет принять « разоблачение » кумира и
поверить Солженицыну. В Ленине советский . человек, а за
ним и западный интеллигент, привыкли видеть великого
гуманиста, добродетельного мужа, ласкателя детей, русского
патриота, безошибочного политического и государственного
деятеля. Этой лжеиконе Ленина книга Солженицына наносит
сокрушительный удар.
Сообразно Узлам, Ленин показан нам в трех отрезках
времени: в начале войны, по освобождении из австрийской
тюрьмы, куда Ленин попал по неосмотрительности, - в
озлоблении на собственный промах и в злорадстве по случаю
войны; в бездействии и ожидании i6-го года, когда вся его
бешеная энергия уходила впустую на обрабатывание швей­
царских социал-демократов; и, наконец, в ошеломлении от
известия о революции, в первых хитроумных шагах к воз­
вращению в Россию.
От проницательного политического ума мало что остается.
Как за внутренней борьбой Ленин не заметил японскую
войну, так и тут, конкретно, войну 14-го года он пропустил...
В Цюрихе им овладела нелепая мысль начать мировую
революцию в буржуазной Швейцарии... Февраль застал его
врасплох настолько, что он в известие о революции не сразу
поверил...
Рядом с Лениным вырастает другой революционный ге­
рой-авантюрист, Израиль Лазаревич Парвус, уже в 1905 году
оттеснивший Ленина на второй план. Согласно Солженицы­
ну, подготовка Февральской революции, выезд Ленина из
Швейцарии в Россию, а затем укрепление большевиков -

281

дело рук Парвуса, работающего на германское правительст­
во. Здесь показан объективный (хотя и вынужденный) союз
Ленина с западным капитализмом (революция делалась на
парвусовские и немецкие деньги) и с кайзеровской Герма­
нией. Намечается в этих главах несколько новая историо­
софская линия. Если в «Августе 14-го » Солженицын пока­
зал, что первопричины катастрофы лежали в закоснелости
русского правительства и, глубже даже, в некоторых осо­
бенностях русской истории и русского характера, то в
ленинских главах вина переносится на внешних врагов Рос­
сии, на всякого рода интернационалистов типа Парвуса, не
связанных с Россией ни кровью, ни культурой, на потеряв­
ших почву революционеров, а главное, на Германию, стре­
мившуюся разложить изнутри могущественного соседа. Ле­
нинские главы являются как бы антитезой к « Августу 14-го » .
В контрапункт с политической темой развивается после­
довательно почти во всех главах и тема любовных отношений
Ленина с Инессой Арманд, столь тщательно скрываемых в
советских исследованиях. А психологический этюд показы­
вает нам Ленина, одержимого идеей, всем жертвующего ради
нее, пренебрежительного к людям, которыми он только
пользуется, нетерпимого, грубого, жестокого, ненавидящего
и западный благополучный мир, и « немытую » Россию ...
Лубочный Ленин советской историографии и пропаганды
развенчан вкоцец, и тем не менее перед нами не публици­
стический памфлет, еще меньше карикатура, а Ленин живой,
воссозданный творческим воображением, человек со всей его
одержимостью, противоречиями, силой и слабостью. Это не
столько книга о Ленине, сколько книга самоzо Ленина.
Солженицын вжился в своего героя, перевоплотился в него
и подал его изнутри.
Рассказ ведется почти сплошь как бы от самого Ленина
в виде внутреннего монолога, иногда переходящего в диалог
через призму воспоминания... Авторская речь почти не
слышна: она сливается с речью Ленина, воспроизводит ее
интонацию, особенности, характерные словечки (например,
частое употребление суффикса архи- или сверх-). Автор
выступает лишь на краткие мгновенья, чтобы не создавалось
иллюзии полной субъективности, перебивает ленинский мо­
нолог несколькими объективными штрихами, фиксирующими
наружность или обстановку. Благодаря этой единой тяге,
единой тональности - накал языка достигает предела, еще

282

не виданного в книгах Солженицына. Такой стремительности,
сжатости, выразительности, пожалуй, Солженицын еще не
достигал.
Внешнее описание сведено к минимуму, к каким-нибудь
двум-трем характерным чертам, которые потом варьиру ются
на разные лады (как у Замятина, но без его нарочитой
абстрактности).
Все внимание уделяется внутреннему миру: кипению мыс­
лей, наплыву воспоминаний, нагнетани ю чувств. Хотя в
главах приводится много исторических подробностей, упоми­
нается мельком или обстоятельно целый ряд револю ционеров
и политических деятелей - весь этот объективный мир с его
множ ественностью лиц и событий возводится к единству
ленинского восприятия.
Этот подход изнутри, распространяясь на все описание,
придает книге фантастические черты: не елучайно в напря­
женной голове Ленина рождаются фантазмы, видения. Одно
видение, длинное, разветвленное, о посещении Парвуса ;
другое, мгновенное и таинственное, когда Л енин во встре­
ченн�й наезднице узнает как бы образ Инессы Арманд.
Это романтическое видение - завершительный аккорд
самых сильных страниц книги, когда Ленин, после первого
известия о револю ции, вместо того, чтобы работать в биб­
лиотеке или вернуться домой, идет гулять в нагорную часть
Цюриха. Все существо его разряжается: тут и упоение своей
СИ!\ОЙ; и роковое пр�дчувстоие смерте"�ьнсй бслезии:, п:ср3-

зившей голову, и раздражение на западный мир, не готовый
к революции, и мучительные сомнения о том, ехать ли в
Россию, и обида на Инессу, и тяга к ней - неисчерпаемое,
бурлящее богатство внутреннего мира.
Являясь новым, историко-художественным словом о Ле­
нине, книга в не меньшей мере и новая ступень в творчестве
Солженицына.

283

« О КТЯБРЬ ШЕСТНАДЦАТОГО »
...роман - едиш:т8ен­
ный стано8ящийся и
еще неzото8ый жанр.
М. Ба хтин
при,роау нужно то;�ко8ать HaJ'IНO, об исто­
рии ао;�жен zо8орить
поэт.
О. Шпенглер

Александр

Солженицын принадлежит к тем прозаикам, ко­
торые не повторяют раз найденную форму выражения, а
переходят от одного замысла к другому, развиваясь скачками
и обновляя жанр. В этом постоянном самообновлении Солже­
ницын напоминает Гоголя, который был органически чужд
самоповторению. Читатели просили еще и еще малороссийских
или петербургских повестей, а Гоголь в течение десяти лет
тщетно бился, чтобы найти подходящее выражение для гран­
диозного и так и неосуществленного замысла � Мертвых душ » .
Сходный упрек-пожелание часто слышен и п о адресу
Солженицына: все признают � Один день Ивана Денисовича »
и � Матренин двор » образцовыми произведениями и недоу­
мевают, почему Солженицы н не возвра щается к стол ь удав­
шейся ему малой форме повествования ...
Проза � раннего периода » (если его так можно назвать :
Солженицын вступил на литературное поприще в возрасте,
когда Гогол ь уже погиб, сожженный своим и замыслами) с
первого взгляда наименее оригинальна. Солженицын пользу­
ется готовой меркой рассказа и романа. Но он вносит в
них - выражаяс ь несколь ко языком Бахтина - свой хро­
потоп, доселе в русской литературе в таком чистом виде не
встречавшийся (разве что у Достоевского в � Преступлении
и наказании » ): строгое ограничение времени и пространства
с непременным прорывом вовне. � Архипелаг ГУЛаг » , про­
изведший революцию в западных умах, принес с соб ой и
новый литературный жанр, генезис которого установить
трудно: тут и личный опыт, и множественность свидетель ств,
и историческое исследование с оттенком политического
памфлета, и все эти разнородные элементы переплавлены
единым авторским стремител ьным потоком.

284
Изначальный, но на 30 лет задержанный замысел « Крас­
ного колеса» поражает не меньшей новизной. До Солжени­
цына в русской литературе не было еще многосоставных
произведений: самым объемным оставалось четырехтомное
« Война и мир » . На Западе, особенно во Франции, «серий­
ный » роман имел немалый успех и постепенно развивался.
Законодателем его был Бальзак, так и не приведший отдель­
ные части « Человеческой комедии» в стройную систему.
Затем следует назвать Золя с его историей рода Ругон-Мак­
каров, Пруста с его « Поисками утраченного времени» ,
Жюль Ромена, Мартена дю Гара и др. Нечто сходное имеется
в английской литературе у Троллопа с его очерками полити­
ческой и церковной жизни. Но очевидно, что замысел
Солженицына сложился по внутренним побуждениям, без
влияния иноязычных предшественников, которых, кстати, по
условиям советской жизни он вряд ли читал.
« Красное колесо » - в формальном отношении представ­
ляет собой синтез двух предшествующих видов солженицын­
ского творчества: романов и « Архипелага ГУЛаг» .
«Архипелаг ГУЛаг» Солженицын назвал художественным
исследованием. « Красное колесо » тоже носит подзаголовок,
уточняющий жанр: « Повествованье в отмеренных сроках» . В
эпопее Солженицын сохраняет свой своеобразный хронотоп,
правда, в ослабленном виде, поскольку «отмеренные сроки» ,
а соответственно и пространства касаются уже не отдельных
лиц, а целой страны; сохраняет классическую ткань романа чередование эпизодов с вымышленными лицами, но, в отличие
от первых своих книг, вводит большое, все растущее количество
исторических ЛJЩ и перебивает романическое повествование
историческими главами-исследованиями. « Красное колесо» бо­
лее « романно» , чем «Архипелаг ГУЛаг » , но еще систематичнее
в исследовательском аспекте.

ГЕНЕЗИС {<КРАСНОГО КОЛЕСА»
�незис « Красного колеса» восходит через « Войну и мир »
l. к определенному жанру, который мы назовем ucmopuo­
coфCICUM романом. В отличие от исторического романа,
который помещает романическую интригу, ради красивости
и большей экспрессивности, в отдаленную, чуждую эпоху
(скажем, « Саламбо » Флобера), историософский роман имеет
дело с недавним прошлым, еще трепещущим в народной

285

памяти, но уже безвозвратным. Вальтер Скотт обратился к
роману, когда понял, одновременно с удовлетворением и
беспокойством, что некогда своеобразная, яркая, поэтиче­
ская, но кровавая Шотландия превратилась за полвека в
упорядоченную, гуманную, но пресную страну. Пушкин на­
блюдал, как падает оплот государственности - дворянство,
с его высокими понятиями чести, в то время как народная
бунтарская душа продолжает бурлить. В холерных волнениях
30-х годов он расслышал подземный гул, вырвавшийся нару­
жу незадолго до того в пугачевщине и угрожающий России
в будущем. • Война и мир » написана в годы, когда Россия
тронулась с мерзлой точки и поплыла по неведомому назна­
чению: вернувшиеся из 30-летней ссылки декабристы вско­
лыхнули память об ушедшем времени, когда Россия победила
Наполеона
Революция 17-го года произвела еще более
неисправимый разрыв, обратив прошлое в пепелище и вы­
строив на нем нечто чудовищно-безобразное. Понять истоки
происшедших процессов, воскресить уходящее или уже ушед­
шее образом и словом, сохранить его для будущего, в
надежде предотвратить новые срывы, - такова общая уста­
новка Пушкина, Толстого, Солженицына, работавших по
свежу, еще заставших свидетелей описываемых им событий.
(Пушкин ездил в Оренбург, Толстой жил среди ветеранов
Бородинской битвы, Солженицын застал участников не толь­
ко революции, но и Тамбовского восстания.)
Однако, если угол исторического зрения у всех трех
писателей сходен, то соотношение исторического и частного
у каждого из них глубоко различно. Пушкин сталкивает на
равных началах офицера-дворянина и разбойника-бунтаря, да
и скромную капитанскую дочку с величественной Екатери­
ной. Толстой всячески принижает историческую личность и
возвеличивает частные судьбы: князь Андрей сильнее, выше
бездушно-карикатурного Наполеона. У Солженицына, по­
скольку можно судить по первым двум Узлам, нет ни
пушкинского • равенства » , ни толстовского нарочитого • не­
равенства » . Соотношение частных и исторических лиц ближе
к реальной жизни: люди, играющие роль в истории, значи­
тельнее по внутренним качествам или по положению, чем
обыватели. Главный герой • Капитанской дочки» - русская
душа в трагическом раздвоении гармонии и хаоса. Главный
герой Толстого - человек как таковой во всех его возрастах,
во всех его преломлениях. У Солженицына главный герой не
.•.

286

национальная душа, не человек как таковой, а сама история в
катастрофической поступи. В «Войне и мире* , сообразно
названию, история лишь дана для выявления человека. В «Крас­
ном колесе * мы имеем обратное: человеческая судьба лишь фон,
на котором история разыгрывает свои неумолимые ходы.
ее

ОСОБЕННОСТИ ЗАМЫСЛА И КОМПОЗИЦИИ
(<ОКТЯБРЯ ШЕСТНАДЦАТОГО»
1 6-ro * , второй Узел �Красного колеса ;r , резко
отличается от первого Узла по общему характеру и ком­
позиции: насколько первый драматически-интенсивен, настоль­
ко второй описательно-созерцателен. Судя по тому, что уже
известно, контраст, смена темпов, составляет один из компо­
зиционных приемов эпопеи, от Узла к Узлу: в отличие от
«Августа * и от « Октября* , уже оконченный трех- или четы­
рехтомный «Март 17-ro * состоит почти целиком из коротких
главок, соответствующих бешеному ускорению собьrгий.
« Август� , в новой удвоенной редакции, построен вокруг
двух трагических вершин: с одной стороны, самоубийство
Самсонова, завершающее гибель армии и символизирующее
бессмысленное самозаклание - по вине собственной исто­
рической инерции - лучшего, что было в России; с другой,
убийство Столыпина, завершающее длинную, почти полуве­
ковую цепь террористических актов, безумное самоистребле­
нщ� и ра�ша;ы ;;анпе изну•i·ри и извне основ государства.
Сгущенность трагического элемента, сопряжение кровавой
бойни, самоубийства и убийства роднят «Август� с истори­
ческими драмами Шекспира. Главы, описывающие верховное
предсмертное одиночество « семипудового агнца � , или те, в
которых автор, воплощаясь то в убийцу, то в жертву,
заставляет читателя затаить дыхание, принадлежат к лучшим
страницам русской прозы ХХ столетия.
В « Октябре 16-го * Солженицын отважился на рискован­
ный литературный замысел: написать роман в 1200 уплот­
ненных страниц не только без смертей и крови (анонимные
окопные жертвы не в счет), но фактически без заметных
происшествий, даже без главного героя*. По форме своей

октябрь

* Воскрешая последний, 13-й год, Анна Ахматова тоже пишет • Поэму
без rероя • . Там, где • на пороrе стоит• историчесJtаЯ • судьба • rерой неуместен.

287

• Октябрь » не трагедия, а фреска: последний срез дорево­
люционной России перед ее сотрясением, последний ее огляд
с самых различных точек зрения. Избранный временной
срок - с середины октября по 4 ноября - крайне беден
историческими событиями, если не считать волнений на
Выборгской стороне и знаменитой цареубийственной речи
Милюкова • Глупость или измена » . Если единство времени
соблюдено, при нескольких отклонениях, в ретроспективных
главах, то единство места впервые радикально нарушено действие происходит на румынском фронте, в Москве, Пет­
рограде, Рязани, Тамбове, Цюрихе. Нет соответственно и
выхода из строго очерченного и как бы заколдованного
пространства. • Октябрь » - повесть о безвыходном положе­
нии России, сгусток тяжелой атмосферы последних месяцев
кончающегося режима. Выхода нет - возможен только
всеобщий взрыв.
Основная сюжетная линия романа, на которую нанизыва­
ются другие, проста: полковник Воротынцев, столь дерзно­
венно неутомимый в •Августе 14-го » , возвращающийся с
неподвижного румынского фронта в надежде повлиять на
ход событий, нащупать и подготовить заговор, переворот,
который привел бы к сепаратному миру, единственному в
его глазах спасению России. Но от общей бездейственности,
удушливости и безысходности вместо заговора Воротынцев
изменяет жене, уходит с головой в страстную любовь и
превращается в антигероя.
Наряду с центральной интригой, контрапунктом развива­
ется, длинно или коротко, сжато или развернуто, целый
пучок любовных ситуаций: безоблачно счастливый, идеаль­
ный, пусть и бездушный, брак инженера Ободовского, не­
счастная женитьба Гучкова, запутанно-трагический роман
Ковынева (по дневникам донского писателя Крюкова, наибо­
лее вероятного автора • Тихого Дона» ) , сада-мазохистская
сцена в крестьянской бане, где Арсений Благодарев бьет
свою жену, с ее молчаливого согласия, за небывшую измену,
ночные мечтания стареющего Варсонофьева, расчетливо-лю­
бовные чувства Ленина к отсутствующей Инессе Арманд и
т. д. Все эти эпизоды составляют одно из самых пространных
тематических полей романа и позволяют автору, в последний
раз перед революцией, противопоставить давящему колесу
истории личные судьбы в их неповторимо-индивидуальном

288

преломлении, те страдания, которые человек, по своей воле,
в силу своей падшести, сам себе причиняет.
«Нет в мире болей больнее семейных, струпья от них на самом сердце. Пока мы живы - наш удел земной» (т. 2,
с. 5 77). Острой болью пронизаны все эти личные моменты,
как вымышленных, так и реально существующих героев*.
Предубежденные критики не раз упрекали Солженицына
в излишнем догматизме, в том, «что он знает, как надо » ,
но в « Октябре 16-го » они не найдут подтверждения своему
тезису. В нравственной области (как, впрочем, и в обще­
ственно-политической, о чем ниже) Солженицын не знает
рецептов, скорее наоборот: заключительные слова Узла,
произнесенные на исповеди священником, выражают этиче­
ский апофатизм: « Редко можно за другого определить: « вот
так - делай, вот так - не делай » . Как велеть тебе « не
любю� , если сказал Христос: ничего нет выше любви. И не
исключил любви - никакой » . Смело включая в общую
евангельскую заповедь о любви к Богу и ближнему земную
плотскую любовь, Солженицын ее · возвеличивает, но и ут­
верждает ее подчиненность религиозно-нравственному зако­
ну, а тем самым - страданию.
Усиление личной темы объясняется ее обреченностью.
Скоро личные судьбы, личные боли будут раздавлены и
поглощены всеразрушающим потоком революции.
·

РОЛЬ ИСТОРИЧЕСКОГО МАТЕРИАЛА
авторских заметках к « Октябрю» (т. 2, с. 587) Солже­
ницын как бы извиняется, что « ради молодых своих
соотечественников » он « вынужден был во Втором Узле
превзойти ожидаемую для литературного произведения долю
исторического материала » . Само извинение мне представля­
ется напрасным, а объяснение не убедительным. Усиление
исторического материала вызвано не столько заботой о
молодом невежественном читателе (всякое произведение всег­
да пишется впрок, безоглядно), сколько вынужденным отсут­
ствием динамического сюжета. Общественно-политическая

в

* Н аименее удачным следует призн ать о6раз любовницы Воротынцева,
Ольг и Орестовны Андозерской. В ней не всегда узнаешь русского
интелли гента старого закала, вышедшего из высокой - и в научном,
и в нравственном смысле - школы проф. И. Гревса.

289

панорама уходящей России требовала быть насыщенной ис­
торическими мазками, неизбежно влекла за собой повышение
информативности. Да и кто определит, какая доля истори­
ческого материала допустима в литературном произведении?
Такого сплава научно выверенной истории (на неточностях,
а тем паче на ошибках Солженицына не поймаешь) и
художественности мы в русской литературе еще не знали,
всегда страдала та или другая сторона, а часто и обе.
Высокой художественностью обладает « История государства
Российского » , написанная писателем по профессии Н. Ка­
рамзиным, но все же она подана в одном ключе, как трактат.
Солженицын ближе к древним летописным сводам, к « По­
вести временных лет » , с ее разнородными голосами. В
зависимости от сюжета, Солженицын по-разному подходит
к материалу: в петитных главах, по замыслу необязательных
для рядового читателя, но отличающихся высочайшей про­
бой, он ограничивается тем, что организует документы и
факты, дает синтетически-уплотненное изображение течений
и событий. В главах личностных он восполняет авторским
воображением недостающие звенья, угадывает сокровенный
образ человека. Таковы на редкость удавшиеся портреты
Гучкова или Шляпникова, причем в зависимости от персона­
жа совершенно меняется характер изложения. Шляпников­
ская глава написана особым, одновременно синтаксически
упрощенным и лексически по-народному расцвеченным язы­
ком. В ленинских главах (уже ранее печатавшихся в книге
•Ленин в Цюрихе» ) поэтическая фикция идет еще дальше и
доходит до символического описания: • бегемот» Парвус
реальное историческое лицо, но заодно и проекция, фантазм
самого Ленина. Так складывается подлинная полифоничность
- неизбежный признак удавшегося романа. Политические
речи Солженицына приучили нас к образу человека, упрямо
вещающего свою правду, невзирая на слушателей: Запад
болен эгоизмом, безволием, дряблостью, не способен проти­
востоять темным силам мирового большевизма. Спасение в
повороте от скептического релятивизма к вечным и высшим
ценностям, от dolce vita к мужеству и борьбе. Западная
либеральная общественность поспешила записать Солжени­
цына в реакционеры-экстремисты.
Но совсем не реакционером, а тем паче экстремистом
предстает Солженицын в « Октябре 16-го » : верный художе­
ственному чутью, он не то чтобы прячется, а естественно

290
растворяется во множественности созданных им образов.
Тщетно искать в Узле главных виновников революции: вино­
ваты все. И если уж определять иерархию вины, то наивыс­
шая ответственность падает на царя и царицу.
•Просила общественность - политических уступок, но
можно было отпустить хоть царской ласки, хороших слов.
(. ) все это было у них неискренне? Ну что ж, на то ремесло
правления. Нельзя отсекать пути доверия с обществом - все
до последнего t (т. 1, с. 314).
..

Конечно, тяжелая вина лежит на либеральной обществен­
ности, отказом от сотрудничества с правительством расша­
тавшей основы нации; конечно, прямая вина лежит на Ленине
и всех тех экстремистах, что без промаха стреляли в русское
государство. И, .меньше всего, виноват простой народ, хле­
бопашцы, посланные на избиение в ненужную и плохо
подготовленную войну, хотя немало горьких слов рассыпано
в книге о русской натуре, неорганизованной, вялой, пассив­
ной. Критики слева должны были бы с удовлетворением
отметить, что голос автора, то спрятанный, то слышимый,
склоняется к трудно досягаемой в политике средней точке.
Размышляя о жалкой судьбе кадетского либерализма, Со­
лженицын констатирует: •Труднее всего прочерчивать сред­
нюю линию общественного развития: не помогает, как на
краях, горло, кулак, бомба, решетка. Средняя линия требует
самого большого самообладания, самого твердого мужества,
самого расчетливого терпения, самого точного знания t (т. 1,
с. 77 78).

БОГА ТС ТВО ЯЗЫКА

Было бы

неправильно закончить эти поневоле отрывочные
заметки о новом Узле •Красного колеса " , не упомянув
о необычайв:ом богатстве заложенного в нем словесного
материала. Мы уже говорили выше о том, как меняется стиль
повествования в зависимости от жанра главы, от ив:дивиду­
альных черт описываемого персонажа. Но общее, постоянное
в солженицынской речи - энергия синтаксиса, эллиптичного
до предела, и неутомимая работа над обновлением лексиче­
ских возможностей языка. А непонятным образом, не только
·консерваторы в и скусстве, но и •модернисты *, оставшиеся
верными несколько уже устаревшим канонам 20-х годов,
упрекают Солженицына за насилие над русским языком. Не

291
странно ли? то, что было и осталось похвальным у Белого,
Маяковского или Набокова, Солженицыну вменяется в вину.
А ведь упомянутые авторы шли от богатства русского языка,
а Солженицын идет, как и во многом другом, от мертвой
точки, от посеревшей бесцветной речи советского времени ...
Мы неоднократно пытались мысленно заменить в тексте
Солженицына новообразованные слова более обычными и
простыми и всякий раз удостоверялись, что замена, если
только была возможна, ослабляла художественную вырази­
тельность.
Создавая насыщенный исторический роман-исследование,
Солженицын, пожалуй, переоценил способности современно­
го рядового читателя, « глотателя газетных тонн » (М. Цве­
таева), вдобавок поглощенного телеэкраном. Кому труден
глубоко пропаханный язык, кому недосуг углубляться во все
подробности русской недавней истории, а кто и просто
отнекивается от многодневного, нелегкого чтения. Но смеем
заверить читателя, не смеющего приступить к Узлу: труд его
будет вознагражден сторицей. Перед его глазами предстанет
широчайший обзор социальных слоев бывшей России - от
царя до мужика, перед его умом развернутся все насущные
общественные, политические, религиозные проблемы дня, он
войдет в тесное и живое соприкосновение с несчастными или
одержимыми актерами самой роковой из исторических эпох.
Отложив книгу, он уже иначе будет смотреть на предрево­
люционную Россию. � Октябрь 16-го " только начинает жить
в нашем сознании, но, как всякое подлинное произведение
искусства, этот Узел призван рано или поздно его сущест­
венно изменить.

292

О « МАРТЕ СЕМНАДЦАТОГО »
год своего 70-летия Александр Солженицын четвертым
томом « Марта 17-го � закончил центральную часть эпопеи
о революции, мысль о которой зародилась у него, как
известно, на полвека раньше, в 1937 году... Приступил он к
ней через три десятилетия, после войны, лагеря, болезни,
отсрочивших его появление в литературе, - лишь тогда,
когда исполнил до конца (вплоть до нового ареста и высыл­
ки) свой писательский долг перед настоящим. Только после
того как в 1967 году был завершен, а затем переправлен на
Запад « Архипелаг ГУЛаг)} , Солженицын почувствовал себя
свободным вернуться к изначальному замыслу.
Эпопея задумывалась молодым студентом-комсомольцем,
воспитанным средой в любви к революции, а исполнялась
закаленным офицером и зеком, и прославленным писателем,
целиком и бесповоротно в революции разуверившимся. Но
начатая эпопея, по предварительному, широчайшему плану в
восемнадцать, если не больше, Узлов, с 1914 по 1922 год, по
ходу писания претерпевала коренные изменения вширь и
вглубь. Оконченный в 1970 году вступительный том, посвящен­
ный последнему огляду на безмятежную русскую жизнь и
первому, бессмысленному, по вине правительства истреблению
лучших частей русской армии, в эмиграции показался ему

в

недос-т'С&:r'Очным

п

оброс непредвидснны.�.•1 вторш"1:

тс:м:с�,�=

не

только и не столько от военных поражений 14-го года родилась
злополучная революция, сколько от рокового, бессмысленного
выстрела 1911 года в Столыпина, государственного строителя,
стремительно обновлявшего Россию и вводящего ее в настоя­
щий ХХ век. А от Столыпина еще дальше - к систематической
борьбе общества с правительством, политической (земства,
кадеты) и террористической (народовольцы)*.
Начатый в России и долго выписывавшийся, второй,
двухтомный Узел tОктябрь 16-го� , в котором дан спектраль­
ный анализ начавшегося разложения России, судя по всему,
* За 30 лет до убийства Столыпина не менее роковым было убийство
царя-освободителя, о чем теперь открыто говорится в советской
печати: « • • •Этот март державу доконал • . (Стихи Владимира Корнило­
ва. Новый мир, 1988, N!i 8). Ретроспективная история народовольче­
ского террора дана во втором томе « Августа 14-ro • .

293
соответствовал первоначальному замыслу. Но «Март 1 7-го » ,
почти целиком написанный за рубежом, в основном в уеди­
нении североамериканской глуши, разросся на собственной
тяге в огромный четырехтомник (обескураживающий лениво­
го читателя), заполонил всю эпопею, не дал ей развиться . в
более пространное временное полотно, по плану включавшее
и октябрьский переворот, и гражданскую войну, и крестьян­
ские восстания 22-го года... Теперь известно, что за « Мартом
17-ro » последуют лишь два заключительных тома, посвящен­
ных « Апрелю» , когда февральская революция уже беспово­
ротно стала катиться к распаду государственности. От по­
следующих, прежде намеченных Узлов читатель в лучшем
случае получит лишь отрывочные главы. ..
Чем объяснить такую неожиданную перемену в замысле
автора?
Солженицын нас приучил к тому, что он не только
большой писатель, но и законченный стратег, общественно­
литературный полководец. В «Теленке» , что с дубом бодал­
ся, Солженицын нам рассказал, как в опасной и сложной
игре с государством то подпольно, то в открытую он
оставался, как правило, ведущим. Но легче вести игру на
общественном поле сражения, чем в тайниках творческого
духа: здесь писатель столько же ведущ, сколь ведом. Облек­
шись образной и словесной плотью, « Красное колесо »
покатилось само, зажило собственной жизнью и стало дик­
товать автору свои законы*. Высокое творчество - оно же
и судьба - всегда борение, схватка между творцом и
творением. И в этой схватке писатель одновременно « побе­
дитель-побежденный» **.
Сосредоточенность на «Марте 17-го » вытекала и из
политических позиций Солженицына: в отличие от многих
лево-либеральных умов, плененных демократическими лозун­
гами и видящих в февральской революции чуть ли не
единственно положительное событие в русской истории,
Солженицын ею никогда (разве что в ранней молодости, в
свой « доисторический» период) не обольщался: именно она
привела к Октябрю. Было и больше: не раз Солженицын
* Нечто сходное испытала Ах матова, когда писала де сятилетиями « По­
эму без героя • .
** « П обедитель-побежденный • , так озаглавил свою статью о К. Л еонть­
еве С. Булгаков (см. сбор ник « Тих ие думы • ) .

294
повторял, что в сегодняшней России (в ту пору застойной,
брежневской) боится больше всего « нового Февраля » , новой
безответственной, бесцельно-словесной, пусть и демократиче­
ской революции, способной своей беспочвенностью привести
к еще пущей разрухе*. Насколько известно, от этих опасений
Солженицын в значительной мере теперь отказался** .
Но независимо от того, что думает Солженицын о Фев­
рале и о его возможной повторности в наши дни, не столько
идеологические, а , как мы уверены, художественные причины
привели к тому, что « Март» стал центральным стержнем
эпопеи. Именно в мартовском трехнеделии, на фоне всеоб­
щего ликования, Россия промотала самое себя. Именно
Март, а не Октябрь 17-го года предоставил художнику
богатейший материал для поэтического изображения. Обык­
новенно считается, что добро труднее преобразить в словес­
ном искусстве, чем зло, но это не совсем так. Искусству
слова так же трудно воплотить « конечное добро » ( « поло­
жительно прекрасный человек » , над которым бился Досто­
евский), как и конечное зло. « Великий Октябрь » велик лишь
злом: захват власти грубой силой организованного меньшин­
ства, торжество низких инстинктов, свободоубийство, бого­
убийство. В этом смысле Октябрь художественно неописуем.
Только Блоку удалось зафиксировать черными красками
октябрьскую улицу, но при парадоксальной концовке: во
главе антихристианского бунта идет Иисус Христос. .. Но не
подставь Блnх 'E�roj и остал!!СЬ 6ы сдпи убийства, одно
хаотическое разрушение, из которого не выстроить произве­
дения искусства . Наиболее благодарный материал художник
находит в полярном напряжении добра и зла, там, где, по
выражению Достоевского, Бог с дьяволом борется...
Февральскую революцию делали не злодеи, не « проклятьем
заклейменные» низы общества, которым, по блоковскому ело* См.: Наши плюралисты // Вестник ·рхд, №1 139.
** Впрочем, Солженицын и здесь оказался проницате.11ьней, чем тогда

казалось. В опьянении (закономерном) г.11асностью, в е.11овесной бо.11ее,
чем де.11овой, перестройже, которая сейчас происходит в России, есть
что-то, что отдаленно напоминает Февраль. Но аналогии в истории
неизбежно относlfl'е.11ьны и ограничены. Сейчас ое.11аб.11ение гнета
тоталитарной в.11асти - реально, в то время JtaK опьянение свободой
в Феврале бЫ.110 мнимым: по существу -Россия в 1914 г. бЫ.11а впо.11не
свободным государством. Нечто подобное мы испытали и в 1968 г. во
Франции, когда многим вдруг показалось, что они обре.11и , наконец,
свободу.

295

ву, на спину надо 6 бубновый туз, и даже не фанатики, а
обольстившая себя улица, утомленная далекой войной, но
сытая, просвещенные, казалось бы, общественники, полити­
ческий цвет нации... А на противоположном полюсе стояли,
сопротивляясь или пригибаясь, горстка доблестных офице­
ров, сановные, не деловые, часто сменяющиеся министры,
одинокий, все более и более одинокий царь, а посреди
барахтались то туда, то сюда служаки, нерешительные,
трусливые, а иногда и вероломные. Заглушенные уличным
безответным ликованием и трескучей фразеологией, навод­
нившей страну, просыпались звериные инстинкты, выливав­
шиеся там и сям в избиения офицеров... И лишь поодаль,
за границей, еще в бездействии, ожидал своего часа злой
гений, от которого и пошло разнуздание инстинктов и
стихий.
Какая богатейшая палитра красок, какое разнообразие
лиц и личин, какое сопряжение воль и безволий, сколько
психологических и социальных конфликтов...
Муза Солженицына не могла не ухватиться именно за
этот «узел узлов » , когда вся Россия встрепенулась, вздыби­
лась, вышла на улицу, напряглась и... развалилась.
В исторической перспективе жалкое премверье великой
катастрофы, Февральская революция превратилась под кис­
тью Солженицына в грандиозную всероссийскую, всечелове­
ческую трагедию.
Ленивый или предубежденный читатель (тот, кто вчитает­
ся в первый том, уж потом не оторвется) недоуменно
спрашивает, неужели нужны были все 3700 страниц, чтобы
доказать несостоятельность Февраля? Но дело в том, что
Солженицын в «Марте 1 7-го » ничего не доказывает (по
крайней мере преднамеренно), а живописует, возводит не­
большой отрезок времени огромной тронувшейся с места
России в степени художественной достоверности. Можно
сказать: Солженицын « поэтизирует» февральские события,
если под этим понимать не идеализацию, а возведение
реальности в высшую, поэтическую степень бытия. Углубля­
ясь в факты, в тайны судеб и личностей, Солженицын
становится все послушнее велениям музы, точнее муз, так
как эпопея не стих, нашептанный одной таинственной гос­
тьей, а многогранное произведение, над рождением которого
склоняются по крайней мере три музы: Клио (история),
Мельпомена (трагедия) и Каллиопа (эпическая поэзия).

296

клио

мы

уже писали (и не мы одни), что Солженицын создал
новую, доселе не существовавшую разновидность исто­
рического романа. Одна из ее особенностей заключается в
том, что вымышленные герои служат фоном, аккомпанемен­
том для исторических событий. Подчиняя исторический про­
цесс строго « отмеренным срокам » (меньше месяца), Солже­
ницын неизбежно отодвигает вымышленных героев на второй
план и обрекает их судьбы на незавершенность, Судьба героя
в эпопее требует развертывания во времени, как у Толстого.
Или же она берется, как в романах-трагедиях Достоевского,
в конечном фазисе, в момент развязки. У Солженицына же
сгущенно или в конечном фазисе берется не судьба человека,
а сама история, ее узел, отчего главными героями Узла
становятся исторические личности, те, которых история,
какие бы они ни были, заурядные или яркие, выдвигает на
авансцену. Вероятно, вначале, следуя вальтер-скоттовской
традиции в ее русском преломлении (Пушкин, затем Тол­
стой), Солженицын предполагал, что ему удастся найти
равновесие между романическими и историческими персона­
жами. Но это ему не удалось. В первом томе «Августа 14-го »
и в двухтомном «Октябре 16-го » главы с вымышленными
героями занимают по крайней мере половину (а то и больше)
повествования. Но уже во втором томе « Августа 14-го » ,
.ззду?..iап.псм посл� � Октября 16-ro ,; , (:ООТношение вымышлен­
ных глав с главами историческими уменьшается (одна на
три), а в «Марте 1 7-го » стремительно падает (одна на
десять), причем эти главы здесь сокращаются в объеме,
иногда до одной странички.
Иной раз кажется, что в « Марте 17-го» Солженицын мог
бы без большого ущерба обойтись вовсе без вымышленных
героев, которые служат лишь композиционным звеном с
предшествующими Узлами. Теперь уже очевидно, что судьба
Колеса определится в последнем, « апрельском » Узле, а
судьба вымышленных лиц в нем оборвется, и мы о том, что
с ними в дальнейшем произойдет, так и не узнаем (разве
что, когда будут опубликованы наброски и заготовки несо­
стоявшихся Узлов).
Исторический роман, в отличие от исторического труда,
идущего по верхам, как правило, покоится на диалектическом
противопоставлении между �ичностями, игравшими видную

297

роль в событиях, и людьми рядовыми, принимавшими в них
участие наравне с сотнями, если не тысячами других: Гри­
нев-Пугачев, Маша-Екатерина, Болконский-Наполеон
и т. д. Первые взяты из истории, вторые обычно созданы
писателями, поскольку история о них памяти не сохранила...
Но в случае Февральской революции обилие материалов,
воспоминаний, дневников, устных рассказов позволило Со­
лженицыну взять из « истории » и частных лиц, вполне
реально существовавших: таковы, к примеру, братья Криво­
шеины, унтер Тимофей Кирпичников, капитаны Клементьев,
Нелидов, Некрасов и десятки других, чьи фамилии автор не
счел нужным переиначить. Впустив толпу реально существо­
вавших «частных» героев, неизбежно за счет вымышленных
персонажей, Солженицын усилил непосредственно историче­
скую достоверность романа.
Следует лишний раз подчеркнуть, что историческая муза
Солженицына, в еще, пожалуй, невиданной мере, озабочена
точностью в передаче не только общего духа истории, но и
малейших деталей: но, как ни странно, в этом и есть удача
солженицынского письма, научная точность (ни на одной
фактической ошибке Солженицына не поймали, сколько ни
пробовали ловить) нисколько не мешает поэтической экспрес­
сии: они гармонично и нераздельно слиты. У Пушкина в
меньшей мере (все же « Капитанская дочка » отделилась от
собственно « Истории Пугачевского бунта » ), у Толстого в
большей поэт придавил историка. У Солженицына впервые
взыскательный художник находится в ладу с наидобросове­
стнейшим историком, причем ведущая роль остается за
художественным заданием. Отчасти это гармоническое соче­
тание добывается тем, что вместо обычного противопостав­
ления исторических и частных лиц мы имеем в «Марте 17-го »
плавный переход одних в другие. Исторические герои в
« Красном колесе » не полубоги (которых нужно снимать с
их пьедестала), а люди, как другие, у которых исторические
функции не вытесняют обыденную жизнь. У вымышленного
Воротынцева, и у вполне реального Гучкова, или у почти
реального Ковынева (писатель Крюков) сходные семейные
проблемы. Да и царь прежде всего семьянин, отчасти ради
семьи и больных детей жертвующий троном и Россией. Даже
у Ленина, поглощенного политикой, то и дело в мыслях
мелькает Инесса Арманд. В этом отношении Солженицын
верен семейно-историческому роману, но задачу решает по-

298

своему: у него все исторические личности имеют свою не
историческую. (хотя и соответствующую реальности) сторону.
И обра;гIJо: в со:Лженицынском историческом понятии участ­
вуют все, каждый на своем месте, но в каком-то смысле на
равной ноге: судьба страны зависит от поведения и ответа
каждого. В этом персоналистическом освещении (нет ничтож­
ных людей, действий, мгновений) вторая особенность « исто­
рической» музы Солженицына.

МЕЛЬПОМЕНА.

персонализм

питает и другую струю Мартовского узла:
его высокий трагический накал. Весь узел и состоит из
противоборства между роком и свободной волей людей,
способных року про'Гивостоять, его задержать, если не
поколебать. Слишком глубоко слился Солженицын с убеж­
дением-опытом, что сопротивление одного может многое,
чтобы предоставить року античную функцию слепой, неумо­
лимой судьбы. В христианизированном понимании рок не
упраздняет свободы людей.
До известной степени февральская революция вспыхнула
на ровном месте, и в этой вспышке было что-то роковое.
Революции могло бы и не быть. Она могла бы и не удаться.
Не будь злополучной «хлебной петлю • , не будь бессильного
министерства, не будь слепотствующих либералов, не знаю­
щих реально власти, не будь в Петрограде бездарного
коменданта, не будь Николай обеспокоен корью детей; или
будь побольше таких « сопротивленцев » , как Кутепов, будь
великий князь Михаил более решительным, или не будь он
обескуражен своими же, сторонниками монархии и т. д.,
и т. д.
На этих « будь » или « не будь» , на этих моментах, когда,
казалось бы, революция могла бы быть остановлена, и
построен весь Узел. Нас, знающих, во что обойдется Рево­
люция, какими бесчисленными Крымами, Курапатами, Колы­
мами обойдется ее «успех » , Солженицын делает свидетелями
тех, еще не решенных, но все решающих событий... У
читателя « Марта » на протяжении трех тысяч страниц не
перестает замирать дух: ему мнится, что все еще возможно,
хотя он и знает, что все уже предопределено. Все участники
творят трагедию: и те, кто раскачивает сознательно или

299

бессознательно Колесо, и те, кто пытается, или кто мог бы
его задержать...
Трагичен весь Узел, но трагичнее всех в нем - царь. На
подступах к • Колесу» Солженицын, видимо, не предполагал
останавливаться подробно на личности Николая П. Царь
вошел в эпопею, начиная со второго тома • Августа » , через
убийство Столыпина, • этюдом о монархе» , оказавшемся � не
на высоте задач, решенных его премьер-министром » . Но как
бы ни был прекрасен � этюд о монархе» , это - образная
глава, почти чистая, ретроспективная история. В �Марте
17-го » царь становится главным действующим (хотя и без­
действенным) лицом, главным исполнителем трагедии и, тем
самым, высшим поэтическим образом. По характеру, по
свойствам своим слабый, нерешительный, царь не должен
был пленить боевого, волевого, смелого автора. Но когда
наступает кенотический час императора, затерянного между
Ставкой и Царским в литерном поезде, добровольно отрека­
ющегося от трона, за что лишается и чести, и славы, и
свободы, тогда Солженицын находит свои самые сгущенные,
самые глубокие, самые интимные краски. И это не случайно.
�Кенозис* , по образу Христа, - � истощание » , �уничиже­
ние * , совлечение с себя всех привилегий, всех превосходств,
возвращающее к сущности и излучающее свет, составляет
основной религиозно-философский пафос творчества Солже­
ницына. Вспомним Матрену, � узкий путь» , вспомним вхож­
дение Володина в тюрьму, верховный час Самсонова, в лесу,
перед самоубийством, или, от противного, нежелание Руса­
нова смириться, подчиниться равенству ракового корпуса
Красной нитью, через все романы Солженицына, проходит
тема � положительного » отречения, приобретения через от­
дачу, заложенная от века в русскую душу почитанием Бориса
и Глеба и так ярко выраженная и у Пушкина (станционный
смотритель), и у Гоголя (Акакий Акакиевич), и у Достоев­
ского (смирение - великая сила), и ближе к нам, у
Ахматовой ( � Все расхищено, предано, продано... Отчего же
нам стало светло? » ). У Солженицына кенозис идет не только
от русской традиции, но и от глубочайшего личного пере­
живания. По существу, кенозис и есть христианская траге­
дия, в которой жертва - всегда искупление и восстановление
в сущем.
•..

300

КАЛЛИОПА
от эпической музы, Каллиопы, отделяет не­
видимая грань. Особенность эпопеи в ее множественно­
сти, расцвечивании, развертывании. Довальтер-скоттовский,
а также и современный роман сводятся к нескольким пер­
сонажам, к одной-двум ситуациям. Эпопея же вбирает в себя
бесконечное число лиц, происшествий, любит вариации на
ту же тему. Уже в « Архипелаге » поражала способность
Солженицына овладевать множественностью: из лw�--шого
о пыта, исторического материала и 226 частных свиде­
тельств - составить стройный трехтомник, пронизанный
единящим видением, но никогда не в ущерб индивидуальным
чертам, частностям. Тот же дар, в еще большей степени,
сказался в « Красном колесе» , и именно в «Марте 1 7-го » .
Изменился ритм повествования, сообразно с лавиной сменя­
ющихся событий, главы стали короче, контрасты между ними
резче. Одно перечисление изображенных или затронутых лиц
заняло бы целую страницу. И каждый персонаж, независимо
от занимаемого им места, единственен и абсолютен. С
каждым автор сродняется, сживается, так что читателю
предоставлена широкая свобода: выбирай себе какого хочешь
героя, за исключением двух-трех лиц, в изображении кото­
рых Солженицын дает волю своей сатирической жилке:
рыхлого, глупого Родзянко, вечно порхающего, эстрадного
Керенского, и вероломного генерала Иванова, пожалуй, и не
полюбишь. Людей дела, пусть они и противники, пусть они
и демонические, Солженицы н уважает. Людей пустого слова
он не щадит.
Ввиду размеров « Марта 17-го » нет возможности дать в
одной статье сколько-нибудь полный отчет об историческом
и художественном его богатстве. На одной, по-видимости,
второстепенной, главе мы позволим себе остановиться в
качестве заключения, так как по ней можно проследить
основные приемы солженицы нской поэтики (работа над ма­
териалом, композиция, соотношение частного с общим), того,
что мы вначале назвали « возведением реальности в степень
художественной достоверности » .
В 292-й главке (всего их в «Марте 1 7-го » 656) шальной
пулей смертельно ранен в автомобиле, в котором он ехал с
Гучковым, « его любимый и верный сподвижник по неудав­
шемуся перевороту » кн. Вяземский. Эпизод взят Солжени-

мельпомену

301

цыным из воспоминаний сестры, граф. Васильчиковой; там
он передан деловито, без излишних подробностей. У Солже­
ницына он превращается в небольшую, многогранную новел­
лу. Случайная смерть, как бы от рево-!'-юции и не от нее.
Частная трагедия вписывается в общую вторжением « бес­
смыслицы» в кажущуюся историческую закономерность (и
тем самым ставит ее под сомнение). « Глупая » смерть издержка уличных волнений - предвещает будущие невин­
ные жертвы. Друг Гучкова умирает, когда � каждым получа­
сом необозримые события утекали во все проломы» . И вдруг
событие не историческое, непредвидимая смерть друга, вы­
ступает на первый план. Творящий революцию Гучков и его
сподвижник неожиданно, по воле рока, оказываются в раз­
ных измерениях:
«Только что они носились вместе, в одной сфере, в кругу
одних мыслей, - но влетел кусочек свинца, и сферы их
стали быстро раздваиваться. У Гучкова, кажется, еще рас­
ширилась и напряглась, в тщетном усилии охватить упуска­
емое по задержке. Он сидел у головы раненого и хмурился.
А у Вяземского сфера действия стала разряжаться, облег­
чаться, стала вытягиваться в какой-то светлеющий эллипсоид,
все менее омраченный заботами этой ночи, все менее запо­
рошенный сором революции. Передний конец эллипсоида в никому не известное будущее, задний - в светлое милое
прошлое » .
Опять кенозис, опять истощание, как всегда при исходе,
сужение жизни до самого главного... И в мысли и в уста
умирающего автор вкладывает воспоминания о родном, об­
разцовом поместье, Лотареве.
Несколько глав из мемуаров Васильчиковой стягива!О'rся
в одну-полторы странички предсмертных мыслей, воспомина­
ний, вздохов, прощание частного лица со своим детством,
прощание и всей России с частью своего прошлого, своей
сути:
« ... Громадные, загадочно одиночные дубы в степи... Цве­
тенье степи желтыми, голубыми цветами .. А канавы розовым
миндалем, белым терном... Красавица речка Байгора. И
крестьяне, крестьяне .. И близкие - и чуждые . . И какого-то
другого языка - и главная живая часть родного простран­
ства ... »
Но воспоминания о передовом поместье не просто идил­
лия, в них вкладываются и таящиеся между барами и
.

.

.

302

народом опасные конфликты: « Столетняя старуха просит
поцеловать руку, и обижается, что не дают: « гордые ста­
ли » ... А в Пятом году в саратовском Аркадаке, на отгуле
косяков, - взбунтовались. /. . ./ »
Новелла о Вяземском, хотя закономерно переплетается,
как мы видели, с другими нитями повествования, но достойна
и самостоятельного существования, так и просится в анто­
логию коротких рассказов. Но таких, не совсем крохоток,
рассказов в четыре-пять страниц в «Марте 17-го » рассыпано
множество (что должно утешить тех, кто просит от Солже­
ницына возврата к малой форме). И в каждой из них, как
и во всем Узле, в частностях и в совокупности, в трагических
(всегда) и в юмористических (редко) ситуациях, в калейдо­
скопе лиц, от императора до безымянного солдата, в вихре
столкновений, взлетов, падени'Й, надежд и разочарований, по
удачному слову де Вогюэ о Тургеневе, мы имеем перед собой
« всю Россию и почти всего человека » ( «Toute la Russie et
beaucoup d'humanite » )
.

ПО ПОВОДУ « ПИСЬМА ИЗ АМЕРИКИ »
rrечатая « Письмо ИЗ Америки» А. Солженицына, мы не
.l .lможем умолчать о том, что ряд суждений, высказанных
в нем, расходятся с точкой зрения редакции « Вестника » .
R

споре !!е пооерхностнс-юрисдикци:оппсr.1, а затраrnваю­

щем коренные и мучительные вопросы Церкви, беспристра­
стными быть мы не можем: экклезиологические установки,
которые определяют наши собственные стремления и наше
отношение к Русской церкви в метрополии - без иллюзий,
но и без осуждения, - являются итогом богословского
подвига лучших умов России, сумевших распознать и пре­
одолеть недуги и пороки синодального строя (смешение
Церкви с государством и с нацией). И напротив, в воззрениях
и утверждениях « зарубежников » , не проделавших этой 60госл9вской работы, мы видим слишком много ошибочного по
существу и рокового на практике.
Наибольшее расхождение между нами и А. Солженицы­
ным в оценке Американской автокефалии*.
*

С м. по этому поводу � Вестник • № 95-96, нашу передовицу и статью
Г. Бенигсена �На путях к автокефалии Америкщ1ской м итрополии * ·

303

А. Солженицын, объезжая Новый свет, правильно почув­
ствовал степень укоренения широких слоев православного
населения на американской почве. Ведь основная масса
славянского населения в США и Канаде была выплеснута не
революцией 1 7-го года, а экономическим маразмом русской,
вернее западно-украинской, деревни в конце XIX столетия.
Это была не политическая, то есть в интенции своей вре­
менная эмиграция, а экономическая, расположившаяся на
постоянное жительство. Малокультурная крестьянская масса
сравнительно быстро потеряла свои национальные особенно­
сти, в частности язык, за исключением одной: веры отцов.
И эту свою национальную особенность она постепенно,
приобретая новую, уже американскую культуру, стала осоз­
навать как независящую от нации и от происхождения, как
самодовлеющую верность Христу и Его Церкви.
Но из своих дорожных впечатлений, даже сочувственно
отнесясь к неизбежной англицизации церковной жизни, А.
Солженицын вывел, как нам кажется, спорные заключения
относительно Американской автокефалии. Дело было не
только в (<каноничности» бывшей митрополии: автономная
de facto, она повисла в воздухе, так как эта автономия не
была ей никем дарована, а самочинно, по необходимости,
ею же провозглашена. Такое положение могло носить лишь
временный характер, тем более, что митрополия была не
единственная ветвь православия в Америке. Но было и
другое, более существенное: та Церковь, что была некогда
едина в своей поместности (при епископе Тихоне, до рево­
люции), раздробилась после второй мировой войны (третья
волна эмиграции, причем многонациональная) на полтора
десятка обособленных юрисдикций. Вокруг рушатся миры,
меняется коренно образ жизни, а православные безнадежно
барахтаются в юрисдикционном раздроблении и националь­
но-политической розни! Как найти выход из этого вопиющего
соблазна? Единственный объединяющий принцип мог быть
только наднациональным, возвратом к изначальной помест­
ности, соответствующей самой природе Церкви, К сожале­
нию, греческая церковь в США, наиболее многочисленная и
финансово могучая (успешная экономическая эмиграция) ,
отказалась возглавить объединяющее движение и н е отозва­
лась на призыв митрополии... Московская же Патриархия
пошла навстречу и, нuttezo не требуя Взамен, даровала
американской (бывшей русской) митрополии автокефалию.

304

К новой церкви примкнули румыны и албанцы. Тогда же
автокефалия обратилась к Украинской церкви с предложе­
нием войти в нее как УкраинС1Сая епархия, но получила отказ
(хотя один из ее епископов - Константин Бугган - выуче­
ник Владимирской семинарии). Вопреки мнению А. Солже­
ницына, мы глубоко убеждены, что именно с течением
Времени все больше будет выявляться историческая необхо­
димость и оправ,11 а нность Американской автокефалии, как
соответствующей воли Божьей о Церкви. И горько пожалеют
те, кто во имя ценностей преходящих не способствовал ее
у:кренлени:ю и развитию.
А. Солженицын осуждает не столько сам факт получения
автокефалии, сколько формы, процесс этого получения. Од­
нако в этом вопросе он располагал не совсем точной
информацией. Соглашение, составленное в США, не было
изменено в Москве и посланный молодой « американский »
епископ якобы подмененного соглашения не подписывал (а
привез в Москву уже подписанное митр. Иринеем). Москов­
ская Патриархия, по соглашению, обязывалась способство­
вать переходу своих малочисленных приходов в автокефалию,
но на практике это обязательство за последние три года не
выполняла. Во избежание недоразумений автокефалия согла­
сует с Москвой лишь переход тех приходов, что раньше
находились в ведении Москвы (причем ни одному приходу,
проголосовавшему присоединение к автокефалии, отказано
не было). Но из этого никак нельзя вывести, что Американ­
ская церковь ведет себя не автокефально. Этот упрек мы
решительно отвергаем и с полной ответственностью свиде­
тельствуем: автокефалия в своих действиях, решениях и
высказываниях ни в чем не ограничивает своей независимо­
сти, а против преследований верующих и инакомыслящих
выступает постоянно и энергично как о т имени всей церкви
на своих соборах, так и в своих изданиях (см. в частности
The Orthodox Church). И, как извест но, к голосу богословов
Американской автокефалии в России на глубине особо при­
слушиваются. А обличать Московскую Патриархию кто
здесь, на свободе и в тепле, вполне имеет право? Ведь сам
А. Солженицын, обращаясь к Зарубежному Собору, сказал,
что « пересеча границу, он утерял право повторить свое
письмо к патриарху Пимену » ...
В противовес Американской церкви и отчасти Парижской
(они совершенно едины, это не разные юрисдикции, а одна
..

305

и та же церковь, но на разной территории и в разных
условиях существования) - А. Солженицын хвалит не­
уклонное сто яние против большевизма Зарубежной цер­
кви. Спору нет: антибольшевистские настроения я вляю1'­
ся как бы отличительным признаком Зарубежной церкви
и окрашивают все ее бытие. Во имя антибольшевизма она
отделила себя от всего православного мира, от вселен­
ской Церкви. Всякий негативизм, но особенно в Церкви ,
несет в себе и роковые последствия . Не в « русской
узости » упрекаем мы Зарубежную церковь, а попросту
в узости, в сужении мирового горизонта до самое себя.
Стояние против советской власти (на расстоянии! увы,
большинство иерархов и клириков Зарубежной церкви,
попав по ту сторону занавеса, не закрепили своего
свидетельства не только мученичеством , но даже твердо­
стью) распространяется и на Московскую Патриархию в
целом (вплоть до возведения на нее кощунственных
обвинений: подпорченная благодать, « крыса в бочке
меда » - по несчастному определению митр. Филарета),
и на всех тех, кто находится в евхаристическом о б щении
с ней... Фактически подвергается остракизму весь право­
славный мир, уж не говоря о б инославных. . . Стояние
против власти оборачивается церковной междоусобицей,
непримиримость ко злу превращается в нетерп имость по
отношению к братьям, твердость - в ожесточение и
озлобление. Тем самым смещается самый стержень Бла­
гой Вести, о снованной на любви . . .
Несколько напоминая старообрядцев, чье заблуждение в
том, что они «никониан » не почитают за христиан, а
никонианскую Церковь считают безблагодатной, руководите­
ли Зарубежной церкви живут в апокалипсическом испуге,
мня только себя самих спасенными, а всех остальных более
или менее вовлеченными в « апостасию» ... Осуждение гло­
бальное всего современного мира ведет к неразумной идеа­
лизации прошлого: царская Россия синодального времени
почитается чуть ли не реализацией Царства Божьего на
земле...
В этом чувстве собственной исключительной правоты
забвение основного закона духовной жизни, о котором с такой
силой напомнил А. Солженицын в « Архипелаге ГУЛаг » :
« На гниющей тюремной соломке ощутил я в себе первое
шевеление добра. Постепенно открылось мне, что линия ,

306

разделяющая добро и зло, проходит не между государствами,
не между классами, не между партиями - она проходит
через каждое человеческое сердце - и черезо все человече­
ские сердца. Линия эта подвижна, она колеблется в нас с
годами. Даже в сердце, объятом злом, она удерживает
маленький плацдарм добра. Даже в наидобрейшем сердце неискорененный уголок зла.
С тех пор я понял правду всех религий мира: они борются
со злом 13 '1ело8е1Се (в каждом человеке). Нельзя изгнать вовсе
зло из мира, но можно в каждом человеке его потеснить » .
Перекладывая всю тяжесть борьбы на внешнее зло, Зару­
бежная церковь заражается (не целиком, разумеется, а в
отдельных суждениях и поступках) от своего врага, для
которого зло - внеположно человеку.
*

*

*

« Национальная узость » все же для Церкви немалая
опасность, поскольку она подчиняет абсолютное относитель­
ному, в крайних случаях «низводя Бога до атрибута народ­
ности » (Достоевский). Этим были грешны поздние славяно­
филы конца XIX века, их ошибку повторяют и московские
нео-славянофилы, для которых Церковь не данное свыше, а
нечто присущее народу.
Кто не разделит скорби Солженицына о том, что забываются
страдания России в общественных молениях ? * Будем наде­
яться, что призыв его будет услышан: Россия и Православная
церковь действительно занимают в мире достаточно ключе­
вую позицию, чтобы молитва о них возносилась всюду,
независимо от степени ассимиляции приходов ... Но неверна,
на наш взгляд, готовность Солженицына поставить крест на
служении эмигрантских церквей России. Нет никаких осно­
ваний отрицать возможность двойного служения: одновре­
менно и новой поместной церкви и церкви-матери. Примеры
церковных деятелей, успешно выполняющих двойную задачу,
* Пражти ка этих молитв переменч ива и целижом зав исит от настоятеля.
Наиб олее широк ие прошения ч итаются в епархии митр . Антония
Б люма. В д в кж:енческом приходе, помимо обычного прошения о
страждущей церкви российской, вста вляется еще прошение об изба в­
лении от уз за ключенн ых прав осла вного и спо ведания и прошение о
возвращении на служение в Россию .

307

достаточно многочисленны. Более того: тут нет никакого
противоречия - служа духовному возрождению России,
служишь и всему миру (как правильно отметил А. Солже­
ницын), но и обратное верно: укрепление православных
церквей на Западе служит и православию в России. Не все,
конечно, могут нести это двойное служение: дары различны,
но только оно будет полным ответом на волю Божью о нас.
И последнее: А. Солженицын считает, что объединяющим
остается только согласное раскаяние за крупнейшие грехи
церковной и государственной истории России. Закономерное
желание преодолеть юрисдикционный спор, легко соскальзы­
вающий на бесплодную перебранку, - духовным действием.
И, действительно, исторические ошибки Церкви не должны
быть забыты. Переоценка « старообрядчества » как духовного
явления была начата � парижскими» богословами, в частно­
сти А. В. Карташовым. Экклезиология о. Сергия Булгакова,
исторические изыскания Г. Федотова в отправной своей точке
были размышлениями над случившейся катастрофой. Эта
работа, мы надеемся, будет продолжена. Но в своем призыве
не преувеличивает ли А. Солженицын возможности зарубеж­
ных церквей, а также степень их разъединенности? Могут
ли части бывшей русской церкви, разбросанные по всему
земному шару, решать и в каком-то смысле предрешать
глубинные вопросы метрополии? Имеют ли они на то пол­
номочия от совокупности Русской церкви, обладают ли
достаточными моральными основаниями и силами?
Нам же представляется, что у Церквей за рубежом более
скромные, хотя и не менее ответственные срочные задачи:
выжить в новых условиях, укорениться на новой почве, не
зачахнув, нести свидетельство о Христе, там, где Бог им
судил быть, не забывая о своей ответственности перед
Россией.
И так ли верно, что нет ничего объединяющего? Ведь и
вера та же, и обряды те же, и если пока пути расходятся,
то разве это препятствует мирному сожительству и евхари­
стическому общению? Ведь каждая юрисдикция или ветвь
имеет свою относительную правду и тем самым право на
существование. Рознь или грех начинаются тогда, когда одна
из ветвей претендует на полную правоту и отъединяется не
только организационно и канонически, но и духовно-сакра­
ментально от других. Острота юрисдикционной вражды дол­
жна с течением времени ослабнуть. И к мирному сосущест-

308

вованию путь, как нам кажется, несложен: сначала бросить
вражду, соревнование, наступление друг на друга, отбирание
приходов, восстановить затем общение*, чтобы, наконец, в
нескором, но все равно неминующем будущем слиться во
единые свободные и крепкие поместные церкви.

О ГАРВАРДС К ОЙ РЕЧИ
А . СОЛЖЕНИЦЫНА

Солженицын

не только писатель, но, как и его великие
предшественники XIX века - Гоголь, Достоевский, Тол­
стой, он одарен еще и пророческим даром, пророческой
харизмой. Что превращает писателя в пророка? Прежде
всего, соотнесенность его слова высшей Ценности, понятой
как безусловное нравственное веление. Но право пророчест­
вовать, данное Богом, надо еще закрепить. Как Достоевский,
Солженицын заплатил за это право годами страданий, а
после выхода из лагеря тем, что целиком отдал себя, свою
жизнь, свое творчество - служению.
Гарвардская речь принадлежит к роду пророческих вы­
ступлений Солженицына. Как пророки Ветхого Завета, хотя
и в несколько ином, более политическом ключе, Солженицын
обращается к своим современникам на Западе с беспощадной
критикой и с призывом измениться, переродиться, чтобы
избежать полного исторического крушения. И в этом биче­
вании западных пороков, сопряженном с призывом вверх,
есть своя пророческая непреложная правда, с которой не
поспоришь. Правда Гарвардской речи не столько в тех или
иных конкретных обличениях, сколько именно в этом экзи­
стенциальном соотношении пророка и реальности. В каком-то
смысле подлинный пророк всегда в целом и в основном прав, даже если в частностях несправедлив. Более того,
пророк, вероятно, всегда отчасти несnраведлив, и тем не
менее, в ином, надмирном плане, прав.
* К сожалению, на предложение Американской автокефалии восстано­
вить евхаристическое общение Синодальная церковь ответила резJtИм
отказом. А Братство преп. Германа Аляскинского (церковная органи­
зация!) кощунственно заявила по поводу этого предложения: •Сам
диавол не мог бы изобрести более лукавого, " невинного • искушения,
так сильно играющего на эмоциях и гуманитарных мотивах • ! (Право­
славная Русь, 1975, 1/14 июня). Поистине, не ведают, что говорят!

309

Безусловно, западные страны не на высоте своего призва­
ния, безусловно, и:м угрожает гибель от внешней грубой
силы, безусловно, им необходимо отрясти засасывающую
тину комфорта, самоуслаждения и обратиться вверх.
И голос Солженицына раздается тем громче, что на
Западе упадок религиозного сознания повлек за собой и
угасание пророческого слова. Пожалуй, последним пророком
на Западе был французский католический писатель Ж. Бер­
нанос, который с неистовством призывал своих современни­
ков очнуться от духовной спячки, пока не поздно. Но голос
Бернаноса редко когда перелетал за пределы Франции.
Солженицын же восстановил пророческое измерение писате­
ля во всемирном масштабе.
*

*
*

Обличая Запад, Солженицын продолжает длинную, пол­
уторавековую традицию русской общественной :мысли. Уве­
ренность, что начала западной философии губительны для
человечества, восходит ко временам французской революции.
Известный масон-мистик Иван Лопухин писал в конце XVIII
столетия: ._Дух ложного свободолюбия сокрушает многие в
Европе страны» , и это изречение Солженицын мог бы
поставить эпиграфом к своей речи. Именно ._ложное свобо­
долюбие» , а не драгоценный дар свободы усматривает он на
Западе. Поразительны совпадения с речью Солженицына в
._ Русских ночах» кн. Одоевского. Уже тогда казалось, что
._запад гибнет» , что в своем ._материальном опьянении» он
эгоистически забывает о главном. ._ Говорят о всеобщей
воле, - пишет Одоевский, - а дело идет о выгоде несколь­
ких купцов или, если угодно, акционерных компаний» . Ср.
солженицынскую критику нефтяных компаний, которые ._ по­
купают изобретение нового вида энергии, чтобы ему не
действовать» . В сходных выражениях обличают Одоевский и
Солженицын западного журналиста, хотя между ними 150
лет сложной и бурной истории. У Одоевского: ._ журналист
на Западе до истощения сил уверяет в своем беспристрастии,
но все его читатели хорошо знают, что во вчерашнем
заседании акционерной компании журналу определено быть
того мнения, а не иного » . У Солженицына: ._у западной
прессы в целом тоже обнаруживается общее направление

310

симпатий (ветер века), общепризнанные доступные границы
суждений, а, может быть, и общекорпоративные интересы... »
В нападках на юридизм, на общество, « ставшее на почву
закона, но не выше » , Солженицын очень близок, вероятно,
сам того не зная, к Ивану Аксакову, писавшему сто лет
назад: « На Западе душа убывает, заменяясь усовершенство­
ванием государственных форм, полицейским благоустройст­
вом; совесть заменяется законом, внутреннее побуждение
регламентами, даже благотворительность превращается в ме­
ханическое дело. Запад потому и развил законность, что
чувствовал в себе недостаток правоты » .
Можно было б ы продолжить эти сопоставления и найти
у Герцена, Леонтьева, Розанова, а затем у Бердяева немало
точек соприкосновения с Гарвардской речью , например, в
отталкивании от демократии как от царства посредственно­
сти, в осуждении западной мягкотелости и т. д. Нам хотелось
только подчеркнуть устойчивость в восприятии, вернее в
неприятии Запада русским духом, русской общественной
мыслью с конца XVIII века вплоть до наших дней.
Однако далекие предшественники Солженицына имели
перед ним одно преимущество: они противопоставляли гни­
ющему (Шевырев), гибнущему (Одоевский) Западу русскую
самобытность, крестьянску ю общину, народ, еще не трону-­
тый неверием, силу религиозного быта и мистических тра­
диций. А что теперь противопоставить Западу?
Запад, может быть, и гниет, может быть, и гибнет, однако
первой пала, пусть отравленная западными ядами, не запад­
ная страна (в солженицынском смысле), а Россия, которая
вплоть до 1905-го, а то и 1917 года, не знала ни «ложного
свободолюбия » , ни избытка свободы, ни избытка правового
сознания. (В еще большей степени это можно сказать о
второй жертве западных ядов, Китае.) В этой невозможности
противопоставить худому Западу нечто реально или потен­
циально лучшее - ахиллесова пята Гарвардской речи. Прав­
да, дважды Солженицын пытается найти в русской реально­
сти признаки превосходства. « Странно, - говорит он, вот на Западе достигнуты наилучшие социальные условия, а преступность несомненно велика и значительно больше,
чем в нищем и беззаконном советском обществе... » Но
соответствует ли эта оценка истине? Если верно, как утвер­
ждаю т все, что в Советской России распространяется по­
вальное пьянство, захватившее и детей, если верно, что

311

повсюду царят взяточничество и коррупция, если ежегодно
выносится несколько сотен смертных приговоров, то можно
ли говорить о том, что преступность в Советской России
значительно меньше, чем на Западе? И почему так стара­
тельно скрываются в СССР точные данные о преступности,
которые позволили бы научно сравнить нравственное состо­
яние разных стран? Наличие преступности при хороших,
даже оптимальных социальных условиях просто свидетельст­
вует о несводимости ее к социальным факторам. Греховность
человека не изгнать достатком, она - духовного свойства,
но вряд ли «духовно опустошенный » человек в советских
государствах менее греховен, менее склонен к преступности.
Или тогда «духовная опустошенность» остается без послед­
ствий?
И еще один как бы несомненный факт превосходства над
Западом отмечает Солженицын: расслабление характеров
здесь и укрепление их на Востоке: « ... сложно и смертно
давящая жизнь выработала характеры более сильные, более
глубокие и интересные, чем благополучно регламентирован­
ная жизнь Запада » . Это несомненно так, когда смотришь на
самого Солженицына, это, быть может, и так в ряде других
случаев, но верно ли это утверждение в обобщенном смысле?
И на десятки сильных характеров сколько приходится сла­
бых, затертых, исковерканных « сложно и смертно давящей
жизнью» . Да, испытания закаляют людей, войны и револю­
ции выдвигают сильные личности (и на Западе тоже), но
ведь нельзя же ради этого желать «смертной жизни » ? И
опять-таки, как при духовной опустошенности вырабатывать­
ся сильным характерам? Получается так: если на Западе
человек слаб, то это в силу царящей там системы, если
человек в России силен, то это вопреки враждебному ему
строю. А что будет с русским человеком, когда Россия, как
мы
все надеемся, пойдет по пути более ровному, более
благополучному?
Не трудно подвергнуть критическим замечаниям еще и
другие пункты Гарвардской речи. Не утопично ли думать,
что социальные отношения между людьми, с одной стороны,
между индивидом и государством, с другой, можно урегули­
ровать иначе, чем через разработанную сеть законов? Как
оградить· человека от собственной его греховности, как
обеспечить его неприкосновенность от всемогущего в наши
дни государства иначе, чем через правовое сознание? Ведь

312

сама Церковь, призванная являть спасенное общество, и та
неизбежно выработала правовые отношения, •каноническое
право * , хотя она, в идеале, знает лишь власть любви и даже
знание возвела в любовь.
И тем не менее наша критика бессильна против основной,
нутряной правды Гарвардской речи. Не анализ западных
слабостей в ней убеждает, а призыв, устремление, пророче­
ский пафос. На таком языке, на таком моральном уровне
сегодня с Западом никто не смеет или не хочет говорить.
• Зачем пророчествует одна только Россия? » - спрашивал
себя Гоголь. И отвечал сам себе: • Затем, что она сильнее
других слышит Божью руку на всем и чует приближение
иного царства » .
Таким русским пророческим духом и является Солжени­
цын. Его критика Запада объясняется тем, что он из тех
редких избранных, которые сильнее других слышат Божью
руку в истории, да и саму историю измеряют мерою иного
царства.

О ДЕМО КРАТИИ И АВТОРИТАРИЗМЕ
(Заметки на nоАЯх 6f11.сmуплепий
А . И. Солжениц'Ына)

за

последние месяцы Александр Солженицын подвергсн
необоснованным нападкам со стороны целого ряда пред­
ставителей третьей эмиграции. Е. Эткинд *, В. Чалидзе**, А.
Синявский***, каждый по-своему, направили свой полемиче­
ский задор на то, чтобы дискредитировать в глазах Запада
того, кого огромное большинство людей считает не только
великим писателем, но и совестью России. Нападки, сведен­
ные к лозунгу-ярлыку ( •Солженицын хочет русского айятол­
лу * ), не вызваны никакими недавними выступлениями самого
Солженицына, в лучшем случае их можно рассматривать как
запоздалый, увы, не отклик, · а окрик на Гарвардскую речь
или на интервью, данное Би-Би-Си к пятилетию со дня
изгнания.
*
**
***

Le Monde, 1979, 11 июня. Die Zeit, 1979, 28 01tт.
Новое pycc1toe слово (Нью-Йор1t).
Синявс1tий А. New York. Review of Books, XXVI, 18, oct. 1979.

313
Казалось, на фоне общемирового кризиса, при усилении
репрессий в СССР, у эмиграции должны были бы быть задачи
более срочные и более насущные, чем охаивание своих же.
Самое прискорбное в этой кампании не столько ее грубость
и необоснованность, сколько нежелание, неспособность вести
общественно-политический спор по существу.
Ясно, что А. Солженицын не обладает непогрешимостью
мнений (он на это и не претендует), яснu, что даже его
единомышленники в главном не во всех частностях согласны
с его высказываниями. Но несогласие, пусть и в главном,
еще не дает права на брань, на клеение позорных ярлыков.
Парадоксально, что к этому недостойному методу прибегают
как раз те, кто рядится в «либеральные» ризы, кто самого
себя причисляет к лагерю всетерпимых демократов.
В своих, теперь уже многочисленных, статьях и речах
Солженицын поставил существенные вопросы с достаточной
систематичностью и ответственностью, чтобы ответом на них
были не окрики и не личные выпады, а свободное обсуждение
Вглубь. В « Вестнике РХД» вот уже более двух лет появляются
главы из будущих У з л о в ,
в которых начинает
вырисовываться политический идеал Солженицына. До сих
пор никто из оппонентов Солженицына не дал себе труда
проанализировать эти политико-общественные этюды, подве­
сти им итог. Уж не будем говорить о том, что автор
« Ракового корпуса » и «Архипелага ГУЛаг» имеет право на
уважение со стороны своих соотечественников, особенно тех,
кто делит с ним горечь изгнания. Не так богата Россия
мировыми авторитетами, чтобы относиться к ним с пренеб­
режением или легкомыслием.
Не перебранки, площадной и дешевой, а спора, вдумчи­
вого и лояльного, заслуживает Солженицын.
Чтобы положить почин этому обсуждению, попытаемся
свести политические высказывания Солженицына к двум
наиболее спорным пунктам:
- Солженицын, несомненно, недолюбливает демократиче­
скую форму правления и для России будущего предпочел бы
власть более сильную, более авторитарную.
- Наряду с недоверием к демократии Солженицын оза­
бочен содержанием. общественно-политического строя и в
связи с этим придает большое значение религиозному воз­
рождению, намечающемуся в России.

314

Прежде всего, надо допустить, во имя либерализма, и
возможность критического подхода к демократической форме
правления. Крупнейший политический мыслитель XIX века,
убежденный либерал и первый теоретик демократии, Алексис
де Токвиль ( 1805-1859)* предупреждал о великих опасно­
стях, в ней таящихся. Демократия не идол,' и даже не идеал,
а факт; не общеобязательная форма правления, а одна из
них, быть может, для настоящего дня и при определенных
условиях наименее худшая.
Во-вторых, следует различать демократию общественную
и демократию политическую. Эти два понятия не тождест­
венны.
Общественная демократия - непреложный факт новейшей
истории, не обязательно связанный с формой правления.
Общество может стать демократическим, в смысле ослабле­
ния или даже исчезновения социальных перегородок между
различными группами или классами, при авторитарном ре­
жиме. Авторитарный режим, в частности монархический все равны перед монархом, - в иных случаях способствует
демократизации общества. Пушкин считал Романовых рево­
люционерами, разумеется, не политическими, а обществен­
ными, и горько на это сетовал. По мнению историка-свиде­
теля Пьера Паскаля, русское дореволюционное общество при
последнем монархе было куда более демократическим, чем
французское общество при третьей республике. Есть основа­
ние думать, что быстрое установление равенства без привыч­
ки пользоваться политической свободой и привело Россию
(как в XVIII веке и Францию) к революции и тирании.
Демократизация общества, в смысле уравнения условий
жизни, неизбежна и необратима. Всеобщее образование,
всеобщая воинская повинность, достижения техники, быстро
становящиеся общедоступными (у каждого машины, радио,
телевизор, завтра - компьютеры), или медицины (возмож­
ность ограничивать деторождаемость) неминуемо ведут к
* Первые две части его капитального труда «De !а democratie en
Amerique • вышли в 1835 г. Успех их был чрезвычаен как во Франции,
так и во всей Европе. После появления двух последних частей в 1840
г. Токниль был избран во французскую Академию. В последние годы
жизни он работал над книгой о французской революции « L'Апсiеп
Regime et !а Revolution � . Посмертно появились его воспоминания.
Книги о демократии и о революции были переведены (даж е дважды)
на русский язык.

315

уравнению образа жизни (это не значит, что достижимо
полнейшее равенство: в современном мире люди побогаче
обладают благами прежних нищих - большим количеством
земли, воздуха, тишины, а кто победнее ютятся в шумных,
безвоздушных и бессолнечных городах). Можно сколько
угодно жалеть, оплакивать демократизацию общества, но
никакая власть, пусть самая мощная, не способна остановить
этот процесс, тем более обратить его вспять. Частные или
групповые протесты молодежи часто коренятся в отказе от
этой принудительной уравниловки, от общеобязательных ус­
ловий и норм жизни. Волнения 1968 года были по сути
антидемократическим движением, и лишь по недоразумению
облекались в лево-политические формы, которые эту демок­
ратизацию только торопят. Но протесты эти обречены зара­
нее, в частных случаях они приводят к выпадению из
общества, к маргинализации, в общественных движениях к прокладыванию дороги тоталитаризму. Более успешную,
хотя для государств и не менее опасную форму протеста
против уравниловки представляет обострение паf»пикуляриз­
мо8, этнических или религиозных. Бретонцы, корсиканцы во
Франции, баски в Испании готовы на убийства ради призна­
ния их права жить отдельно, бь1ть иными. Исступленное
возрождение Ислама в Иране, помимо уродливых конъюнк­
турных черт, питается именно отказом от демократической
европеизации страны, которую насильно и не слишitом умело
проводил шах. Но и оно обречено, ибо идет против истории
и, на самом деле, против тайного желания большинства
самих иранцев.
*

*
*

Демократизация общества породила демократическую
форму правления, которая покоится на формально-равном
участии всех, путем выборов, в управлении страной. Демок­
ратия родилась в Соединенных Штатах, где существует без
примеси и без смены вот уже два столетия. В Европе
демократический строй на протяжении лет сменялся дикта­
турами, подвергался острым кризисам или уживался с ос­
татками старых форм правления (монархией, аристократиче­
скими институтами и т. д.).
Критика Солженицыным демократических форм правления
сводится к трем следующим пунктам: 1. Демократия уязвима,

316

бессильна, особенно перед лицом тоталитаризма. 2. Она
несправедлива и случайна, поскольку заменяет общее согла­
сие законом математического большинства. 3. Она - бессо­
держательна, ибо лишена всякого трансцендентного идеала.
Упрек в бессилии не нов и в значительной мере оправдан.
В истории бывают кризисные моменты, когда требовать
формальной демократии - безрассудно. Вряд ли теперь
кто-нибудь будет спорить, что в феврале или в июне 1917
года России нужна была не демократия, вылившаяся в
керенщину, а проснеще1-тая, твердая военная диктатура.
Нелепо, что союзники, в частности англичане, во время
гражданской войны подчиняли свою помощь требованиям
демократизации правительства адмирала Колчака. В случае
(маловероятном) падения большевистской власти, после 60
лет тирании, вряд ли возможно и даже желательно установ­
ление демократической формы правления. При такой непод­
готовленной смене демократия и впрямь будет бессильна
перед освобожденньи,,;и стихиями.
Но демократическая форма правления, особенно та, что
основана на многопартийной системе, бессильна и сама по
себе. Отсутствие единящей власти, частые смены правитель­
ства, невозможность найти устойчивое большинство привели
четвертую Французскую республику к полнейшему тупику
(неда1tеко от этого состояния находятся современная Италия
и молn,л,ая Пор туrа.л ия), И только вмешательство историче­
ского и прирожденного вождя де Голля (противника, как и
Солженицын, партийной системы) спасло Францию от раз­
ложения. Во французскую демократию была вспрыснута доля
� авторитаризма � , которая, кстати сказать, изначально при­
сутствовала в американской модели.
Власть большинства - основа демократии. Но почему и
в какой мере большинство имеет право навязывать свои
взгляды, свою политику меньшинству? Нет ли опасности, что
большинство останется глухо к нуждам и пожеланиям мень­
шинства? Так ставит вопрос Токвиль, который видит в законе
большинства нечто нечестивое. Есть нечто безобразное в том,
что иной раз вопросы жизненной важности решаются незна­
чительным перевесом голосов. Так, во Франции смертный
приговор Людовику XVI в 1793 году или установление
республики в 1 870 году были проголосованы парламентом
большинством в один голос.

317

Однако несправедливость власти большинства в демокра­
тиях чаще кажущаяся, чем реальная, поскольку эта власть
ограничена и в своем действии и во времени. Чтобы оста­
ваться большинством, власть вынуждена считаться с мень­
шинством, и бывали случаи, когда правая власть исполняла
часть программы левых (обратное встречалось реже). В
любой момент большинство может стать меньшинством и
уступить свое место. Многопартийная система в данном
случае способствует, путем союзов между партиями, мобиль­
ности большинства. А в некоторых демократиях власть
большинства ограничена снизу федерализмом (Германия,
США; в Германии каждая провинция имеет свой парламент
и свое региональное большинство), сверху единоначалием,
либо символическим (безвластный монарх), либо реальным
(президент с полномочиями).
Солженицын высказался в пользу �авторитарной формы
правления » как более эффективной, но нигде не уточнил,
как она должна возникать и в каких формах протекать.
Во избежание недоразумений необходимо четко разграни­
чить авторитаризм и тоталитаризм: между этими двумя
системами лежит бездна. Авторитаризм, как сильная власть,
склонен ограничивать некоторые политические свободы, но,
как правило, все остальные свободы оставляет неприкосно­
венными. Тоталитаризм притязает на 8cezo человека, навя­
зывает ему целостную систему жизни и мыслей, лишает е го ,
в первую очередь, внутренней свободы. Авторитарные формы
правления не только способны, но отчасти призваны смяг­
чаться. Так, диктатура Франко, жесткая и жестокая в первые
годы после гражданской войны, стала постепенно расширять
сферу свобод и без всяких потрясений после смерти вождя
перешла в подготовленную им же конституционную монар­
хию.
Главная проблема авторитаризма заключается в происхож­
дении власти. По природе своей он отрицает или предельно
ограничивает выборное начало и закон большинства. Обык­
новенно он возникает в периоды кризисов. Спасительный или
роковой вождь выдвигается обстоятельствами, гражданской
войной, переворотом... Но кто гарантирует доброкачествен­
ность авторитарного правителя, тем более опасного, что он
обладает большой властью? Греческие полковники, захватив­
шие власть с наилучшими намерениями оздоровить страну,
оказались бездарными правителями... Как наладить контроль

318

авторитарного правителя? Выборным парламентом, способ­
ным его сменить? Но тогда мы возвращаемся к демократи­
ческой системе. Если контроль не влечет за собой санкции,
то его действенность ничтожна. По замыслу авторитарная
власть прочна, несменяема, и в этом ее и заслуга и опас­
ность: как показывает история человечества, власть по при­
роде своей развращает его носителя. Остроумно выразился
Токвиль: всевластие не опасно только Богу, так как только
Его власть совершенно соразмерна Его благости и мудрости
(у людей наоборот, власть разъедает и благость и муд­
рость. . . )
Того же порядка в авторитаризме проблема передачи
власти: монархия - наследственна (но наследственность
мыслима только при монархии как власти сакральной, пол­
ученной свыше), диктатор же, как правило, лишен преемни­
ка, и авторитарная система редко его переживает (Салазар,
Франко).
Итак, мы можем согласиться с Солженицыным в призна­
нии преимуществ (< авторитарного строя » лишь в определен­
ных, кризисных моментах, когда сильная власть призвана
спасти страну от анархии или грозящего ей тоталитаризма.
Авторитаризм был естествен в средние века, при большом
неравенстве между гражданами, когда высшая власть монар­
ха ограничивалась сверху Богом, снизу крепкими сословиями
(в частности, аристократией) и со всех сторон традиционны­
ми правовыми устоями. В наши дни авторитарные системы
щ:пзб ежны в cr·pa.i:iax с отсталым развитием, где образован­
ный класс - меньшинство (смешно требовать от африканских
стран демократий западного типа), а в странах развитых они
желательны лишь в кризисные, переходные моменты. Однако
доля авторитаризма и единоначалия должна присутствовать
и в демократических формах правления, иначе им грозит
гибель от бессилия.
*

*
*

Наиболее существенный упрек Солженицына касается
(< бессодержательности » демократии: здесь бывший капитан
советской армии и поселенец ГУЛага, узнавший демократию
на 55-м году жизни, сходится с аристократом-либералом
Токвилем, посетившем Америку полтораста лет назад 27-лет­
ним юношей...

319

« Странно видеть, - писал Токвиль, - с какой лихора­
дочной ревностью американцы гоняются за благополучием и
как они обеспокоены полуосознанным страхом, что они не
выбрали кратчайший путь к его достижению * .
Эти черты молодой американской демократии распрост­
ранились в ХХ веке на весь западный или озападненный мир.
Равенство ведет к практическому материализму, который « не
развращает души, но размягчает их и бесшумно расслабляет
все пружины * (Токвиль). Солженицын Токвиля, вероятно,
не читал, но его критика расслабленного Запада почти
дословно его повторяет. У Токвиля Солженицын мог бы
почерпнуть еще целый ряд наблюдений о бессодержательно­
сти демократии. Главным ее злом Токвиль считает атомиза­
цию общества: равенство порождает индивидуализм, нет
общего дела, каждый ограничен сферой своего личного
бытия.
Вопрос о « содержании » власти очень не простой. Он
связан с неуклонным процессом секуляризации всей жизни.
И тем не менее, если взглянуть на политическую карту мира,
то нелегко найти вполне секуляризированное государство:
коммунистический тоталитаризм - теократия навыворот,
власть получает свою легитимацию от верности идеологии,
которая преподносится как окончательная и общеобязатель­
ная истина. Абсолют низведен на землю в область разума и
отожествлен с государством-историей. У тоталитаризма воп­
рос « содержания » власти не ставится: она сплошь содержа­
тельна, только содержание ее мнимое, пустое, отчего и
действует оно вхолостую (на 60-м году существования власти
вся культура оказалась вне или противогосударственной).
Наряду с теократиями « мира сего » , олицетворяющими зло,
нарастают теократии мусульманских стран, исполненные фа­
натической ненависти к демократиям, как к продукту запад­
ного христианского мира.
Что демократия христианского происхождения - не под­
лежит сомнению, хотя бы потому, что христианство провоз­
гласило абсолютное равенство всех и каждого перед Богом.
Как политическая форма правления, демократия создана
протестантскими обществами, которые взбунтовались против
папского абсолютизма. Однако понятие авторитета у проте­
стантов только ослаблено, а не упразднено. И в протестан­
тских странах Европы демократии уживаются с монархиче­
ским принципом, связь с религией не расторгнута, наоборот,

320

Церковь продолжает быть неотделенной от государства (в
той мере, в какой сама Церковь демократизировалась). Для
президента Соединенных Штатов Библия - эмблема той
высшей власти, перед которой он ответствен. В католических
или смешанных странах рождение демократии всегда сопро­
вождалось кризисом авторитета: смена империй и республик
во Франции, колебание между диктатурой и анархией в
Испании и Италии, расслабление до предела секуляризиро­
ванной Французской четвертой (да и третьей) республики и
т. д. Правомерен вопрос: жизнеспособно ли вполне секуля­
ризированное, автономное государство? Чтобы не стать бо­
гоборческой или не распасться, не должна ли власть так или
иначе восходить к Богу? (Тот же вопрос ставится и в морали:
до сих пор не доказана возможность построения автономной
этики без связи с высшим источником ценностей.)
Когда Солженицын утверждает, что западная форма де­
мократического правления не подходит России, он в извест­
ной мере прав: � Рядом с каждой религией находится пол­
итическое воззрение (или мнение), которое с ней по сходству
сопряжено » (Токвиль). Выражаясь политически, Православие
менее демократично, чем протестантизм, но и менее автори­
тарно и единодержавно, чем католичество. Православие
выработало в средневековье идеал симфонии между граждан­
ской и духовной властями, которые более или менее успешно
взаимно ограничивались. Рассуждая несколько абстрактно,
Православие склонно к смешению демократических и авто­
ритарных начал. Не случайно Россия имела выборную в
своих истоках монархию: Хомяков всегда гордился �демок­
ратическим » происхождением династии Романовых. Однако
все православные страны по тем или иным причинам потер­
пели историческое крушение (за исключением Греции, кото­
рая выбрала путь обычной секуляризированной демократии
после неудачной попытки монархии и диктатуры).
В гипотезе крушения коммунистической власти насколько
православные народы сохранят своеобразие своей историче­
ской традиции или насколько им ее вернет религиозное
возрождение, сказать трудно...
Мечта Солженицына о русском государственном строе,
отличном от западной демократии, одновременно реальна и
утопична. Демократическая форма правления не подготовле­
на ни историческим прошлым России, где неравенство поло­
жений уравновешивалось соборным началом, ни ее настоя-

321

щим, в котором достигнуто полное равенство в рабстве ...
Переходная военная или технократическая диктатура, веро­
ятно, затянется. Какой выйдет Россия из всех испытаний,
предвидеть невозможно. Навсегда испорченной советской
сивухой? Соборно-православной? Американизированной?
Вернее всего, она будет неорганическим сплавом этих трех
основных компонентов ...
Над содержанием настоящей и будущей России следует
уже сейчас задумываться и работать. Ведь за нее предста­
тельствует вся русская культура от Владимир а Святого до
преподобного Сергия Радонежского, от Рублева до Пушкина,
Достоевского и Ахматовой. Забота Солженицына о том,
какая по сути будет Россия, насущна: без религиозного
наполнения не продержаться ни русской культуре, ни рус­
ской государственности.
Какова бы ни была форма правления, демократия с той
или иной примесью авторитарности или авторитаризм, смяг­
ченный законностью и свободой (идеальной государственной
формы правления нет, в этом убеждении сходятся и Токвил ь
и Солженицын-Варсонофьев), остается над ними незыблемая
правда либерализма как соблюдения основных прав и свобод
человека: свобода передвижения, выбора, мысли, совести. Не
случайно марксизм, не верящий в совесть, назвал эти сво­
боды формальными, сведенными на нет экономическим не­
равенством. Но в свою очередь, чисто формально, включил
их в свои конституции, хотя и не намерен их соблюдать,
так как общеобязательная доктрина исключает свободу вы­
бора.
В свободе личности заложено от Бога самостояние чело­
века. Внутренняя свобода духа всегда « божественного » про­
исхождения. Вне религии нет свободной, неповторимой лич­
ности, нет нации, нет, быть может, и свободного государ­
ства. Политико-общественная задача как власти, так и каж­
дой особи, охранять внутреннюю свободу, возгревать ее и
претворять в личностном творческом усилии для общего
блага и, в конечном итоге, для Царствия Божьего.

ПРИМЕЧАНИЯ

ПЕРЕДОВЫЕ
Прос11а811енш о. А.tlексея Медбедкоба. Впервые опубликовано: Вестник

РСХД {далее: Вестник), 1957, IV, .t'JQ 47.
Историческое собwтие. Впервые опубликовано: Вестник, 1966, III, № 81.

Речь идет об открытом письме (15 дек. 1965 г.), написанном московскими
священниками о. Николаем Эшлиманом и о. Глебом Якуниным Святейшему
патриарху Алексию, копии которого были разосланы всем епископам внутри
страны. Параллельно были направлены заявления на имя председателя
президиума Верховного совета СССР Н. В. Подгорного, председателя совета
министров СССР А. Н. Косыгина, Генерального прокурора СССР Р.
А. Руденко. После этого оба священника были подвергнуты запрещению в
служении.
За рубежом документ впервые опубликован: на русском языке - Русская
жизнь (Сан-Франциско), 1966, №1 6050-6060. Подробнее об изданиях за
рубежом на русском и иностранных языках см. в примечании к статье
Аркадьева «Несколько слов о деле двух московских священников • (Там же,
1970, I-II, №1 95-96, с. 99).
Го11ос верующих русской Церкви. Впервые опубликовано: Вестник, 1966,
IV, N11 82.
В статье упоминаются письма церковной интеллигенции, в частности
-"" ....." " ",._
ип'-".Р�V

....
v•

и

... .... .

':11 ....... . "". " ... """

'-" .1..L&.J l. ПUl.Q.1..1.U.

""
п

.....

v•

г

.... .

а_.""."""""
".LAJ Пll..t:aa,

...

g

_" .... ..... ...
.l.Qn.л'\."-

....."" ...."
. " " ....
ur&'-DПIV

." " _ ... ...."
._ " ..... _.....
IJ..:JD\.. 1-,. 1. .Л.VJ. V

церковного писателя и правозащитника А. Э. Левитина-Краснова «0 поло­
жении русской православной церкви • , адресованное папе Павлу VI и
распространившееся в церковных кругах СССР ( впервые опубликовано:
Russia Chгistiana, Milano, 1970, № 109, р. 63-74).
В открытом письме верующих Кировской епархии Святейшему патриарху
(июнь 1966 г.), впервые звучащем, по слову Н. А. Струве, «голосе верующего
народа • , была нарисована впечатляющая картина « разложения официальной
Церкви, подавленной безбожным и враждебным ей государством.
В письме, которое приводилось после редакционной статьи, особо были
выделены следующие моменты:
1. « Стремление Высшего церковного управления сделать всех епископов
и священников послушным орудием в руках власть имущих атеистов, орудием, направленным на разрушение Церкви, - вот главная вина Высшего
церковного управления * .
2. « Изгнание нищих и бедных из храмо в • .
3 . « Прекращение треб на дому • .
4 . « Массовое закрытие церквей » .
5 . « Удаление детей из Церкви • .
6. « Незаконная реги страция крестин и других треб * .
7. « В Русской православной Церкви нет справедливого церковного суда • .

323
Майские дни 80 Франции. Впервые опубликовано: Вестник, 1968, I-II,
№ 87-88. Имеются в виду студенческие волнения во Франции в мае 1968 г.

Здесь и там. Впервые опубликовано: Вестник, 1969, III, N11 93.
Редакционная статья - отклик на открытое письмо, опубликованное в
№ 89-90. В нем высоко оценивалось значение « Вестника РСХД » : « свобод­
ные русская мысль и религиозное слово, задушенные у себя на родине, не
умерли в изгнании» (с. 1). Отвечая на это письмо, прот. А. Шмеман писал:
« В том же, что доходит до нас от Вас и Ваших единомышленников, мы
снова слышим голос трезвой веры, неумирающей надежды, все побеждающей
любви » (с. 5).
Настоящая статья - продолжение разговора, начатого автором откры­
того письма и А. Шмеманом о целях и задачах журнала в современных
условиях. Цитаты из передовой с « обличительными » целями были исполь-­
зованы в пропагщ1дистской брошюре А. Белова и А. Шилкина « Религия в
идеологической борьбе » (М., 1970).

1970. Впервые опубликовано: Вестник, 1969, IV, № 94.
Подчеркивая, что в советской России год пройдет под знаком юбилея
В. И. Ленина, автор статьи указывает иные, наделенные глубоким духовным
смыслом даты. Исключительно важно, что в юбилейный ленинский год в
связи со 100-летием П. Б. Струве в « Вестнике» появились его воспоминания
« Мои встречи и столкновения с Лениным» (№ 95-97).
КоН'lина патриарха Алексия. Впервые опубликовано: Вестник, 1970,
I-II, № 95-96.
Патриарху Алексию посвящены многие материалы « Вестника» - вплоть
до самого последнего времени: см., аапример, статью о. Сергия Гордуна
« Русская православная Церковь при святейших патриархах Сергии и Алек­
сии» (№1 158).
Рождение но8ой а8токефальной церк8и. Впервые опубликовано: Вестник,
1970, I-II, №1 95-96.
Это собьrrие стало предметом дискуссии, нашедшей отражение на
страницах • Вестника » . См., напI?имер, статью Н.
А. Струве «По поводу письма об Америке» (№1 116), где речь идет о
расхождениях во взглядах автора и А. И. Солженицына в оценке Амери­
канской автокефалии.
В № 95-96 вопросу Американской автокефалии посвящена и статья
прот. Г. Бенигсена «На путях к автокефалии Американской митрополии » .
[Судьба России.] Впервые опубликовано: Вестник, 1970, III, № 97.
Передовая открьmает номер, по определению редактора, посвященный
«духовной судьбе России » . В нем публикуются статьи О. Алтаева «Двойное
сознание интеллигенции и псевдокультура » , В. Горского • Русский мессиа­
низм и новое национальное сознание » , М. Челнова • Как быть? » , А Усти­
нова «Чудо» , материалы к 50-летию со дня смерти Е. Н. Трубецкого, из
литературного наследия О. Мандельштама и др.
Сотый номер. Впервые опубликовано: Вестник, 1970, П, № 100.
Статья открывает юбилейный
сотый со времени возобновления
номер « Вестника » .
В редакционном разделе помещены и другие материалы, связанные с
торжественной датой: обзоры «Краткая история « Вестника РСХД » , « Со­
ветские пропагандисты о « Вестнике » , статьи Н. Зернова « Вестник» с 1925
-·

324
по 1931 год » и прот. А. Киселева ;. Возобновление ;. Вестника » в 1949 году » ,
поздравления с юбилеем. В конце номера приведены результаты анкеты,
касающейся вопросов совершенствования журнала.
Вокруг письма А. Со.11жениц1111ю патриарху Пимену. Впервые опублико­
вано: Вестник, 1972, I, № 103.
В разделе ;. Судьбы России » помещены также отклики на это п ис1,мо о.
А. Шмемана, арх. Иоанна Шаховского, Ф. Карел ина, о. Сергия Желудкова,
выводы которого оспариваются в настоящей статье. Приведен также ответ
А. И. Солженицына о. С. Желудкову: « В дилемме Вы пропустили главный
выход, к которому я и призываю: через личные жертвы зримо перевоспи­
тывать окружающий мир • .
На смерть патриарха Афи11аzора. Впервые опубликовано: Вестник, 1 9 7 2 ,

II--I II, № 104-105.

Еще о Со.11 жениц11те. Впервые опубликовано: Вестник,

1 972, II-J lJ ,

№ 104-105.
Спор о России. Впервые опубликовано: Вестник, 1972, IV, No 106.
О будущем пра8ос.11а8ном Соборе. Впервые опубликовано: Вестник, 1973,

I, № 107.
Архипе.11 аz ГУЛаг. Впервые опубликовано: Вестник, 1973, II-lJl-IV,

№ 108-109-1 10. Разговор об ;.Архипелаге ГУЛаг» и высылке А. И.
Солженицына из СССР б ыл продолжен в № 111. Здесь в разделе ;.Вокруг
Солженицьrnа » помещены статья М. Геллера ;. Возвращение памяти » , письма
в защиту писателя (Е. Барабанова, Б. Шрагина, Л. Копелева, И. Привороц­
кого, Л. Регельсона) и ряд других документов.

Утопия и.11и :мани.1108щина? Ответ на письмо из России. Впервые опуб­
ликовано: Вестник, 1974, I, № 1 1 1.
В предыду щем нuма:р� 6ыло опубл.и:ковано отi<.:рытос

п:ncьmv

редактору

i< Вестника РХД» Н. А.Струве ;. Опыт журнальной утопии (№ 108-109-110,
с. 6-23) , где ;. Вестник» назван ;. важнейшим фактором развития независи­
мой мысли в России » , ;.уже сейчас лучшим журналом на русском языке » .
Однако, по мнению автора письма, недостаток ;. Вестника » в том, что это
;. наполовину богословский журнал » , ему в известной степени недостает
;< актуальных» материалов о социально-политической жизни страны.
Еще о напра8.лении жур1ю.11а .
П- Ш ,

Впервые опубликовано: Вестник, 1974,

№ 112-113.

По по8оду письма А. Со.11женицына Зарубежному Собору. Впервые
опубликовано: Вестник, 1974, II-III , № 112-113.
В номере опубликованы письмо А. Солженицына третьему Собору
Зарубежной русской церкви и ответ tему митрополита Филарета.
�Над.11 ежит быть и разномыс.11иям". » Впервые опубликовано: Вестник,
1974, IV, № 114.
Слова ап. Павла, вынесенные в заглавие передовой, автор считает
ключевыми для номера в целом: здесь собраны различные материалы
дискуссионного характера, в частности статьи прот. К. Фотиева, М. Агур­
ского, Д. Гришина и др.

325
№1

К юби.11ею патриарха Тихона. Впервые опубликовано: Вестник, 1975, 1,

115.
В номере также дана большая подборка материалов к 50-летию со дня
смерти патриарха Тихона. В нее вошли: отрывки из воспоминаний прот.
А. Рождественского, три послания патриарха Тихона (от 19 янв. 1918 г., 8
окт. 1919 г. , 1 июня 1923 г.) , заявление во ВЦИК (от 30 сент. 1924 г.), три
неизданных письма, слово о патриархе Тихоне о. С. Булгакова, воспомина­
ния Е. Бакуниной «0 последних днях патриарха Тихона » . О патриархе
Тихоне см. также в № 103 (с. 1 1 1 ), № 89-90 (с. 10-19) и др.
НобемВская пре:мия :мира А. Сахарову. Впервые опубликовано: Вестник,
1975, II-Ш-IV, № 116.
В « Вестнике» не раз оспаривались те или иные взгляды, позиции
А. Д.Сахарова, но неизменным было признание его гражданского, нравст­
венного подвига.
Единое на потребу. Впервые опубликовано: Вестник, 1976, I, № 117.

Номер посвящен монастырям. В него вошли статьи о. П. Флоренского
«Троице--Сергиева лавра и Россия » , Ф. Уделова « Монастырь и мир » , иер.
Амфилохия Радовича « Византийская « Эйфелева башня�• , или Тайна горы
Афонской » , П. Грибановского « Б. Зайцев о монастырях » , письма Валаам­
ского старца схиигумена Иоанна, материалы о последних днях Оптиной
пустыни (20-е годы), глава из книги Г. Честертона « Святой Франциск
Ассизский * .
К сто.11етию русской Биб.11ии. Впервые опубликовано: Вестник, 1976,

№ 118.

П,

К 750-.11етию со дня смерти Франциска Ассизскоzо. Впервые опублико­
вано: Вестник, 1976, III-IV, №1 119.
В №1 116-119 опубликована также книга Г.Честертона «Святой Фран­
циск Ассизский » .
(О це.11остности xpucmuaнcm8a.] Впервые опубликовано: Вестник, 1977,
I , N2 120.
В начале статьи речь идет об оценке « Вестника » советской прессой, и
конкретно - о книге А. Белова и А. Шилкина «Диверсия без динамита »
(М., 1976), выдержки из которой приведены в конце номера.
Каки:ми средстВа:ми бороться за церковь? Впервые опубликовано: Вест­
ник, 1977, II, № 121.
Ответ на письмо безымянного автора из России и выражение принци­
пиальной позиции журнала по поводу одной из кардинальных проблем
духовной жизни. Собственно письмо - « Богословие, или Опасное суесло­
вие? » публикуется в этом же номере в рубрике « Русская церковь сегодня»
с примечанием: « Редакция печатает эту статью из России в порядке
дискуссии, хотя не разделяет ее излишне полемического тона» (с. 347).
К 6О-.11етию русской реВо.11юции. Впервые опубликовано: Вестник, 1977,
III , № 122. Одновременно в этом номере помещены материалы из рубрики
« 60 лет сопротивления насилию » .

Прос.11а В.11ение святителя Иннокентия. Впервые опубликовано: Вестник,

1977, IV, № 123.

326
БJJюдите, как опасно ходите. Впервые опубликовано: Вестник, 1978, I ,
№2 124.
Ответы на письмо редактора ленинградского самиздатовского журнала
« 37 • Татьяны Горячевой, материалы из которого появлялись в N!2 118, 121,
123. В данном номере журнал представлен достаточно подробно: как в
редакционном вступлении к рубрике « Журнал в журнале » ( «уникален уже
сам факт двухлетней публикации в СССР открыто религиозного свободного
журнала с четко выраженным христианским направлением• ), так и собст­
венно статьями (Т. Горичевой, В. Кривулина, Т. Федорова, Б. Гройса,
А. Каломирова и др.).
Спор о России. Впервые опубликовано: Вестник, 1978, П, N2 125.

По определению Н. А. Струве, авторы номера - участники сборника
« Из-под глыб» , а также их единомышленники. Сюда вошли статьи
о. Дм. Дудка, С. И. Фуделя, И. Дубровского, В. Борисова, И. Шафаревича,
Б. Михайлова и ряд других материалов.
К юби.JJею Льва ToAcmozo. Впервые опубликовано: 1978, III, № 126.

[Эмиграция.] Впервые опубликовано: Вестник, 1978, IV, № 127.

В номере открыт раздел, посвященный проблемам и истории эмиграции.
В рубрике « Из истории эмиграции• опубликована статья М. Геллера
« Первое предостережение * - удар хлыстом. (К истории высылки из
Советского Союза деятелей культуры в 1922 г.) • .
Что такое

№ 129.

�движение ». Впервые опубликовано: Вестник, 1979, III,

В редакционном разделе «Судьбы РСХД>t см. также: А. Шмеман. На
перепутье (доклад, подготовленный к общему съезду РСХД, намечавшемуся
на осень 1979 г.).
К но6ому десятUJJетию.

Впервые опубликовано: Вестник, 1979, IV,

N12 130.
Со.JJжениц1>1Нский комn;�екс. Впервые опубликовано: Вестник, 1980, I-II,
N12 131.
Продолжают тему, заявленную в передовой, статья А. Солженицына
« Чем грозит Западу плохое понимание России» (с. 182) и его письмо Борису
Суварину (с. 217).
К сто.11етию БJJока. Впервые опубликовано: Вестник, 1980, III-IV,
№ 132. В номере также публикуется статья А Паймана «Coda >t (последний

год жизни Блока) • .
Достоевский, По.�ьша и наши дни. Впервые опубликовано: Вестник, 1981,
I, № 133.
К столетию со дня смерти Ф. М. Достоевского в номере также
публикуются статьи: К. Неклюева « Владычествующая идея• , Ч. Милоша
« Достоевский и западное религиозное воображение• , Ю. Иваска « Савлы,
не ставшие Павлами • , Р. Пшибыльского « Победа благодати • .
�Прос11а611ение » мучеников или релиzиоз110-по11итическая ошибка? Впер­
вые опубликовано: Вестник, 1981, II, № 134.
С'!:. также статьи: Н. Алексеева «О канонизации Николая П и его
(;еl\!ЬИ il (№ 136), арх. И. Шаховского « Нужно ли канонизировать Николая

327
П?• (№ 159); подборку материалов « Об обстоятельствах и месте захоро­
нения царской семьи• и передовую « К обретению останков царской семьи •
(№ 157, публикуется в настоящем издании).
К сто.11етию священника Пав.11 а Ф.11оренскоzо. Впервые опубликовано:
Вестник, 1981, III-IV, № 135.
В номере помещены и другие юбилейные материалы: статья Р. Слесин­
ского « Философия культа по учению о. Павла Флоренского * , воспоминания
Л. Жегина, работы о. П. Флоренского ( « Биографические сведен ия • , "Сви­
детели • , « Отстоять Оптину... * ) .
К трехсотитию с о дня сожжения Affffaкyмa ( 1 4 апре.11я 1682). Впервые
опубликовано: Вестник, 1982, I-II, № 136.
См. также в номере: П. Андреев. Протопоп всея земли. Писатель-муче­
ник - мыслитель.

Бессмертная надежда. Впервые опубликовано: Вестник, 1982, III, № 137.

В номере приводятся также материалы, связанные с арестом Зои
Александровны Крахмальниковой - составителя религиозных сборников
« Надежда • .
Христианский и.11и пра6осJJа6Н'Ьlй? Впервые опубликовано: Вестник, 1983,
I, № 138.
Автор апеллирует к ответам на вопросы самиздатской анкеты (см.:
N12 136, с. 233-260, №1 138, с. 215-228):
1. Как Вы оцениваете сегодняшнюю церковную ситуацию?
2. В чем, на Ваш взгляд, заключаются причины сегодняшнего положения
Церкви?
3. Были ли в истории РПЦ (Русской православной Церкви. - Н. П.)
времена, похожие на нынешнее время?
4. Если были, то каким образом РПЦ смогла преодолеть и выстоять во
времена неблагоприятные?
5. Если, на Ваш взгляд, обстановка неблагоприятна, что Вы предлагаете?
6. Какова на сегодня роль мирян в Церкви? Священников? Епископов?
7. Ваш взгляд на будущее Русской православной Церкви?
tСим победиши » (К столетию смерти Маркса). Впервые опубликовано:
Вестник, 1983, II, №1 139.
Два юби.11 ея. Впервые опубликовано: Вестник, 1983, III-IV, №1 140.
Андрей Тарковский на ЗanaiJe. Впервые опубликовано: Вестник, 1984,

ш, № 142.
Беспощадност11. Впервые опубликовано: Вестник, 1984, IV, № 143.

В номере приводятся материалы о преследовании христиан в СССР
(с. 231-233).
tBo Они сомнений ... » Впервые опубликовано:

№! 144.

Вестник, 1985, I-II,

К юби.llею Н. С. Гу:ми.11ева. Впервые опубликовано: Вестник, 1986, I,
№ 146.
В номере также опубликованы воспоминания В. С. Срезневской (из
книги: Гумилев Н. С. Неизданное и несобранное / Сост. проф. М. Баскер
и Ш. Грехем. Париж: ИМКА-Пресс, 1986). В № 144 см. публикацию Ш.

328
Грехема (Гумилев Н. Поэзия Бодлера. Переводы из Бодлера), в №1 147
воспоминания Ю. Ракитина «Две тени. Блок и Гумилев " .
Прабдобоя.зпь. Впервые опубликовано: Вестник, 1986,

На

KU'l1Ce.

Впервые опубликовано: Вестник, 1986, III,

П,

№1 147.

№ 148.

Где же социа.11изм? Впервые опубликовано: Вестник, 1987, I, № 149.
Еще о переменах 8 Со8етском Союзе. Впервые опубликовано: Вестник,
1987,

П, N2

150.

С тяже.1111м
1 'lу8ст8ом. Впервые опубликовано: Вестник, 1987, III, № 151 .

988-1988.

Впервые опубликовано: Вестник, 1988, I,

№ 152.

В юбилейном номере опубликованы также статьи В. 3. «0 том, где и
когда крестился святой князь Владимир и о времени крещения Руси » , прот.
И. Мейендорфа «Патриарх Филофей и Русь " , прот. С. Четверикова « Подъ­
ем духовной :жизни в XVII-XIX вв. " , В. Аксючица « 70 лет Вавилонского
пленения " , сообщение прот. А. Князева «Тысячелетие христианства в
России - международный коллоквиум в университете « Paгis X-Nanterre" ,
а также « Мысли о тысячелетии" - анкета « Вестника " , предложенная ряду
общественных деятелей, священнослужителей, писателей в связи с отмечае­
мой датой:
1. Какие мысли возникают у Вас в связи с тысячелетним юбилеем
крещения Руси?
2. « Русская история не удаласы (В. Вейдле). Можно ли говорить об
удаче христианства в России?
3. В какой мере и в чем русская Церковь ответственна за случившееся
в России?
4. Как, по Вашему мнению, следовало бы отметить юбилей в России, в
эмиграции?
5. Ка�ой !!!'р'Иод русской Церкви Вам наиболее близок, какой святой
или тип святого? Какого еще не явленного святого следовало бы Церкви
предложить всенародному почитанию? Какой писатель, какое литературное
произведение особо пронизаны православным светом?
6. Что бы Вы пожелали России, вступающей во 2-е тысячелетие своего
существования?

Еще о юбw�ее. Впервые опубликовано: Вестник, 1988, П, № 153.

Материалы к 1000-летию крещения Гуси широко публиковались как в
этом номере (статьи А. Бессмертного-Инзимирова « Русская православная
Церковь в год своего 1000-летнего существования » , В. Аксючица « Пра зд­
ники и будни 1000-летнего существования •), так и в ряде других: см. ,
например, № 149, 155.

К 70-.11етию А.11ександра Со.11жениц111на. Впервые опубликовано: Вестник,
1988, ш, № 154.
В номере дана большая подборка материалов к юбилею писателя: статьи
В. Сендерова « К 70-летию А. Солженицына » , Г. Анищенко « Пророк и
отечество • , Ж. Нива « От одной « глыбы» к другой » , Н. Струве «0 «Марте
Семнадцатого • , Ю. Кублановского • Обра з императрицы в i< Красном коле­
се » А. Солженицына " , М. Назарова �Два кредо » , а также радиобеседа о
романе • Раковый корпус • Г. Адамовича, Г. Газданова, Н. Струве, замечания

329
В. Вейдле о Солженицыне, подборка материалов «Солженицын в России • ,
« Александр Солженицын и « Мемориал • .

Межi)у рааостыо и страхом. Впервые опубликовано: Вестник, 1989, I ,

№1 155.

,в тот 'ЮС , как рушатся мирw. . . » Впервые опубликовано: Вестник,
1989, п, № 156.
Большая часть материалов этого номера посвящена столетнему юбилею
А. А. Ахматовой - отсюда ахматовская тема и в передовой, связывающей
это событие с развалом « коммунистИческой сверхдержавы • . В юбилейном
« Вестнике • также опубликованы: малоизвестные стихотворения Ахматовой,
различного рода воспоминания о ней - П. Н. Лукницкого, Ф. Г. Раневской,
Ю. Чапского, С. К. Островской, Н. А. Струве, а также статьи К. В. Мо­
чульского « Поэтическое творчество Анны Ахматовой • , Ю . Кублановского
« 0 « Реквиеме • Анны Ахматовой • , Н. А. Струве « Бог Ахматовой• и анкета
(подробнее о ней см. в примечании к статье Н. А. Струве « Бог Ахматовой • ) .

К прос.1а8.11ению патриарха Тихона. Впервые опубликовано: Вестник,
1989, III, Nsi 157.

О патриархе Тихоне см. также: №№ 89-90, 103,
материалов в связи с 50..летием со дня смерти), 158 и др.

115

(подборка

К обретению останко8 чарской сем11и. Впервые опубликовано: Вестник,
1989, ш, № 157.
В номере также приводится запись встречи писателя Г. Рябова со
студентами Историко-архивного института 20 апр. 1989 г. «Об обстоятель­
ствах и месте захоронения императорской семьи • .

Памяти А. Д . Сахаро6а. Впервые опубликовано: Вестник, 1990, I,
№ 158. Материалы об А. Д. Сахарове см. в № 116, 130 и др.
Цеfжо6ъ 6озрождается. Впервые опубликовано: Вестник, 1990, П, № 159.
Тему передовой продолжают многие материалы номера, в особенности
статья Д. Поспеловского « Русская православная Церковь сегодня и новый
патриарх • .

[Цеfжо8ъ и t.1асностъ.] Впервые опубликовано: Вестник, 1990, III, №! 160.
,EcJIU Господ,,
1991, I, № 161.

не созиждет дома

..•

» Впервые опубликовано: Вестник,

Россия 8оскрес.1а. Впервые опубликовано: Вестник, 1991, I, № 161. В
настоящем издании автор изменил последнюю фразу. В « Вестнике • было:
« Россия - а заодно и связанные с ее судьбой страны - воистину
воскресла •

ПАМЯТИ УШЕДШИХ
Памяти Ф. А. Степуна. Впервые опубликовано: Вестник, 1965, П, № 77.
В номере также опубликованы: некролог (Stuttgarten Nachrichten,
25.2.1965), статьи Ф. А. Степуна «0 будущем возрождении России • , « Нация
и национализм • .

330
На смерть Лх:мато6ой. Впервые опубли1tовано: ВестнИJt, 1966, I-II,
N11 80.
В номере также опубли1tованы: статья В. Вейдле « Умерла Ахматова • ,
выдерЖltИ из писем о похоронах А. А. Ахматовой, слово перед панихидой
в 9-й день после кончины прот. А. Семенова-Тян-Шанскоrо.

№

Памяти К. И. Чуко6скоzо. Впервые опубли1tовано: Вестник, 1969, IV,

94.
В номере также опубликованы: статья К. Чу�tовского •Двенадцать•
А. Бло1tа • , выдерж1tи из его письма, написанного в день смерти А. А. Ах­
матовой, письма к парижс1tим детям.

№

Памяти Франсуа МQfшака. Впервые опубликовано: Вестник, 1970, IП,

97.
В номере также опубликована беседа с Ф. Мориаком со знаменател�ными
словами: • Возрождение веры там (в России. - Н. П. ) • .

ПисатеА11-пра6едпик. Памяти Б . К. Зайце6а. Впервые опубликовано:
Вестник, 1971, IП-IV, № 101-102.
В номере опубликована также статья еп. А. Семенова-Тян-Шанскоrо
• Светлой памяти Б. К. Зайцева • .
Впервые опубликовано : Вестник,
108-109-110.
В номере также опублИJtованы стихи Н. Б. Кишилова.

Памяти

Н. Б . Киuш;�о8а.

П-Ш-IV, №

1973,

Памяти матери Б;�андитн (Обо;�енской). Впервые опубликовано: ВеС'l'­
ник, 1974,

IV,

Nsi 114.

Мат11 Е6iJокия. Впервые опубликовано: Вестник, 1977, IП, № 122.
Памяти архим. Хризостома Блашкевича. Впервые опубликовано: ВеС'l'­
ник, 1981,

№

135.

Т. В. &11чанино6а. Впервые опубликовано: Вестник, 1982, I-П, № 136.

№

Памяти Л. М. Лифаря. Впервые опубликовано: ВестнИJt, 1982, IП,
137.

Петр Kap;io6и'I Паска;�11: памяти 'J'IUmeAя-дpyza. Впервые опубликовано:
Вестник, 1983,

ПI-IV, №

140.

С6ет;�ой памяти друzа: о. Амксандр Шмеман. Впервые опубликовано:
Вестник, 1984, I-П, № 141.
В номере также помещены: последняя проповедь прот. А. Шмемана,
надгробные речи, статьи А. Николаева « Отпевание о. Александра Шмема­
на • , прот. Г. Бенигсена •Пришедшее на запад солнце • , еп. Григория
(Афонского) « Из несказанного слова • , С. Трубецкого •Памяти протопрес­
витера А. Пiмемана • , очерк «Жизненный путь о. Александра Шмемана • ,
проповеди о. А. Шмемана, отрывок из его книги • Об Евхаристии • .
C;io6o н а собрании памяти о . ААександра Шмемана. Впервые опублико­
вано: Вестник, 1987, I, № 149.
Вечер по случаю трехлетия со дня кончины о. Александра Шмемана,
организованный русским студенческим христианским движением, состоялся

331
в Париже 14 дек. 1986 r. Кроме Н. А. Струве, на нем выступили Д.
Поспедовс1tий, прот. А. Князев и К. Андрони1tов.
В номере приводится таJtЖе запись выступдения Д. Поспедовс1tоrо « Отец
Аде1tсандр Шмеман - новый апостод АмериitИ, пастырь, чедове1t• .
Венок npa6efJнuttaм. Впервые опубди1tовано: Вестни1t, 1987, III, № 151.
В статье соединены шесть очер1tов, посвященных И. В. Зандро1t,
О. И. Сдез1tиной, Т. Ф. Кдепининой, о. Серrию (КирИЛАу) Шевичу,
И. А. Кривошеину, Д. М. Панину.
Сестра Иоанна Рейтдинzер. Впервые опубди1tовано: Вестни1t, 1988, III ,
№ 154.
В номере таJtЖе опубди1tованы: выдержки из писе111 с. Иоанны Рейтдинrер
1t московской мододежи, воспоминания о ней Т. Майар. О с. Иоанне
Рейтдинrер см. подборку материадов в № 159: статью Д. Баранова « Памяти
инокини Иоанны •, «Автобиографию • с. И. Рейтдинrер и отрывки из ее
воспоминаний об о. С. Будrа1tове.
Памяти о. А. Меня. Впервые опубди1tовано: Вестни1t, 1990, П, №1 159.
В номере таJtЖе опубдикованы: статья прот. Г. Папроцки «Отец
А. Мень • , письмо о. А. Меня к Н. А. Струве и интервью прот. А. Меня
на едучай ареста. В Nsi 160 приводится переписка еп. Иоанна Шаховского
и о. Адександра Меня.

СТАТЬИ
На цеfжо8ные темы
О соборной природе Церк6и. Впервые опубликовано: Вестни1t,

III-IV, №1 70-71.

1963,

По теме с ней отчасти перемикается статья прот. А. Семенова-Тян­
Шансжоrо « 0 значении епархиадьноrо Совета и соборной жизни Церuи• ,
опубл111tованная в том же номере.
CoJJ06ei§ttиe enuc1'ont11 и дек.11арацus митропо.11ита Сеfпия 1927 zода.
Впервые опубдиковано: Вестни1t, 1988, I, № 152.
В номере помещено таJtЖе « Обращение православных епис1tопов из
Содовецких островов к правительству СССР• .
Вопрос о деиарации митрополита Серrия - один из постоянно обсуж­
даемых в историко-цер1tовных материалах «Вестни1tа • . См., например,
статьи Д. Поспеловс1tоrо «Митроподит Серrий и раскоды справа• (№ 158),
Е. Подищук « Патриарх Серrий и ero демарация: жапитуляция иди 1tомп­
ромисс? • (№ 161) и др.

ЛflmYfJzU'feettaя мoJ1Um6a и .11W1е1Ю б.11аZо-1естие. Впервые опубли1tовано:
Вестни1t, 1989, 111, № 157.
Запись домада, прочитанного в Риме на симпозиуме в честь 1006-детия
1tрещения Руси (ноябрь 1988), устроителями 1toтoporo бЫАИ: Fondatione Cini,
Academia Lincea.
Статья помещена в раздеде « Боrоедовие и философия• в под6ор1tе
материадов о модитве, среди них: отрыво1t из ружописи « Путь отцов• ,
состаменной С. И. Фуделем, статьи арх. Софрония « МQдитва - нес1tон­
чаемое творчество• , В. Костерина « Отец Иустин Попович о модитве • .

332
О неправде Кар1108ацкой юfrucдu"'fUU. Реп.1ика. Впервые опубликовано:
Вестник, 1988, П, Nsi 153.
Реплижа опубликована в связи с письмом в редакцию прот. П. Перекре­
стова и продолжает юрисдижционную полемику, достаточно широко пред­
ставленную на страницах •Вестника • .

На литератуfть1е темы
Русская змшрачuя и Пушкин. Впервые опубликовано: Вестник, 1987,
№1 149.
В номере - большая подборка материалов, посвященных 150-летию со
дня смер-ги А. С. Пушкина. Открывают ее стихи о Пушкине Жуковского,
Бенедиктова, Блока, .Ахматовой. Далее следуют ответы на анкету •Вестни­
ка• ( • продолжает ли Пушкин быть нашиМ современником • , о наиболее
близких сегодня его произведениях, о сущности пушкинского гения) Д.
Бобышева, Н. Горбаневской, Ю. Кублановского, Л. Лосева, Н. Струве,
архиепископа Иоанна, Е. Эткинда; отрывок из статьи В.Розанова «Возврат
к Пушкину• , высказывания о. П. Флоренского о Пушкине, статьи А.
Шмемана «Пушкин - это наше все • , В. Гиппиус •Пушкин и христианство• ,
Г. Анищенко •Самостояние человека • , Д. Дарского « ПИJtовая дама • , В.
Резникова •Дом неожиданностей• (о поэме А. С. Пушкина •Домик в
Коломне•), В. Миклашевского «0 «предсмертной фразе • А. Пушкина •, Н.
Струве • Пушкин и эмиграция• .
Отвечая на вопросы анкеты, Н. А Струве определяет гений Пушкина
как « светло-печальный, тихий, ясный, непостижимый •, подчеркивает, что,
если в 1937-м •усталая от уже почти 20-летнего сидения, разъятая внут­
ренней враждой, эмиграция встрепенулась, ожила, объединилась именем
Пушкина • , то ныне, к сожалению, этого у:же не происходит. И тем не
менее в статье • Русская эмиграция и Пушкин• звучит призыв к такому
объединению - на почве общезначимой, общекультурной, связанной с
именем великого национального поэта.
В Nsi 150 в связи с вышеназванной датой были опублИJtованы статьи В.
Миклашевского • Пушкин и Дантес• и Н. Артамоновой « По поводу статьи
В. Миклашевского• .

О миро8оззрении А . А. Фета: бN.11 11и Фет атеистом? Впервые опубли­
ковано: Вестник, 1983, П, №1 139.
Вокруг этой статьи в журнале развернулась достаточно широкая дис­
куссия: см. статьи Е. Эткинда «0 мировоззрении Фета и культуре полеми­
ки• , Н. Струве «Был ли Фет атеистом• (№ 141), М. Маркова « Шеншин
и Фет• (№ 142), матери Юлиании «Еще о Фете• (№ 144).
TpaZW1ecкoe не8ерие. Впервые опубликовано: Вестник, 1981, III-IV,

№ 135.

Запись дожлада, прочитанного на международной встрече в Мон:жероне
(июнь 1981 г.).
Тема Цветаевой, как и разговор о •трагическом неверии• поэтессы, постоянны для • ВестнИJtа• . См., например, статью В. Аксючица « Поэтиче­
ское богословие Марины Цветаевой• (№1 147), заметку Е. Н. Рейтлингер­
Кист • Была ли Марина Цветаева верующей? • (№1 161).

Т8орческий кризис Ц8етае8ой. Впервые опубликовано: Вестник, 1982, III,
№1 137.

333
Запись доlt)IЗДа, прочитанного на международном симпозиуме в Лозанне.
Полемику по поводу этой статьи между ее автором и В.Лосской см. в
№ 138.

О Пастернаке (OmRem на анкету). Впервые опубликовано: Вестник,
1990, 1, N2 158.
Н. А. Струве ответил на три первых вопроса анкеты, опубликованной
в «Вестнике• в связи со столетним юбилеем Б. Пастернака:
1. Что, п<rВашему, определило футуризм молодого Пастернака?
2. По свидетельству Э. Герштейн, Мандельштам определил «Второе
дыхание• как « советское барокко• . Как Вы понимаете это определение и
согласны ли с ним?
3. Пастернак резко отличал свою раннюю (до 30-х годов) и позднюю
(40-50-е годы) поэтическую манеру, осуждая первую и отдавая предпочте­
ние последней. Какого Пастернака Вы предпочитаете?
На вопросы анкеты также ответили: Ю. Кублановский, О. Николаева,
О. Раевская-Хьюз, Б. Филиппов, Л. Флейmман.
О 1По.11НО'ШЬ1Х стихах». Впервые опубликовано: Вестник, 1990, 11,

№1 159.

Запись доклада, прочитанного на юбилейной конфере�щии, устроенной
Гарвардским университетом в Bellagio (Италия) в мае 1989 г. В английском
переводе напечатан в сборнике Гарвардского университета, посвященном
этой конференции.
Боz Ахмато8ой. Заключительное слово на парижском международном
симпозиуме. Впервые опубликовано: Вестник, 1989, 1 1, Nsi 156.
В номере, посвященном столетию со дня рождения А. А. Ахматовой;
приведена большая подборка материалов (см. примечания к перед<r
вой « В тот час, ка1t рушатся миры •
№ 156). Н. А. Струве ответил
также на вопросы юбилейной анкеты:
1. Какое место в Вашем поэтическом пантеоне занимает Ахматова?
2. Какие стихотворения Вы больше всего любите или считаете лучшими?
3. Какой период творчества Ахматовой Вы предпочитаете и почему?
4. Как бы Вы выразили в нескольких строч1tах ахматовс1tую поэтику?
5. Кто, по-Вашему, из критиков лучше всех написал об Ахматовой?, определив существо ахматовс1tой поэтики 1tак « сращенность слова и глубин­
ных слоев души, сочетание душевной бездонности с гармонией и мерой • ,
« самоочевидность поэтического слова• . Кроме Н . А. Струве, на вопросы
анкеты ответили: Д. Бо6ыmев, И. Бродский, Ю. Кублановский, С. Липкин,
И. Лисянс1tая, Л. Лосев, Ш. МарitИШ, З. Минц, О. Ни1tолаева, С. Страта­
новский, Б. Филиппов.
.••

-

Bcmpnu с nucame.JJJIМU. Ре:мизо6. Бунин. Впервые опубли1tовано: Вестник,
1971, 11, № 100.
Заметки о Бунине написаны 1t 100-летию со дня рождения писателя.
Неза:мnенНЬ1u юби.t�ей. К столетию со дня рождения Евгения Замятина.
Впервые опубли1tовано: Вестни1t, 1984, 1-11, № 141.
В №№ 141-142 опубликованы также неизданные ле1tции Е. Замятина
о художественной прозе, в № 142 - воспоминания Н. И. Гаrен-Торн
о Замятине.
Си:м60.11ика чисе.11 6 ро:мане За:мятина 1М111 ». Впервые опубли1tовано:
Вестни1t, 1986, 11, N2 147.

334
В. Ходасе6ич и В. На6око8. К сто.11етию В. Ф. Ходасе6и'lа. Впервые
опублюtовано: Вестник, 1986, III, №1 148.
Запись доклада, прочитанного на международном симпозиуме о после­
скмволистской ПОЭЗИИ (Париж, июнь 1986).
Творчество Ходасевича - среди постоянНЬII тем « Вестника• . См., на­
пример, статью М . Сикссмита о творчестве писателя, а также подготовлен­
ную км публюtацию •Из литературного наследия В. Ф. Ходасевича •
(№2 130), работы Р. Хьюз •Белый и Ходасевич: к истории отноmений• ,
Г. Васюточккна •Этюды о поэтике Ходасевича • и др.

О Солженицьте
Сп.,лр сб u18zyc:me 'letm11frnaдцamozo». Впервые опубликовано: Вестник,
1972, П-Ш, N11 104-105.
СоАженичьт о Ленине. Впервые опубликовано: Вестник, 1975, II-III-N,

№ 116.

tОктябрf! ШестнаiЩатоzо». Впервые опубликовано: Обозрение, 1985,
ноябрь, № 17.

О tMapme СеNнадцатоzо». Впервые опубликовано: Вестник, 1988, 111,
№ 154.

,
Статья
писателя).

из

юбилейного солженицынского номера журнала (к 70-летию

По по6оду tПш;r,Na

II-111-IV, № 116.

из

Америки». Впервые опубликовано: Вестник, 1975,

Этой теме посвящены многие материалы « Вестника • , в частности,
передовая и статья прот. Г. Бенигсена в № 95-96.

О Гар6ардской речи А. СоАженичьmа. Впервые опубликовано: Вестник,
1978, III, № 126.
Ре-::. ·"'·· И. СоЛАеiiкцына на ассамблее выпускников Гарвардского
университета см. в № 125. В настоящем номере, помимо статьи Струве,
опублюtовано также « предуведомление автора• к Собранию сочинений
А. И. Солженицына.
О деNОКратии и а6торитаризNе. Зtиитки на no.ux А. И. СоJJжени14111на.
Впервые опублюtовано: Вестник, 1979, IV, № 130.
В том же номере см. статьи А. Солженицына « Коммунизм: у всех на
виду - и не понят• , прот. А. Illмемана «На злобу дня. (О Солженицыне
и его обвинителях) • .

С О Д Е Р ЖА Н И Е
Н. Поздняко6а. Узжкй путь немногих

.

•

.

•

.

•

.

.

.

•

.

.

•

.

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

3

ПЕРЕДОВЬШ
Прославление отца Алежсея Медведжова
.. ..... . ... .. .. .. . ... .
Исторкчесжое событие . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Голос верующих Руссжой цержвк
Майсжке дни во Франции
.. .. ... . .. ... .. ..
Здесь к там. ОткАик на omк/J№noe nuct11>IO 8 редакцию �Вестника »
1970 ГОД
Кончина патриарха Алежскя
Рождение новой автожефальной Церuк
:
.
[Судьбы России]
Сотый номер
........ . .. .. . .. .. .... .
Вожруг письма А. Солженицына патриарху Пимену . . . . . . . . . . . . . . . .
На смерть патриарха Афкнаrора
. . ....
Еще о Солженицыне
Спор о России
. .
О будущем всеправославном соборе
«Архипелаг ГУЛаг•
Утопия или Маниловщина? От8ет на m1et>1>10 из России
Еще о направлении журнала
По поводу письма А. Солженицына Зарубежному Собору
« Надлежит быrь к разномыслиям". •
К юбилею патриарха Тихона
Нобелевсш премия мира А. Сахарову
. ... .
Единое на потребу
.... ..... .. ... .. .. .. . ... .
К столетию руссжой Библии
.. . .. ... . ...
К 750-леткю со дня смерти Францксжа Асскзсжоrо
[О целостности христианства]
Каl(КМК средствами бороться за цержовь?
К 60-летию руссжой революции
...
Прославление святителя Инноженткя
.. ..
Блюдите, жаж опасно ходите
Спор о России
К юбилею Льва Толстого
[Эмиграция]
.. . .. ... .. ..
Что тажое Движение?
..... .. .. .. . ... .. ..
К новому десятилетию
..... ..... .. .... ... ... . .. ... . .. ..
• Солженицынсжий жомплежс• . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
•

•

•

•

•

•

.

•

.

.

•

•

•

•

•

•

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

.

.

.

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

•

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

.

•

.

•

.

•

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

•

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

•

.

•

.

.

.

.

.

•

•

•

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

•

•

•

.

.

.

•

•

.

.

.

.

•

.

.

.

•

.

.

•

.

.

•

.

.

.

.

•

.

•

.

.

•

.

.

.

•

•

•

•

•

.

•

•

•

•

•

.

•

.

•

•

•

•

.

•

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

•

•

•

•

.

•

•

.

•

•

•

.

.

.

•

.

•

.

.

.

.

•

.

•

.

•

.

•

.

.

•

•

•

•

•

•

•

.

•

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

•

.

.

•

•

•

.

.

.

•

.

•

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

.

.

.

.

.

.

•

•

.

•

•

•

•

.

•

•

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

•

•

•

•

.

.

•

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

.

.

•

.

•

•

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

.

.

•

•

.

.

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

.

.

•

•

•

•

•

•

.

•

.

.

.

•

•

•

.

•

.

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

•

.

.

.

.

.

•

•

•

•

•

.

.

•

•

.

•

•

.

.

•

.

.

•

.

•

•

•

•

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

•

•

•

•

•

.

.

.

•

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

•

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

.

9
10
13
14
16
20
22
23
25
27
28
30
31
32
33
35
37
41
43
44
46
47
48
50
52
53
55
57
60
61
63
64
66
68
70
72

3.)ь

К столетию Бло1tа
74
Достоевсuй, Польша и наши дни
76
« Прославление• мучени1tов хли религиозн<rполитичесш ошибu?
78
К столетию священни1tа Павла Флоренс1tого
81
К трехсотлетию со дня со.жжения Авва1tума (14 anpeJIЯ 1682 zода)
83
Бессмертная надежда
86
. . . . 88
Христианс1tий или православный?
« Сим победиmи • . К сто.11етию смерти Марк.са
90
Два юбилея . . . :
. . . . . 92
Андрей Тар1tовс1tий на Западе
94
[Беспощадность]
. . . 96
«Во дни сомнений ... "
97
К юбилею Н. С. Гумилева .
99
Правдобоязнь
101
На 1toч1te
103
Где же социализм?
105
Еще о переменах в советс1tой России
107
С тяжелым чувством
111
988-1988
113
Еще о юбилее
115
К 70-летию Але1tсандра Солженицына
117
Между радостью и страхом
118
« В тот час, Italt рушатся миры t
120
121
К прославлению патриарха Тихона
К обретению остан1tов царс1tой семьи
122
Памяти А. Д. Сахарова . . . . . . . . . . , , , , , ,
. .
12-'!
[Возрождение церuи]
125
[Цер1tовь и гласность]
128
« Если Господь не созиж:дет дома •
129
Россия восжресла
131
.

•

•

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

.

.

.

.

•

•

.

•

.

•

.

•

•

•

.

•

•

•

•

•

•

•

.

.

.

.

•

.

•

•

.

•

.

.

•

.

.

.

.

•

•

•

•

•

.

•

•

.

•

•

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

•

•

.

•

•

•

•

.

.

.

•

•

.

•

.

.

.

.

.

•

.

.

•

•

•

•

•

•

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

•

•

•

•

.

•

•

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

•

.

.

.

.

•

.

.

•

•

•

•

.

• •

•

•

•

.

•

•

.

.

.

.

.

•

•

.

.

.

.

.

•

•

•

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

.

.

•

•

•

.

•

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

•

.

.

•

•

•

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

•

.

.

.

•

•

•

.

•

•

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

.

.

•

•

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

•

•

•

•

•

•

.

.

•

•

.

.

.

.

.

•

•

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

•

.

•

.

.

.

.

•

•

•

•

•

.

.

•

•

•..

.

.

•

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

. ·•

.

.

•

•

•

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

•

•

.

.

•

•

•

.

.

•

.

.

.

•

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

•

.

•

•

.

.

•

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

•

•

•

.

•

•

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

••.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

•

•

•

.

•

•

•

•

•

•

.

.

.

•

•

.

.

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

•

.

•

.

.

•

•

.

•

.

.

.

•

.

.

.

.

•

.

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

•

•

•

.

.

.

•

.

•

.

•

.

•

.

.

•

•

,

_

.

_

_

_

•

•

•

.

•

•

•

•

•

•

• •

•

•

•

.

.

.

.

.

.

.

•

...

.

•

.

•

•

.

•

.

.

.

.

.

.

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

_

•

.

.

.

.

•

•

.

•

•

•

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

•

.

•

•

•

•

•

.

.

.

.

.

.

•

.

•

.

.

.

.

•

•

.

•

•

.

•

•

•

.

•

.

•

.

.

.

•

•

.

•

•

•

.

•

.

•

•

.

•

.

.

•

•

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

•

•

.

.

ПАМЯТИ УШЕДШИХ
Памяти Ф. А. Степуна
На смерть Ахматовой
Памяти Корнея Ивановича Чу1tовс1tого
Памяти Франсуа Мориаu
Писатель-праведнИL Пам.нmu Б. К. За�'Ще6а
Памяти Н. Б. Кишилова
Памяти Матери Бландины (06оленс1tой)
Мать Евдожия
Памяти архимандрита Хризостома Блаш1tевича
Т. В. Ельчанинова
.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

.

•

•

•

.

•

•

.

•

•

.

.

•

•

.

•

.

.

.

•

.

.

.

.

•

.

.

•

.

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

•

•

•

•

•

.

•

•

.

.

.

.

.

•

.

•

•

.

.

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

.

.

.

.

.

•

•

•

.

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

•

.

•

•

.

.

.

.

.

.

.

•

•

•

.

.

.

•

•

•

•

.

•

.

.

.

.

.

•

.

•

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

.

•

•

.

•

•

.

•

.

•

•

•

•

•

•

•

.

•

.

.

•

•

•

•

.

.

•

.

•

•

.

•

•

•

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

.

•

,

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

135
136
139
140
142
143
145
146
151
153

337
ПечатИИJt Леонид Михайлович Лифарь
Петр Карлович Пасшь
Отец Александр Шмеман
Слово на собрании памяти отца Александра
Венок праведникам
Сестра Иоанна Рейтлингер
.
Памяти отца Александра Меня
.

.

.

.

.

.

.

•

•

.

.

.

.

•

.

.

•

.

.

•

•

•

.

.

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

.

.

.

•

•

•

•

•

.

•

•

•

•

.

•

•

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

•

•

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

•

.

•

•

•

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

. ·.

.

•

.

.

.

•

•

•

•

.

•

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

•

.

•

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

lП

157
161
164
169
173
176

СТАТЬИ
НА ЦЕРКОВНЫЕ ТЕМЫ

О соборной природе церкви
. . . . . . . . . . . . . . . . . 182
СоловеЦJtИе епископы и демарация митрополита Сергия
188
Аитургичесш молитва и личное благочестие
191
О неправде Карловацкой юрисдИJtции
.
201
.

.

.

.

.

.

.

.

.

НА

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ТЕМЫ

Русская эмиграция и Пушкин
. .. . .
О мировоззрении А. А. Фета: был ли Фет атеистом?
. . . . . . . .
Трагическое неверие
Творческий кризис Цветаевой . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
О Пастернаке
.. . .. .. . .. .
О « Полночных стихах Анны Ахматовой •
Боr Ахматовой
Встречи с писателями
Незамеченный юбилей. К сто.11етию со дня рождети� E6te'НUJI Замятина
Символика чисел в романе Замятина « Мы•
В. Ходасевич и В. Набоков
.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

•

.

.

•

•

.

.

•

•

•

•

•

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

•

•

.

.

.

.

.

•

.

•

.

•

•

.

.

.

•

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

•

.

•

•

.

•

•

.

.

.

.

•

.

.

•

.

.

•

•

.

.

•

•

.

•

•

.

•

•

•

•

.

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

.

•

•

•

•

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

•

О СОЛЖЕНИЦЫНЕ

Спор об «Авrусте четырнадцатого•
СолженицШI о Ленине
« Октябрь шестнадцатого• . . . . . . .
О «Марте семнадцатого•
По поводу «Письма из Америки•
О Гарвардской речи А. Солженицына
О демократии и авторитаризме. Заметки на помх
6Nступ.11ений А. И. СоАжени.чwна
.

ПРИМЕЧАНИЯ

.

•

.

.

. 206
. 211
221
. 228
. 234
235
243
245
252
253
259

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

•

•

•

•

•

•

.

.

•

.

.

.

.

.

•

•

•

•

.

•

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

"

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

.

•

.

•

•

.

.

.

.

.

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

265
279
283
292
302
. . . . . . . 308
.

.

.

.

.

.

.

•

•

•

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

•

.

•

•

.

•

•

.

.

•

.

.

.

•

.

•

.

.

•

.

•

.

•

.

•

•

•

.

•

•

.

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

•

312

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

•

.

.

•

.

.

•

.

.

.

.

.

•

.

322