ЛЕОНИД
Могилевским
ЛЕОНИД
МОГИЛЕВСКИЙ
удьва
идеи
СОВЕТСКИ И
П И САТЕЛЬ
МОСКВА 1964
Р 2
М 74
Леонид Могилевский — автор очерков, печатавших-
ся в различных журналах и выходивших отдельны-
ми изданиями.
В этой книге писатель рассказывает о сложной,
полной драматических событий истории открытия
крупнейшего в мире железорудного бассейна —
знаменитой Курской магнитной аномалии. От выска-
занной почти двести лет назад догадки ученого до
гигантских сегодняшних и еще более грандиозных
завтрашних работ пролег нелегкий путь надежд и
разочарований, побед и поражений, путь напряжен-
ной борьбы, в которую были вовлечены целые
поколения.
В книге показано, как судьба идеи переплелась и
с жизнью всей страны и с отдельными человечески-
ми судьбами. Перед читателем проходят картины
прошлого и настоящего, образы людей, искавших в
свое время решение проблемы Курской магнитной
аномалии, и советских ученых, геологов, рабочих, ин-
женеров.
НА ПОЛЮСЕ
И
что вы в этом Непхаеве нашли интересного?
Самая обыкновенная деревня, — ворчал наш
шофер.
Но мы-то с Гринченко знали: стоит
Непхаево, как начнутся чудеса.
наконец спустились в балку, где прятались
въехать в
Когда
избы, уже смеркалось. Деревня действительно на вид
была самой обыкновенной: с длинной улицей, по обочи-
нам зеленевшей молодой глянцевитой травой, а по-
середине покрытой весенней грязью и изрытой колея-
ми, в которых поблескивала вода; с растрепанными
ветлами, стоявшими над речкой, точно клочья зеле-
новатого тумана; с вечерними запахами дыма и пар-
ного молока.
Шофер остановил машину, и мы пошли по улице.
Миновав несколько дворов, Гринченко сказал:
Ряду действующих лиц этой повести автор дал вымышлен-
ные имена.
3
— Здесь.
Несколько мальчишек мгновенно обступили нас.
— Деда для кино снимать будут,— компетент-
но сообщил один из них.
На крыльце показался старик. Увидев нас, он де-
ловито заметил:
— Погоди, ребята, сейчас новые валенки обую, тог-
да и снимете.
— Да нет, дедушка, мы тебя снимать не будем,
только на скважину поглядим, — сказал Гринченко.
— Ну что ж, глядите. — Дед был явно разочаро-
ван. — Чем глядеть, лучше бы уняли ее, а то, видишь,
вода все бежит да бежит.
В самом деле, в глубине двора из земли с еле слыш-
ным журчанием выбивался ручеек.
Гринченко подвел меня к нему.
— Вот, любуйтесь. Это та самая историческая ре-
ликвия, которую вы жаждали увидеть.
— Шестьдесят лет кряду все бежит, — повторил
старик.
— Как дело было, расскажи приезжему человеку,—
попросил Гринченко.
— Да чего рассказывать? Понаехали какие-то из
города — это еще до японской войны,— с обществом
стали рядиться. Все землю хотели купить, под рудник,
что ли. Потом бурить взялись. С полгода ковыряли, ни-
чего не нашли, с тем и уехали. А трубы, черти окаян-
ные, в земле оставили, вода и течет.
— Какой же такой тут полюс? — скептически ос-
ведомился шофер.
— Говорю тебе, геомагнитный,— ответил Гринчен-
ко.—Если здесь свободно подвесить стрелку компаса,
4
то она, как на северном или южном магнитном полюсе,
своим концом укажет на землю.
Когда мы вернулись к машине, было уже совсем
темно. За деревней, казалось в самом небе, зажглись
необыкновенно крупные, яркие звезды.
— Что это? — удивился я.
— Буровые вышки. Километрах в двух отсюда, на
взгорье. Там одна из наших разведочных партий ра-
ботает, разбуривает Гостищевское месторождение,—
сказал Гринченко.
— И нашли что-нибудь?
— Не что-нибудь, а железную руду. Мощный пласт.
— Всего в двух километрах отсюда?
— Да, всего в двух.— И, обращаясь к шоферу,
прибавил:— Давай в Яковлево.
«СМУТА УМОВ»
1
аль, что прошлое доходит до нас, подоб-
 но немому фильму, только в зрите ль-
ных образах. Все, что осталось от него —
картины, портреты, одежда, дома, —
рассказывает о том, как минувшее выглядело. О том,
как оно звучало, мы можем лишь догадываться: ведь
ни один звук, раздавшийся каких-нибудь сто лет назад,
до нас не дошел. А звучала тогдашняя жизнь конеч-
но же совсем не так, как нынешняя.
Если бы кому-нибудь из нас чудом удалось пере-
нестись в провинциальный город, скажем Курск, конца
прошлого века, он был бы прежде всего поражен да-
вящей тишиной улиц, особенно очутись он на них зи-
мою.
Глубокий снег, точно вата, укутал низенькие дома,
завалил булыжные мостовые, наполовину скрыл за-
боры. Приглушенно звучат голоса прохожих, скрип от-
воряющейся калитки, визг полозьев. Тягучий пере-
6
звон колоколов не нарушает, а лишь подчеркивает ти-
шину.
Впрочем, в середине дня в городе становилось не-
много оживленнее.
«Дамы наши, наскучив ненастною погодою, которая
не однажды заставляла их сидеть взаперти, и дождав-
шись наконец ясных, тихих морозных дней, с трех ча-
сов пополудни гуляли в щегольских санях по Москов-
ской улице. Приятно было смотреть на хорошенькие
лица, разрумяненные нашим русским морозом и гра-
циозно обрисованные шляпками лучших столичных
модисток и здешней m-me Голькер, не уступаю-
щей в выборе фасонов и изяществе отделки ни одной
прославленной петербургской модистке».
Так описывал репортер «Курского листка» картину
зимнего дня на главной улице.
На той же Московской улице в один из таких дней,
6 декабря 1897 года, к двухэтажному каменному дому,
звеня бубенцами, то и дело лихо подъезжали сани, и
толстозадые кучера, картинно расставив локти, осажи-
вали у подъезда лошадей. Из саней, откинув медвежью
полость, выходили господа в шубах и бекешах.
Дом на Московской принадлежал земской управе.
В большом двусветном казенно-унылом зале, где,
как и повсюду в здании управы, царил запах сургуча
и чернил, все было приготовлено к заседанию губерн-
ского земского собрания. «Покоем» — буквой «п» —
были составлены столы, покрытые зеленым сукном;
придвинуты к ним тяжелые дубовые стулья с высоки-
ми спинками; у председательского места, под висевшим
в простенке портретом рыжебородого императора, на
столе стояло «зерцало», помещаемое обычно в присут-
7
ственных местах как символ закона, и серебряный ко-
локольчик.
Гласные уже собрались. Несколько человек окру-
жили мужчину с совершенно голым, блестящим чере-
пом, черными, явно крашеными бровями и такими же
крашеными, по-английски подстриженными усами, рез-
ко выделявшимися на мертвенно белом лице. Это был
новооскольский уездный предводитель дворянства князь
Касаткин-Ростовский.
— Представьте себе, господа,— звучным баритоном
говорил он,— позавчера является ко мне исправник и
докладывает: так, мол, и так, помещик Самурский со-
шел с ума, находится в уездной больнице. Приезжаю
туда, приводят меня к этому Самурскому; стоит он
посреди палаты да вдруг как повалится на пол, как за-
кричит: «Земля меня притягивает!» Я спрашиваю док-
тора: «Это что, падучая?»—«Нет,—отвечает,—навяз-
чивая идея, мания».
— Как же, ваше сиятельство, я его знаю, ведь он
мой сосед,— вставил один из гласных.— Осенью приез-
жал ко мне в имение и все хвастался, что теперь не-
пременно разбогатеет. Вот и разбогател.
Стоявшие вокруг расхохотались.
Случай, о котором говорили гласные, был связан е
недавними событиями, всколыхнувшими всю Курскую
губернию.
Несколько лет назад профессор геофизики Москов-
ского университета Эрнест Егорович Лейст, ведя здесь
наблюдения, установил в ряде пунктов очень большие
величины магнитной силы. Об аномалии этой знали
давно, еще с конца восемнадцатого века; однако опуб-
ликованные Лейстом данные произвели настоящую сен-
8
сацию в ученом мире: в отдельных точках магнитная
сила была втрое больше, чем на магнитных полюсах
земли.
Пока речь шла лишь о научном открытии, никто,
кроме ученых, этими данными не интересовался. Но в
нынешнем, 1897 году Лейст заявил в печати, что при-
чиной аномалии являются крупные залежи железной
руды. С этого момента события приняли иной оборот.
То было время, когда на юге России стремительно
росла металлургия. Как раз в те годы строился и опи-
санный молодым Куприным в «Молохе» енакиевский
завод с его огромными по тогдашней мерке доменными
печами. Железной руды уже начинало не хватать, це-
ны на нее быстро поднимались.
На протяжении всей истории капитализма откры-
тие новых источников обогащения обычно вызывало не-
что похожее на стихийное бедствие. Так случилось и
на сой раз. Заявление Лейста подняло бурю спекуля-
ции и ажиотажа, в Курской губернии разразилась же-
стокая эпидемия «железной лихорадки».
Спекулянты стали скупать земли за бесценок и про-
давать их втридорога, нагло одурачивая неграмотных
крестьян. Дело дошло до того, что уже был назначен
день продажи целого села Красного, близ станции Про-
хоровки. Какие-то подозрительные личности ездили по
пятам за Лейстом и уверяли крестьянские общества,
что в их земле нашли золото и серебро, которые, так и
быть, пусть уж достаются крестьянам, если только они
разрешат добывать у себя железную руду. Помещики
решили, что для них наступил золотой век, вооружи-
лись компасами и пытались, подобно свихнувшемуся
Самурскому, сами искать у себя руду.
9
Вот при каких обстоятельствах в повестке дня оче-
редного губернского земского собрания появился пункт:
«Об исследовании магнитной аномалии в пределах
Курской губернии в связи с вопросом о залежах желез-
ной руды».
Земства всюду в России были целиком отданы в ру-
ки крепостников-помещиков. Курские же помещики да-
же среди своих собратьев из других губерний славились
как самые оголтелые реакционеры. Курская губерния
была своего рода заповедником этих «зубров» — их так
и называли.
По иронии судьбы эти самые «зубры» — Энгель-
гардты, графы Крейцы и Клейнмихели, князья Баря-
тинские и Долгоруковы,— отъявленные ретрограды и
мракобесы, люто ненавидевшие и презиравшие науку,
в тот день собирались принимать у себя ее представи-
теля. Еще на прошлой неделе в местной газете была
напечатана заметка о том, что 6 декабря в заседании
земского собрания примет участие приглашенный зем-
ством профессор Лейст.
Председатель собрания, курский губернский пред-
водитель дворянства, шталмейстер, тайный советник
Дурново — высокий, худой старик с расчесанной надвое
бородой, в мундире, со звездой на голубой муаровой
ленте через плечо — скрипучим голосом, по-петербург-
ски слегка грассируя, пригласил господ гласных занять
места и, положив белые морщинистые руки на зеленое
сукно стола, объявил собрание открытым.
Начали с приведения к присяге двух новых глас-
ных. Новички, оба купцы, были явно смущены необыч-
ной для них обстановкой и, со страхом глядя на стари-
ка со звездой, оробело повторяли вслед за священни-
10
ком, привычно сыпавшим слова присяги: «Обещаю и
клянусь всемогущим богом пред святым его евангели-
ем в том, что хощу и должен его императорскому ве-
личеству, своему истинному и природному всемилости-
вейшему великому государю...»
Никто не заметил, как в зал вошел коренастый че-
ловек средних лет с грубоватым лицом мастерового, в
золотых «докторских» очках с толстыми выпуклыми
стеклами, в наглухо застегнутом сюртуке.
Лейст — это был он — сел у дверей и с любопыт-
ством принялся рассматривать гласных. От них теперь
зависела дальнейшая судьба его исследований: универ-
ситет не мог дать ни копейки.
Несмотря на то, что одни из гласных были в усах
колечком, делавших их похожими на коммивояжеров
или агентов сыскного отделения, другие — в пышных
гусарских усах, третьи — с подстриженными «а-ля Бу-
ланже» бородками, а четвертые — с баками, лица их
были в чем-то удивительно схожи. Делало их схожими
полное отсутствие даже проблеска мысли. В данную же
минуту они выражали еще и крайнюю скуку.
Между тем налаженный механизм заседания дви-
гался своим путем. После присяги председатель огла-
сил письмо отсутствующего гласного: «Имею честь за-
явить Вашему превосходительству, что в собрание при-
быть не могу, ибо боль в ноге не дозволяет мне со всей
ответственностью участвовать в прениях».
Потом обсудили ходатайство Путивльского уездного
земского собрания о выписке на средства губернского
земства микроскопа для больницы. Ходатайство было
отклонено «за ненадобностью столь дорогостоящего
прибора в уезде».
11
Вслед за тем поставлен был внесенный губернским
врачом вопрос о приглашении в уезды санитарных вра-
чей. Один из гласных поднялся с места.
— Прошу вас, Фемистокл Васильевич, —сказал
председатель, и Лейст, вспомнив, что это имя носил
малолетний сын Манилова, с удивлением подумал:
«Оказывается, не только у Гоголя, а и теперь есть еще
Фемистоклы».
— Господа! — утробным басом начал Фемистокл
Васильевич.— У нас в губернии и без того сейчас не
стало прохода от интеллигентов.— Последнее слово он
произнес, ядовито скривив губы, отчего вышло «энтил-
лигентов».— Мужик не знал вашей санитарии и был
здоров как бык, а нынче вы его разбаловать и развра-
тить хотите; скоро, видно, вздумаете в деревнях газо-
вое освещение заводить.
После краткого обмена мнениями собрание поста-
новило: «Приглашение отдельных санитарных врачей
в уезды бесполезно».
Следующим был вопрос Лейста. Но тут опять под-
нялся с места Фемистокл Васильевич и потребовал
слова для внеочередного заявления.
— В номере двадцать втором журнала «Новь», —
сказал он,— помещено сообщение о пишущей машине,
якобы изобретенной кем-то. Между тем мне доподлин-
но известно, что машина эта изобретена бывшим пред-
седателем Старооскольской уездной земской управы.
Поэтому полагаю, что необходимо просить издателя
«Нови» господина Вольфа напечатать опровержение.
— Фемистокл Васильевич, голубчик, побойтесь бо-
га!—умоляюще заскрипел председатель, разводя над сто-
12
лом свои белые морщинистые руки.— Ну какой же он
изобретатель пишущей машины? Ведь нас с вами тот
же Вольф в своем журнале на всю Россию высмеет!
Этот эпизод несколько развеселил гласных, ибо быв-
шего председателя Старооскольской управы — картеж-
ника и пьяницу — все знали слишком хорошо, чтобы
заподозрить его в каком бы то ни было изобретатель-
стве.
Наконец слово предоставили Лейсту.
С того момента, как, еще неделю назад, он получил
приглашение земства, его все время занимал вопрос:
какие найти слова, чтобы заинтересовать своей работой
этих великовозрастных Митрофанушек? Объяснять им,
как важны для России новые месторождения железа?
Вряд ли они поймут это...
— Я не считаю нужным прибегать к научным де-
корациям,—сухо начал Лейст.—Скажу коротко: маг-
нитная аномалия в Курской губернии прославилась на
весь мир: нигде нет ничего подобного. Здесь магнитная
стрелка показывает зачастую не на север и юг, а на
восток и запад. Парижская академия наук не верила
в возможность этого феномена и делегировала дирек-
тора Парижской магнитной обсерватории господина
Муро, который в прошлом году приезжал сюда и под-
твердил наши наблюдения.
Причина данного явления — железо, лежащее в нед-
рах земли; все другие объяснения неосновательны. Ес-
ли даже предположить, что толщина слоя руды равна
всего одной сажени — а она, безусловно, много больше,—
то и тогда вдоль полосы обнаруженной аномалии за-
легает двести двадцать пять миллиардов пудов. На
Тульском заводе я беседовал с директором и приказчи-
13
ками и выяснил, что цена пуда руды — двенадцать ко-
пеек. Из осторожности я беру лишь десять копеек за
пуд — получается, что здесь лежит железа на два-
дцать два с половиной миллиарда рублей.
Гул прошел по рядам гласных: удар попал в цель.
— От вас, господа, требуется теперь лишь одно:
ассигновать сравнительно небольшие средства на буре-
ние двух скважин: одной у деревни Кочетовки, дру-
гой — у деревни Непхаево. В этих двух точках анома-
лия особенно велика. Там мы, безусловно, откроем ру-
ду на глубине не более восьмидесяти пяти саженей.
Эмоции, охватившие собрание при мысли о милли-
ардах, вот-вот готовых свалиться к ногам помещиков,
были столь сильны, что гласные, вскочив со своих мест,
столпились вокруг Лейста и засыпали его вопросами.
— А не будет ли удобнее вместо бура идти в глубь
земли срубом: как бы бур случайно не прошел мимо
рудного слоя? — глубокомысленно спросил Фемистокл
Васильевич.
— Нет, нет,— сдерживая улыбку, отвечал Лейст.—
Будьте спокойны, наукой ожидается такая громад-
ная толща руды, что пройти мимо нее бур никак не
сможет.
После того как возбуждение немного улеглось, пред-
седатель, тщательно выутюжив своими белыми руками
раздвоенную бороду, откашлялся и проскрипел:
— Итак, господа, позвольте резюмировать. Данный
вопрос решается при беспримерной в летописи земст-
ва обстановке. Земство в полном, так сказать, единении
с наукой прилагает все усилия для достижения благо-
родной цели — развития отечественной промышленно-
сти. Предлагаю ходатайство господина Лейста об ассиг-
14
новании средств на бурение удовлетворить, его самого
за труды благодарить, собрание же за поздним време-
нем закрыть.
Когда Лейст вышел из здания управы, Курск уже
спал глубоким сном. Уличные фонари не горели: по
календарю должна была светить луна; но небо заволок-
ло тучами, и в темных улицах лишь смутно белела за-
снеженная мостовая.
Пока извозчик вез Лейста в гостиницу, профессор
глядел на приплюснутые одноэтажные деревянные до-
мики, на неуклюжие купеческие дома-комоды и ду-
мал: «Какая же, однако, здесь глушь!»
Где-то далеко в темноте виднелась цепочка дрожа-
щих огоньков — там был вокзал; еще дальше притаи-
лась совсем уже немыслимая тьма. Не верилось, что
эту глушь когда-нибудь удастся разбудить.
2
«Получены сведения, что в имении графа Клейнми-
хеля, в Обоянском уезде Курской губернии, законче-
ны разведки железной руды. На семистах десятинах—
сто пятьдесят миллионов пудов руды. Весной граф
Клейнмихель строит металлургический завод».
Подобные заметки в ту зиму часто появлялись в га-
зетах. Разумеется, это были утки, сочиняемые со спеку-
лятивными целями: никакие разведки нигде не велись.
Но в Непхаеве, в точке, указанной Лейстом, дейст-
вительно начали бурить скважину. Однажды во вре-
мя бурения рабочий уронил штанговый ключ в трубы,
спущенные в нее. И тут приключилось нечто удиви-
тельное.
Лейст получил телеграмму, извещавшую его об
15
этом, от инженера, который руководил бурением. Лек-
ции в университете уже кончились, шла весенняя эк-
заменационная сессия. Упросив коллегу-профессора
вести вместо него экзамены, Лейст в тот же день вы-
ехал в Курск и назавтра вечером уже стоял у скважи-
ны в Непхаеве.
— Ну-ка, братец,— обратился он к рабочему,—
брось ключ.
Тяжелый ключ полетел в скважину. Но не упал в
трубу, а точно прилип к ее стенке, удерживаемый на-
магнитившей ее силой.
Сомнений как будто не оставалось: предсказание
Лейста сбывается, недалек час, когда на поверхность
поднимут первый образчик руды. Однако миновало еще
несколько месяцев, и уверенность Лейста сменилась
тревогой. Уже пройдено восемьдесят пять саженей, он
утверждал, что именно на этой глубине будет встрече-
на руда, а ее все нет. Сто саженей — руды нет, из сква-
жины только бьет вода. Деньги, отпущенные земством,
кончаются. Еще пятнадцать саженей, и бурение прихо-
дится прекратить. Другая скважина, в Кочетовке, тоже
не дает результатов.
«Железная лихорадка» заканчивается полным кра-
хом. Кто-то идет по миру, кто-то стреляется...
«Опровергнуто было фантастическое утверждение
господина Лейста. Попытка поставить его имя наряду
с именами великих предсказателей не удалась. Смута
умов — вот единственное, чего он добился». Этими сло-
вами заключил горнопромышленник фон Дитмар свой
доклад «Об исследовании бурением Курской магнит-
ной аномалии», прочитанный им на съезде деятелей по
практической геологии и разведочному делу.
ИДЕИ ИМЕЮТ СВОИ СУДЬБЫ
1
огда-то отдел редких книг Публичной биб-
► лиотеки, носящей сейчас имя Ленина, зани-
► Ш мал один из флигелей во дворе старого зда-
ния Румянцевского музея. Маленький чи-
тальный зал, где утвердился запах пыли, кожи и полу-
истлевшей бумаги, весь день был слабо освещен на-
стольными лампами. В зеленоватом сумраке тонули
уходившие под потолок шкафы, сквозь их стеклянные
дверцы золотым тиснением мерцали порыжевшие ко-
решки фолиантов.
Здесь и прежде бывало не много читателей, теперь
же их стало совсем мало: шел тысяча девятьсот во-
семнадцатый год, люди были заняты настоящим и бу-
дущим, а не прошлым, не этими древними кни-
гами.
Среди немногочисленных постоянных посетителей
зала был коренастый старик лет шестидесяти пяти, с
длинной, широкой седой бородой. Особенно приметным
17
его делали глаза: светлые, даже водянистые, они ка-
зались насквозь прозрачными, но в самой глубине их
будто пряталось от посторонних что-то упрямо-сосре-
доточенное. Такие «одержимые» глаза бывают у манья-
ков — и у первооткрывателей.
Сотрудники отдела давно знали старика. Это был
профессор Лейст, тот самый, чье имя в конце прошло-
го века обошло все газеты в связи со знаменитой маг-
нитной аномалией и «железной лихорадкой» в Курской
губернии.
Лейст появлялся всегда вечером. Не по годам пря-
мой, глядя перед собой через толстые выпуклые
стекла очков, он проходил на свое обычное место за
большим круглым столом, что стоял в середине зала,
и, усевшись, принимался раскладывать книги по ка-
кой-то особенной, очевидно годами выработанной си-
стеме.
Часто он брал изданный на латинском языке том,
на титульном листе которого значилось: «Acta Acade-
miae Scientiarum Imperialis Petropolitanae» — «Акты
Императорской Петербургской Академии Наук». Ниже
стояла дата: 1785.
Лейст раскрывал книгу. На плотной, ноздреватой,
похожей на картон бумаге напечатано было сочинение
академика Петра Иноходцева «Наблюдения для опре-
деления географического положения города Курска».
Составляя карты генерального межевания, Иноходцев
определил величины магнитного склонения в Курске и
привел их в своей статье.
Снова и снова перечитывал Лейст статью Иноход-
цева. И всякий раз, дойдя до одного места, раздельно,
18
почти скандируя, шептал длинную латинскую фразу,
начинавшуюся словами: «Quum haec declinatio...»
В переводе на русский фраза гласила: «Так как
это склонение отличается от остальных, какие я в этой
экспедиции и раньше на Волге наблюдал, то можно по-
дозревать соседство залежей железа».
Иногда он отрывался от книги и смотрел в темное
окно. Там, всего в каких-нибудь нескольких метрах от
читального зала, погруженного в полумрак и тишину,
шумела Москва первых месяцев революции.
Наверное, за всю свою долгую жизнь этот город ни-
когда еще не был таким пестрым и противоречивым,
как весной восемнадцатого года.
Только что кончилась война с Германией, Брестским
миром была завоевана короткая передышка. В эти дни
многим казалось, что революция немедленно осуществит
все их упования; мало кто в то время предвидел годы
тяжелой, кровавой борьбы. Надежды, подчас наивные,
мечты о будущем, подчас смутные, переполняли стра-
ну и, сталкиваясь, бурлили на улицах Москвы.
Толпы фронтовиков, в ожидании отправки домой
ведущих на привокзальных площадях нескончаемый
круглосуточный митинг; декадентские поэты в кафе на
Тверской; анархисты в особняках под черными флага-
ми на Воздвиженке и Поварской; люди в кожаных
куртках, мчавшиеся на мотоциклах, — какое было дело
этой Москве до магнитной аномалии и до профессора
Лейста!
Лейст прикрывал рукой глаза, и события, когда-то
волновавшие его, одно за другим выплывали из дале-
ких закоулков памяти. События эти представлялись
19
ему сейчас такими же призрачными, как картины вол-
шебного фонаря, живые и яркие только до тех пор,
пока в фонаре горит лампа. Но вот лампа погасла, и на
месте картин — голая белая стена. Так и теперь, ког-
да, как он думал, труд его сделался никому не нуж-
ным, когда лампа, прежде светло и жарко горевшая в
нем, погасла, нереальными казались все переживания
и волнения прежних лет.
Крах, которым закончилась «железная лихорадка»,
насмешки, посыпавшиеся на «незадачливого прорица-
теля», как окрестили Лейста газеты, полное отсутствие
средств для работы — все это тогда не обескуражило
его.
На исходе века в другом конце Европы произошло
событие, еще больше укрепившее в Лейсте уверенность
в его правоте. В шведской Лапландии, в местности с по-
этическим названием Кирунавара —-«Гора тетеревов»,—
было открыто месторождение очень богатой желез-
ной руды.
Шведский ученый Карлей Гилленшильд открыл Ки-
руну при помощи измерения магнитной силы. Сопо-
ставляя карты магнитной аномалии в Кируне с кар-
тами Курской аномалии, составленными Лейстом, мож-
но было обнаружить поразительное сходство. Но ано-
малия в Курской губернии была много сильнее. К тому
же залежи в Швеции тянулись всего на десять кило-
метров, а Лейст проследил своими съемками две поло-
сы аномалии гораздо большей длины. Поэтому он счи-
тал, что если в Кируне полтора миллиарда тонн руды,
то здесь ее должно быть по крайней мере три-четыре
миллиарда тонн.
Этот сын ремесленника из Ревеля не был избало-
20
ван судьбой. В то время, когда его товарищи по Дерпт-
скому университету — выходцы из богатых семей, —
подражая немецким буршам, дрались на рапирах и
устраивали попойки с жженкой, он бегал по урокам, за-
рабатывая на кусок хлеба и на учение. Может быть,
трудная молодость и воспитала в нем выносливость и
волю к борьбе.
Каждый год весною, едва в Московском универси-
тете заканчивались лекции, Лейст уезжал. Но не на
кавказские или заграничные курорты, как другие про-
фессора; он отправлялся на все лето в Курскую губер-
нию продолжать свои магнитометрические наблюдения.
У него не было денег, чтобы нанять рабочих, — он пе-
реносил тяжелые инструменты на собственных плечах.
Ездил на телеге. Маршрут был неопределенным, воз-
ницам приходилось платить посуточно, и Лейст, чтобы
успеть сделать за день как можно больше, работал от
восхода до заката. Каждый вечер надо было искать се-
бе новое пристанище. Ночевал он обыкновенно в поле
или на полатях в крестьянской избе. Питался всухо-
мятку — молоком, сухарями, ржаным хлебом: Курская
губерния была одной из самых перенаселенных и го-
лодных, в деревнях ничего больше нельзя было до-
стать. Не раз случалось, что не в меру усердные уряд-
ники арестовывали «подозрительного» странника с его
загадочными инструментами и под конвоем отправляли
в уездный город.
Но он все-таки продолжал столь своеобразно прово-
дить свои каникулы еще двадцать лет — вплоть до 1918
года. И сейчас все эти двадцать лет представлялись
ему одним длинным неправдоподобным сном.
zl
2
Уходя из библиотеки, Лейст заглянул в соседний с
читальным залом маленький кабинет ученого храните-
ля отдела редких книг. Здесь царил тот же запах кожи,
пыли и бумаги, стояли такие же высокие шкафы со
старинными фолиантами. Ученый хранитель сидел за
большим бюро красного дерева и рассматривал в лупу
титульный лист какой-то книги.
— Пришел попрощаться с вами,—сказал Лейст.—
На днях уезжаю.
Хранитель положил лупу и взглянул на Лейста.
— Садитесь, Эрнест Егорович. Далеко собрались?
— За границу, лечиться. Очень уж я плох стал.
Наверно, это конец...
— Будет вам, Эрнест Егорович, ведь вы в сравнении
со мною молодой человек, вам еще жить и жигь! —
отвечал хранитель тем искусственно бодрым тоном, ка-
ким обычно разговаривают с больными.
— Удивительно глупо вышло, — тихо продолжал
Лейст.— Кажется, будто прямо к моей судьбе относят-
ся слова Макбета о жизни людей: «Повесть, рассказан-
ная дураком, где много шума и страстей, но смысла
нет». Всего себя отдал я одному делу. В каких усло-
виях приходилось изучать Курскую аномалию, вы знае-
те. Но даже самому себе я не жаловался; наоборот, был
доволен, счастлив... Бывало, начнутся дожди, доро-
ги развезет, шагаешь из деревни в деревню по ко-
лено в грязи. Иной раз мужики за землемера примут,
требуют, чтобы я им землю делил, угрожают. Помню,
в девятьсот шестом году в Белгородском уезде чуть не
убили меня крестьяне: окружили с кольями, кричат:
«Иди в графский лес, нарезай нам участки!» В такой
момент иногда подумаешь: бросить все, добраться сей-
час до станции, махнуть в Москву, а оттуда курьерским
поездом в Карлсбад или в Швейцарию. Спать на мяг-
кой, чистой постели, читать, слушать музыку в парке,
ходить в театр... Но едва нападешь на интересную точ-
ку, все забывается. Остается одно желание — довести
дело до конца, найти железо. И вот теперь, когда жизнь
подходит к концу, оказывается, все это никому не нуж-
но. Просто не нужно. Большевики ведь заняты углуб-
лением революции...
Лейст говорил как бы сам с собою, глядя куда-то
в угол и не ожидая ответа. Временами он умолкал, не-
доуменно пожимал плечами. В кабинете стояла тиши-
на, только медленно, словно тяжело вздыхая, отсчиты-
вал время маятник больших напольных часов, таких
же старых, как и все в этой комнате.
Ученый хранитель долго не отвечал. Потом он осто-
рожно откашлялся и сказал:
— Я профан в данной отрасли знания, Эрнест Его-
рович, мне трудно судить о степени реальности ва-
шей идеи...
— Она не моя, это идея Иноходцева.
— Не в том дело. Вот извольте взглянуть на этот
экслибрис.
И, подвинув к Лейсту лежавшую перед ним раскры-
тую книгу, он навел лупу на верхний правый угол ти-
тульного листа. Лейст, приподнявшись, посмотрел в лу-
пу: отпечатанный синей полустертой краской кораблик
на вздутых ветром парусах бежал по волнам. Под ко-
рабликом извивалась лента, на ней едва заметны были
латинские слова.
23
— «Habent sua fata libelli», — вслух прочел
Лейст и по профессорской привычке тотчас же пере-
вел: — «Книги имеют свою судьбу».
— Именно. Это книга из собрания Нелидова, быв-
шего русского морского атташе во Франции. Видите,
он и экслибрис себе на морской сюжет заказал. У нее и
впрямь сложная судьба. Издана она в Германии в шест-
надцатом веке, первые сто двадцать лет своей жизни
провела под замком, потом тонула, а в восемнадцатом
веке стала причиной дуэли между двумя библиофила-
ми. К нам она попала из национализированного особ-
няка.
— О чем она?
— Как раз о разведчиках железа, только средневе-
ковых, так называемых рабдамантах. В ней излагают-
ся способы обнаружения железной руды в земле при
помощи волшебной лозы. Способы эти были секретом
цеха рабдамантов и строго охраняемой государственной
тайной. Поэтому книга и пролежала под замком боль-
ше ста лет.
— Что же это за секреты? — спросил Лейст, рас-
сеянно перелистывая страницы.
— Да всякая чепуха, вроде того, что отправляться
с лозой на разведку надо в полнолуние, в два часа но-
чи. Но дело не в книге. Просто эта подпись под кораб-
ликом навела меня на мысль... Мне кажется, идеи то-
же имеют свою судьбу. Сколько здесь идей, в этих ин-
кунабулах, альдах, эльзевирах!—Он обвел рукой шка-
фы с книгами.— Верных, глубоких, даже гениальных.
Но в дела превратились лишь те из них, какие нашли
дорогу к людям. Или те, к каким нашли дорогу люди,—
в конечном счете это все равно. А дорога эта длин-
24
нал, извилистая. Очень уж велика сейчас дистанция от
вершин человеческой мысли до миллионов рядовых
людей...
Помолчав, он спросил:
— Между прочим, знаете ли вы, что этот ваш Ино-
ходцев во время одной из своих экспедиций в Поволжье
едва спасся от Пугачева?
— Нет, не знаю, любопытно.
— Весьма. И, если хотите, символично. Его товари-
ща, астронома Ловица, Пугачев схватил и велел пове-
сить «поближе к звездам». Об этом эпизоде и Пушкин
упоминает. Как там ни говорите, нравится нам или не
нравится, но Пугачев —• это народ. Для него Иноходцев
и Ловиц со всей их наукой были страшно далеки, да-
же враждебны. И вы ведь для курских мужичков тоже
были чужим, непонятным: не то землемер, не то чуда-
коватый барин. А нужно ли то, что вы делаете, боль-
шевикам? Большевиков я не знаю. Да и откуда мне их
знать: я книжная тля... Какого-нибудь императора
Максимилиана гораздо лучше себе представляю: у нас
есть книги из его коллекции.
В приоткрытое окно вместе с теплым весенним вет-
ром, шевелившим края шторы, с улицы доносились
голоса, звуки оркестра, где-то треснул винтовочный
выстрел.
— Слышите? Стреляют. А кто в кого? На чьей сто-
роне правда? Честно вам скажу: не знаю. Знаю одно:
если большевики действительно сделают то, что су-
лят, если они проложат этим поволжским и курским
мужичкам прямую дорогу к мысли, ну, тогда будет
такое, что нам с вами и не снилось...
Попрощавшись, Лейст вышел. Старые липы во дво-
25
ре музея, от которых шел свежии и сильный запах
только что распустившихся листьев, тихий Малый Зна-
менский переулок, Знаменка, круто спускающаяся к
Каменному мосту,— все, с давних пор такое знакомое,
было сейчас необычным, странным. Карьером проска-
кал на коне, низко пригнувшись к луке седла, всад-
ник в расстегнутой солдатской шинели. Прошли строем
с винтовками на плече люди в штатском, подпоясан-
ные ремнями, по виду фабричные рабочие. «Когда все
это войдет в русло?» — подумал Лейст.
Через несколько дней Лейст уехал. Перед отъез-
дом он побывал у академика Лазарева и оставил ему
для опубликования в научном журнале рукопись о
Курской магнитной аномалии. Рукопись содержала
лишь общее описание выполненных работ. Весь кон-
кретный материал — данные магнитной съемки и кар-
ты с указанием точек, где она велась,— Лейст увез
с собою, сказав, что берет его для обработки. Тем же
летом он умер в немецком курортном городке Нау-
гейме.
Секретарша доложила народному комиссару тор-
говли и промышленности Красину, что в приемной до-
жидается германский подданный Штейн, который име-
ет сообщить ему нечто чрезвычайно важное.
— Просите,— сказал нарком.
В кабинет вошел человек с холеным розово-пухлым
лицом, одетый тщательно, даже изысканно.
— Глубокоуважаемый господин нарком! — начал
он, щеголяя знанием русского языка.— Вероятно, вы
26
уже осведомлены о... ммм... скучном... ммм... тоскли-
вом... ммм... печальном событии... окончании...
— Вы можете говорить по-немецки,— сказал Кра-
син.
Штейн благодарно осклабился и продолжал по-
немецки:
—- ...о кончине известного русского ученого профес-
сора Лейста.
В ответ Красин наклонил голову.
— Буду краток. В моем распоряжении находятся
все материалы о Курской магнитной аномалии, собран-
ные покойным. Вы можете располагать ими.
— На каких условиях?
— Пустяки! Всего каких-нибудь восемь миллионов
рублей золотом...
Советское правительство не приняло предложения
Штейна: экономическое положение республики было
слишком трудным.
Итак, вслед за смертью Лейста погиб и плод его
многолетнего труда. Заново провести съемку? Легко
сказать! Инструментов нет, за границей купить их
невозможно: блокада. Нет и специалистов по этим ра-
ботам. Да и началась уже гражданская война...
НЕОБЫКНОВЕННАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ
1
ыл поздний вечер, когда мы с Гринченко
JLT подъезжали к деревне Яковлево. За ветровым
стеклом машины видно было только, как уз-
кая, ослепительно белая в лучах фар лента
проселочной дороги стремительно несется под радиа-
тор, а из темноты навстречу выбегают деревья и кусты.
Но вот впереди небо, точно накаляясь снизу, ста-
ло медленно наливаться светом. С каждой минутой
оно накалялось все сильнее, и вдруг весь горизонт
усеялся крупными, яркими звездами, точно такими же,
какие я видел сегодня из Непхаева. Казалось, будто
наступила ночь под Ивана Купала, расцвели десятки
гигантских цветков папоротника и, повиснув в возду-
хе, запылали колдовским огнем, указывая места заго-
воренных кладов.
Потом висевшие на горизонте звезды превратились
в электрические лампочки на вышках. Вышки, уни-
занные от основания до вершины огнями и ярко осве-
щенные внутри, стали попадаться вблизи дороги, а
28
вслед за ними, как при въезде в город, пошли камен-
ные дома. Это и была деревня Яковлево, где находилась
Белгородская железорудная экспедиция.
— Знаете что?—сказал Гринченко. — Чем на ночь
глядя устраиваться в доме приезжих, переночуйте-ка
лучше у меня. Живу я один, места хватит.
Мы остановились у какого-то подъезда, поднялись
на второй этаж и вошли в квартиру.
Пока мой хозяин готовил чай, я рассматривал его
комнату. Она ничем не отличалась от любого холостяц-
кого жилья. Но один предмет заинтересовал меня.
— Что это за прибор стоит у вас на шкафу? —
спросил я.
— Дефлектор де-Колонга.
По лаконичности ответа мне показалось, что Грин-
ченко не склонен распространяться на эту тему. Но,
когда мы сели за стол, он сказал:
— Отчасти из-за этого дефлектора я и сделался
геологом.
— Каким образом?
— Собственно, не из-за него, а из-за одной исто-
рии, связанной с ним. — Он помедлил, словно в нере-
шительности, и внезапно предложил: — Хотите, рас-
скажу?
— Конечно.
— Я родом из Одессы, там и вырос. Понятное де-
ло, мы, ребята, бывало, целыми днями пропадали в
порту. Сидим однажды всей ватагой на берегу. Вдруг
подходит и садится рядом какой-то пожилой человек.
Худой, загорелый, Мы как раз спорили, сколько
миль — не километров, конечно, а миль — вон до того
танкера в открытом море. Человек улыбнулся и сказал:
29
«Напрасно спорите, ребята. Есть простой способ
определять расстояния без приборов».
И объяснил, как это делается.
Оказалось, он бывший моряк да еще военный. Так
мы познакомились с Виталием Витальевичем. Познако-
мились и сдружились. Знаете, дети и старики быстро
находят общий язык.
Как-то Виталий Витальевич позвал меня к себе, с
тех пор я стал часто бывать у него. Жил он один,
в комнате, заставленной разными удивительными ве-
щами. Здесь был и настоящий секстант — предмет, о
котором я столько раз читал, но которого никогда еще
не видел; и судовой хронометр; и старинные подзор-
ные трубы; и чучело диковинной розовой птицы на
длинных ногах. На стенах висели карты, но не обыч-
ные, а какие-то особенные: карты течений, карты вет-
ров, карты звездного неба. И стоял вот этот самый
дефлектор де-Колонга.
Виталий Витальевич прослужил во флоте пятна-
дцать лет, перед революцией был уже капитан-лейте-
нантом, трижды ходил в кругосветное плавание.
О каждой из вещей, стоявших в комнате, он охотно
рассказывал множество всяких интересных историй.
Только однажды, когда я спросил о дефлекторе, он от-
ветил коротко:
«Я, тебе непременно о нем расскажу, но после,
когда старше станешь. Сейчас все равно не поймешь».
Потом началась война, школьников вывезли из го-
рода. Вернулся я в Одессу спустя четыре года, уже
юношей. Пошел к своему моряку: выяснилось, что во
время оккупации он умер и оставил мне этот прибор.
30
К дефлектору была привязана свернутая в трубку
тетрадь.
Говорят, психология человека складывается года-
ми, а всякие там мгновенные прозрения бывают толь-
ко в романах. Не знаю, как с другими, а со мной слу-
чилось именно так — почти внезапно. Хотите верьте,
хотите нет, но, прочитав эту тетрадку, я о многом стал
думать совсем по-иному.
Гринченко замолчал.
Я выждал минуту-другую'и спросил:
— Самого главного-то вы и не рассказали. Что там
было написано?
— Понимаете... это ведь человеческий документ...
Лучшее...
Порывшись в столе, он вынул тетрадь и протянул
ее мне:
— Прочтите сами.
Вот что было там написано.
2
«Это не мемуары. Из долгой моей жизни я выбрал
всего несколько недель. Но они были, наверно, самы-
ми яркими за шестьдесят лет.
С чего же начать? Начну с того дня в Петрограде
в июне 1919 года, когда, вызванный к своему началь-
нику, я шел по пустынным, промерзшим за зиму свод-
чатым коридорам Адмиралтейства. Там помещалось
Главное гидрографическое управление морского мини-
стерства, в котором я служил.
Я был «бывший» во всех смыслах. Бывший дворя-
нин. Бывший капитан-лейтенант. Бывший штурман-
31
ский офицер бывшего Императорского Российского
флота.
Бывшими были и почти все мои родные, близкие,
друзья, товарищи. Бывшим был — по крайней мере
так мне тогда представлялось — и Петроград: пустой,
голодный, темный. Самое же ужасное, бывшей была
для меня и вся Россия — разодранная в клочья, окро-
вавленная, в огне междоусобной войны. «Все рухну-
ло, все погибло»,— думал я тогда.
Новая власть казалась мне порождением того хао-
са, в который была ввергнута моя родина, и поэтому,
кроме чувства отчуждения и вражды, я к ней ничего
не испытывал. Тем не менее я был вынужден служить
ей.
Итак, в тот день я вошел в кабинет начальника.
— Виталий Витальевич, вам предстоит команди-
ровка,— сказал он. — Поедете в Курск. Точнее, в рай-
он юго-восточнее Курска.
Наверно, на моем лице явственно выразилось недо-
умение: что, собственно говоря, мне, моряку, делать
юго-восточнее Курска?
Начальник улыбнулся:
— Океана там, правда, нет, но в данном случае это
не важно.
Потом я узнал кое-что о предстоящей поездке: она
была связана с поисками железной руды. Оказывает-
ся, некий профессор Лейст заснял в Курской губернии
аномалию земного магнетизма, но материалы съемки
каким-то образом попали за границу. Комиссар Кра-
син поставил перед Академией наук вопрос, как заново
сделать съемку. Обратились к известному корабле-
строителю академику Алексею Николаевичу Крылову.
32
Алексей Николаевич порекомендовал применить мор-
ской компас с дефлектором — прибором, изобретенным
начальником магнитной части флота де-Колонгом для
определения аномалии магнетизма на кораблях. Он же
посоветовал командировать на съемку гидрографов и
штурманских офицеров.
Так я неожиданно стал участником научной экспе-
диции.
В день моего отъезда из Петрограда ко мне домой,
на Инженерную, зашел знакомый — Федорович, тоже
морской офицер. Он был бледен, говорил шепотом, по-
минутно оглядывался на дверь.
— Вы слышали? «Красная Горка» и «Серая Ло-
шадь» взяты большевиками. Несчастный Неклюдов!
Неклюдов стоял во главе антисоветского мятежа,
поднятого как раз в .те дни в двух фортах на Фин-
ском заливе. Федорович и я были с ним хорошо зна-
комы.
— В городе творится бог знает что,— продолжал
шептать Федорович.— Чрезвычайка устроила поваль-
ные обыски... Боюсь возвращаться домой. Что вы ду-
маете делать?
— Я сегодня уезжаю.
— Куда?
— В командировку, в Курскую губернию.
— Вам повезло. Говорят, генерал Деникин под-
ходит к Харькову. У вас есть шанс выбраться из Сов-
депии...
Семнадцатого июня в товарном вагоне, который
предоставил нам Красин, мы выехали из Москвы в
Курск.
Три дня ехали до Орла. Ночью в Орле нас разбу-
33
дили лязганье буферов и толчки. Откатив дверь, мы
обнаружили, что вагон одиноко стоит на запасном пу-
ти. Наш начальник пошел к коменданту объясняться,
я отправился с ним.
Комендант, долговязый усатый мужчина, охрипшим
голосом кричал в микрофон селектора:
— Поныри! Дежурный Понырей! Ты на кого рабо-
таешь? Нет, ты скажи, на кого работаешь, гад?
Потом он повернул к нам свое рыжеусое, изрытое
оспенными рябинками лицо с красными, набрякшими
от бессонницы веками и отрывисто спросил:
— Чего надо?
На просьбу прицепить вагон к какому-нибудь поез-
ду на Курск комендант что есть силы стукнул кула-
ком по столу и оглушительно рявкнул:
— Никакого подобного! Курск забит воинскими
составами. Беляки в Харькове, понятно?
Однако от нашего начальника не так-то легко было
отделаться. Он настаивал, требовал, связывался с Моск-
вой по «юзу». Долго комендант никак не мог взять
в толк, что мы собираемся делать в прифронтовой
полосе и зачем это сейчас нужно. Но, едва поняв, сра-
зу притих и медленно сказал:
— Землю, значит, придумали оборудовать, чтобы
народу польза была... Это правильно. Как отобьемся,
до всего дойдем. А не боитесь? — Он усмехнулся.— Их
благородиям в лапы попадетесь — не помилуют.
И приказал прицепить наш вагон.
Кое-как доехали мы по железной дороге до Щиг-
ров. Затем, наняв подводы, добрались до деревни Ов-
сянниково и поселились в отведенной нам бывшей
экономии помещика Сверчевского.
34
Осложнения начались сразу же. Нужны были ра-
бочие, но почти все мужчины в окрестных деревнях
были мобилизованы. Нельзя было достать и лошадей.
На третий день вечером, возвращаясь с поля, мы
увидели у ворот экономии толпу крестьян. Заметив
нас, толпа заволновалась, нам преградили дорогу.
— В чем дело, друзья? — спросил кто-то из нас.
— Друзья твои в лесу бегают! — крикнули из
толпы.
Древний старик подошел и устремил на нас тяже-
лый взгляд светло-голубых слезящихся глаз. Его ко-
ричневые с набухшими венами руки опирались на
клюку.
— В чем дело?—повторил он.— А в том, что нет
нашего согласия. Ворочайтесь, отколь приехали. Ишь,
обрадовались: енерал идет.
— Проваливайте, покуда целы! — подхватила
толпа.
— В ящиках у вас что? — строго спросил старик.
— Инструменты.
— Знаем, какой струмент! — истерически закрича-
ла баба с ребенком на руках.— Пулеметы привезли,
стрелять в нас!
— А столбы зачем в поле ставите? Для немца,
чтобы на шарах прилетел? Врешь, нас на кривой не
объедешь, мы теперь все ученые! — раздавались го-
лоса.
Крестьяне приняли нас за отряд, прибывший для
восстановления власти помещиков. Пришлось созывать
сход, начальник прочел лекцию о нашей работе, разъ-
яснял, уговаривал. В конце концов крестьяне, кажет-
ся, поверили нам и успокоились.
35
Впрочем, злоключения наши только начинались.
Чуть ли не каждый день зарядили дожди, грозы и маг-
нитные бури, мешавшие съемке. Продукты, взятые из
Москвы, кончились. В Овсянникове и других дерев-
нях, где нам приходилось бывать, вспыхнула эпиде-
мия сыпного тифа. Иногда мы оказывались между дву-
мя фронтами. И все-таки магнитная съемка продол-
жалась.
Мне, как и другим, приходилось с утра до поздне-
го вечера быть в поле, вести наблюдения. Но рядом
с этой как бы внешней работой во мне ни на один час
не прекращалась тяжелая, даже мучительная внутрен-
няя работа мысли.
«Как могут эти люди,—спрашивал я себя, имея
в виду советских руководителей,— в тот момент, ког-
да злейший враг рвется к их горлу и, кажется, нет
возможности его остановить, когда не только их идеям
и их власти, но и самой жизни их угрожает смертель-
ная опасность,— как могут они в это время спокойно
и уверенно заниматься далеким будущим? Ведь то,
что делает наша экспедиция, может дать плоды не
раньше, чем в стране окончательно наступит мир и она
оправится от нынешнего разорения».
Еще перед отъездом, в Петрограде, я случайно
узнал одну подробность. В то время я не обратил на нее
внимания и только сейчас понял всю ее значитель-
ность. У Академии наук не было средств на экспеди-
цию; тогда учреждение с мудреным «советским» на-
званием «Чусоснабарм»—Чрезвычайная комиссия по
снабжению армии — выдало академии взаймы триста
тысяч рублей, чтобы можно было послать нас изучать
магнитную аномалию...
36
Чем больше я думал над всем этим, тем больше ме-
ня потрясала, почти гипнотизировала сила их веры.
И как я ни гнал от себя подобные мысли, как ни ста-
рался возражать им, они упрямо лезли в голову: на-
верно, эти люди недаром так убеждены в своей победе.
Наверно, они знают что-то такое, чего не знаю я.
В памяти внезапно всплывали отдельные лица, раз-
розненные эпизоды, обрывки разговоров. То вспоми-
нался мне старик крестьянин с его коричневыми рука-
ми, и тяжелый от ненависти взгляд его слезящихся
глаз, и дребезжащий голос: «Ишь, обрадовались: ене-
рал идет». То баба с ребенком на руках и ее визгли-
вый крик: «Пулеметы привезли, стрелять в нас!» Все
это был народ, а без этого народа что же оставалось
от родины, о которой я так печалился в Петрограде?
Между тем фронт все приближался. Наконец как-
то в воскресенье женщины, вернувшиеся с базара из
уездного города Тима, рассказали, что там уже нет
власти: красные ушли, белые не сегодня-завтра при-
дут. Ориентируясь на колокольню тимского собора, мы
определяли астрономический азимут, она была видна
от наших ворот. Больше оставаться здесь было нельзя.
Вечером накануне отъезда вместе со штурманским
офицером Бессоновым я вышел покурить во двор эко-
номии. Ночь была темная. Только время от времени
где-то вдали вздрагивал слабый свет, и оттуда доноси-
лось погромыхивание: очевидно, шла артиллерийская
Дуэль.
Некоторое время мы молчали, прислушиваясь к
этим звукам. Затем Бессонов сказал:
— Похоже, что «товарищам» приходит конец. Как
вы считаете?
37
Впервые меня покоробило от такого вопроса. Но я
все-таки не решился ответить резко, а уклончиво
спросил:
— Ну и что же будет дальше?
— Дальше? Прежде всего — порядок. Этих субчи-
ков,— он указал в сторону деревни Овсянниково,— за
малейшее прекословие — пороть, за бунт — в петлю.
В городах, в армии, на флоте — то же самое. И ника-
ких там дискуссий, делегаций, манифестаций. Как
сказал поэт: «Что нужно Лондону, то рано для Мо-
сквы».
— Послушайте, Бессонов,—я почувствовал, что во
мне закипает злоба, но пытался сдержаться,— это не-
оригинально. Это было и при Аракчееве и при Столы-
пине, а Россия оставалась все такой же первобытной и
нищей, как в семнадцатом веке.
— Не очень уж нищей, батенька,— снисходительно
заметил он.—Вспомните-ка Гостиный Двор в Питере.
Я открыл было рот, чтобы возразить, но тут же
устыдился: нелепо затевать диспут с таким идиотом.
Позже, лежа в постели, я с предельной ясностью вдруг
понял, что дело вовсе не в глупости одного Бессонова.
Это все, что они могут предложить России. И тут же
вспомнился мне полуграмотный комендант станции
Орел с его мечтой «до всего дойти», с его стихийной
верой в силу человеческого труда и мысли.
Утром мы уехали. У нас было семь хронометров,
в том числе звездный, их поручили везти мне; поэто-
му я должен был ехать на своей подводе медленнее и
отстал от остальных, а когда добрался до Щигров, то
нашел станцию пустой: последний поезд ушел с пол-
часа назад. На путях стоял только бронепоезд, гото-
38
вый тронуться. Я подбежал к одной из площадок
с орудиями, кое-как объяснил красноармейцам, кто я
и зачем сюда попал. Человек в бушлате, с огромным
маузером в деревянной кобуре на боку, протянул мне
руку и сказал:
— А ну давай, товарищ, лезь.
Еще недавно слово «товарищ» имело для меня
иронически-издевательское значение. Но в тот мо-
мент, и с тех пор уже навсегда, оно обрело подлинный
смысл: я действительно почувствовал в этом незнако-
мом человеке своего товарища.
В Курске я встретил остальных участников экспе-
диции. Бессонова среди них не было.
В Москву мы привезли ценный материал: нам уда-
лось разыскать полосу аномалии и наметить точки для
разведочного бурения.
Но мне лично эта поездка дала неизмеримо боль-
ше: она вернула мне родину. Я уезжал из Петрогра-
да опустошенным, отчаявшимся, чужим в своей стра-
не, а вернулся полный веры в ее будущее, в право-
ту ее пути...»
На этом записки обрывались.
Я протянул тетрадь Гринченко. Он взял ее и спро-
сил:
— Пояснения требуются?
— Нет,— ответил я, — Все ясно.
— Тогда давайте спать.
Мы потушили свет. Гринченко долго лежал молча,
и я уже думал, что он уснул, как вдруг он чиркнул
спичкой, закурил и сказал:
39
— Дело даже не столько в том, что под влиянием
этой истории я стал геологом. Главное для меня было
в другом. До тех пор — а мне тогда уже минуло сем-
надцать — я воспринимал понятия «революция», «со-
циализм», «Советская власть» как нечто само собой
разумеющееся. Вроде воздуха, что ли. А вот эта те-
традка... У меня словно раскрылись глаза, я сразу по-
нял — как бы это выразиться?—моральную силу ре-
волюции. И — может быть, вам покажется смешным—
почувствовал себя наследником всего, что было заду-
мано людьми задолго до того, как я родился, чего они
сделать не могли и что сделать должен я...
Он помолчал, потом загасил свою папиросу и ре-
шительно сказал:
— Ну, спать так спать.
ОБЫКНОВЕННАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ
1
ано утром Гринченко разбудил меня.
— Хватит, сколько можно валяться?
Идемте скорее в столовую, она уже открыта.
Мы отправились завтракать. Это было на-
чалом гибели многих моих иллюзий.
Иллюзия первая: экспедиция есть обязательно не-
что движущееся.
Иллюзия вторая: геологи суть люди, которые пеш-
ком, а в крайнем случае верхом, странствуют по горам,
тайге или пустыне. При этом они иногда останавли-
ваются, отбивают молотком какие-то камешки и скла-
дывают их в заплечный мешок. Спят в палатке, пред-
варительно упаковав себя в спальный мешок, и их мо-
гучий храп смешивается с лаем шакалов, разумеется,
напоминающим детский плач. Питаются преимущест-
венно подстреленными косулями, которых жарят на
костре из валежника (саксаула, еловых шишек). До-
41
пускается также форель, пойманная в кристально чи-
стой воде горной речки.
Эта иллюзия особенно прочная, чуть ли не всосан-
ная с молоком матери. Во всяком случае, уже с третье-
го класса средней школы она существует в нашем со-
знании в качестве некоего незыблемого закона.
Мы вошли в столовую. Костра в ней не было.
— Значит, что возьмем? — Гринченко озабоченно
наморщил лоб.— Предлагаю салат, курицу и в виде
эпилога — компот. Валя, оформи, пожалуйста, доку-
менты.
Кассирша со звоном выбила нам чеки. Девушка в
поварском колпаке, с пылающими от кухонного жара
щеками, жестом дискобола со сверхъестественной бы-
стротой метнула тарелки на оцинкованный прилавок.
Мы взяли свои блюда и уселись за стол.
Несмотря на ранний час, столовая была полна.
Расправляясь с курицей, Гринченко ухитрялся в то
же время разговаривать—не только со мной, но и чуть
ли не со всеми, кто сидел за другими столиками. Хотя
ему было уже за тридцать и он, наверно, давно окон-
чил институт, но студенческие словечки так и сыпа-
лись с его языка.
— Старик! — кричал он розовощекому юноше в оч-
ках.— У меня девятнадцатая только вчера вошла в
карбон. А ты раньше чем через неделю до него не
доберешься. Это железно.
Позавтракав, мы вышли на улицу. Здесь меня ждал
новый удар: на соседнем доме висела вывеска мастер-
ской бытового обслуживания с изображением сапога,
фотоаппарата и швейной машины. Разведчик, несу-
щий в починку швейную машину?
42
— В конторе все равно никого не застанете, еще
рано,— сказал Гринченко.— А мне вон на ту буровую.
Пойдемте, по дороге посмотрите наш город.
У каждого города есть не только свои черты, но
и свое особенное выражение: деловитое или мечта-
тельное, суровое или веселое, меняющееся по не-
скольку раз на день, порою делающее город почти не-
узнаваемым.
Конечно, все знают о «строгом, стройном виде»
Ленинграда. Но своеобразное выражение лица есть и у
Конотопа, и у Лебедяни, и у Торжка, и у Ишимбая.
Только подчас оно менее заметно, и, чтобы прочесть
его, нужно не одну неделю прожить в городе, не один
раз исходить его из конца в конец.
Вы бродите по нарядному приморскому городу, и
вдруг где-нибудь вдали от порта, среди асфальта, буль-
варов, сверкающих витрин, ветер принесет запа-
хи мазута и рыбы, в прогалине между домами мельк-
нет мачта или закопченная труба парохода, и вам
сразу по-новому открывается этот город — не щеголе-
ватым бездельником, а грузчиком, матросом или ры-
баком в брезентовой робе, зюйдвестке и тяжелых са-
погах.
Особое выражение было и у города, по которому
мы сейчас шли: лицо его казалось замкнутым. Здесь
не было слышно рабочих шумов, не видно было пло-
дов труда его жителей. Но неслышная, невидимая, на-
пряженная работа угадывалась внутри огромных
призм — буровых вышек, что стояли на улицах и раз-
бегались далеко в поля.
Если бы наши города имели гербы и девизы, то на
гербе этого города должен был бы стоять девиз:
43
«Я ищу». Город искал железо — таков был смысл
его существования.
— Итак, скоро мы прочтем еще одно сочинение
о геологах? — в голосе Гринченко послышалась иро-
ния.
— Возможно,—ответил я.
— Да, уж кому-кому, а нам везет. Пишут о нас
много: и о том, как мы мерзнем в тундре, и как жа-
римся в пустыне, и как нас кусают комары... Я даже
читал очерк, где описывалось, как некий гео-
лог четыре раза падал со скалы. Очень художественно
описывалось, со знанием дела: и как у него нога со-
скользнула, и как камни покатились, сначала малень-
кие, потом большие, как они шуршали, как ему было
больно, когда он за колючки хватался. А зачем он ла-
зил на эту скалу, я так и не понял. Вот у нас здесь нет
скал, о чем вы писать будете?
— О вас,— попытался отшутиться я. — Приведу
вашу тираду на полстраницы.
— Нет, ей-богу, обидно! Ведь вы смотрите, что по-
лучается, если судить по этим описаниям? Учились пят-
надцать лет, перечитали вороха книг, а вышли оболту-
сы, годные только на то, чтобы со скал падать. И еще
на джейранов охотиться.
— Однако есть и такие экспедиции — со скалами и
джейранами.
— Ну да, конечно, в необжитых местах, поисковые
и съемочные, я тоже не раз в них участвовал. Но пой-
мите, это же внешние условия работы, а не сама ра-
бота. Что, если вы, например, напишете о концерте
пианиста в таком духе: «Ни град, ни ливень не поме-
шали ему явиться на концерт, и, даже вымокнув до
44
нитки, он с энтузиазмом колотил обеими руками по
клавишам, а сверх того самоотверженно сучил нога-
ми»? Польстит это пианисту?
— Как же о ва$ писать?
— Не знаю. Очевидно, просто рассказывать, что и
как мы делаем. Вот мы идем по обыкновенной улице,
а ведь земля у нас под ногами на полкилометра вглубь
видна, точно стеклянная. И сделали ее такой геологи.
Право, это интереснее всяких скал...
Несмотря на свою фамилию, Гринченко скорее по-
хож на цыгана, чем на украинца. Это сходство ему
придают глаза, глубоко посаженные, черные — о та-
ких глазах в старинных романах писали «жгучие»,—
и густые, тоже черные, широкие, сросшиеся брови. Он
и улыбается как-то по-цыгански хитро, и, даже когда
говорит серьезно, кажется, что с трудом сдерживает
эту хитрую, насмешливую улыбку. Особенно насмеш-
ливо он относится ко всяческим, как он выражается,
«романсам».
Вот и сейчас, произнеся фразу о стеклянной зем-
ле, он досадливо махнул рукой:
— Да нет, это я чепуху сказал. Начитаешься ро-
мансов, и не так еще выразишься. Никакая она не
стеклянная, просто очень важно узнать, что в ней ле-
жит. И мы стараемся узнать. И это очень интересно.
По крайней мере мне.
Пройдя несколько шагов, он искоса посмотрел на
меня и, снова улыбнувшись, спросил:
— А ведь, признайтесь, вы ожидали увидеть
наш город совсем другим? Наверно, даже недоуме-
ваете: неужели здесь живут следопыты подземных со-
кровищ?
45
— Послушайте, не принимайте меня, пожалуйста,
за чудака, который ходит повсюду с открытым от удив-
ления ртом!
— Ну-ну, не сердитесь! — примирительно сказал
Гринченко. — Просто у меня такая манера разговари-
вать. Мир, а? — Он протянул мне руку.— Я сейчас по-
бегу на буровую, а вы вечером приходите ко мне.
Ну его, этот дом приезжих, к аллаху! И вам удобнее
у меня будет, и мне веселее.— И он так добродуш-
но улыбнулся, что нельзя было не ответить ему улыб-
кой.
Когда вечером я пришел к Гринченко, его еще не
было. Я сел за стол и стал перечитывать свои записи.
Мой блокнот был нашпигован разнообразнейшими све-
дениями, в общем довольно скучными. Здесь были
цифры пробуренных метров, геологические термины,
номера буровых скважин, названия деревень в окрест-
ностях Яковлева и фамилии. За фамилиями вспоми-
нались не люди, а некие безликие существа, сообщав-
шие «сведения».
С досадой глядел я на строчки своих записей, в ду-
ше решив, что день пропал даром.
В дверь осторожно постучали.
— Войдите! — откликнулся я.
В комнату вошел человек в кепке, зеленом брезен-
товом плаще и сапогах, на которых засохла глина. Так
были одеты почти все, кого я здесь видел: и инженеры
и рабочие.
— Юрия Семеныча еще нет? — спросил он, огля-
дываясь.
— Нет еще. Садитесь, подождите его, он должен
скоро вернуться.
46
Вошедший снял плащ и кепку, тщательно вытер
сапоги о половик и, протянув руку, представился:
— Николай Свиридов.
Теперь я узнал его. Это был тот самый юноша в
очках, который сегодня утром завтракал в столовой за
соседним столиком. У него были совсем белые волосы,
белые ресницы и нежно-розовый, как у всех альбино-
сов, цвет лица. Видимо, он был очень конфузлив: по
крайней мере в течение первой минуты, пока мы мол-
чали, он несколько раз смущенно кашлянул, зачем-то
снял и надел очки и положительно не знал, что делать
со своими большими, красными руками.
— Вы давно здесь работаете?
— С пятьдесят второго,—пробормотал он, снова
прочистив горло.
— О, так вы старожил!
— Здесь есть и постарше меня.
— С пятьдесят второго... Сколько же вам было тог-
да лет?
— Шестнадцать. Я ведь удрал из школы, из Харь-
кова, — неожиданно признался он и густо покрас-
нел.
— В поисках приключений?
— Да нет, из-за Ивана Болотникова. Сказал на
уроке, что фамилия Ивана Грозного была Болотников.
Историчка разозлилась и закатила мне кол. Я и уехал
с горя в Обоянь.
— Почему в Обоянь?
— Там геологоразведочная партия была.
— Решили стать геологом?
— Нет, вообще-то я хотел быть астрономом. Про-
47
сто так получилось. Вышел из дома, вижу — грузовик
стоит. Спросил шофера, куда едет, а он говорит: «Са-
дись в кузов, поедем со мной в Обоянь, там ребят в
геологическую партию набирают». Я и поехал. Меня
сразу подсобником поставили на пятую буровую, сю-
да, в Яковлево.
Очевидно сам удивившись своей разговорчивости,
Коля снова в смущении снял и надел очки и пригла-
дил белобрысые волосы.
— Вам бы все-таки надо подучиться и на аттестат
зрелости сдать,— посоветовал я.
— Да, это верно,— несколько растерянно ответил
Коля.— Только на аттестат я уже сдал. И геологораз-
ведочный окончил. Заочно.
— Так вы геолог?
— Участковый.
— А астрономия?
— Ну, это так, детские фантазии... Сначала я хо-
тел было отсюда уехать на какую-нибудь большую
стройку — это уже всерьез. Очень скучно было. Целый
год искали уголь, пробурили двадцать две скважины, а
все без толку. И пятый номер тоже заложили на уголь,
а угля нет.
— Отчего же вы не уехали?
— После четырнадцатого мая не до того было.
— Четырнадцатого мая? Что это за дата?
И вдруг случилось удивительное: едва Николай рас-
сказал об одном прожитом им дне, как скучные, су-
хие «сведения», лежавшие в моем блокноте грудой
мертвого материала, от прикосновения человеческой
жизни сами ожили.
48
2
Хотя слово «провинция» исчезло из нашего лекси-
кона, но все-таки есть еще у нас такие города: ти-
хие, задумчивые, с улицами, заросшими по обочинам
ромашкой и мятой, с обширными тенистыми дворами,
в глубине которых прячутся флигеля, кокетливо раз-
украшенные резными наличниками. Рядом, в каких-
нибудь двадцати километрах, полно и часто бьется
пульс жизни; а здесь в летний день стоит нагретая
солнцем тишина, только кудахтанье кур, роющихся в
теплой дорожной пыли, нарушает ее. Редко-редко про-
тарахтит «газик» проезжего начальника, и снова одно-
этажные домики под красными и зелеными крышами
погружаются в сонное оцепенение, и снова подняв-
шаяся было густым облаком пыль медленно оседает
на прежнее место.
Так выглядит и городок Обоянь. Правда, с тех пор,
как через него проложили автомагистраль Москва —
Симферополь, все чаще по главной улице проносятся
длинные междугородные автобусы и нагруженные по
самую крышу автомобили туристов. Но облик Обояни
от этого мало изменился. По-прежнему она издали
представляется скоплением приземистых домиков, об-
ступивших огромный, неуклюжий, казенного вида со-
бор с круглым куполом, крытым белым железом.
Проходя по заросшим травой улицам, невольно ду-
маешь: неужели здесь может случиться что-нибудь
важное?
...Сюда, к этому домику, вечером четырнадцатого
мая 1953 года подкатила полуторка. Едва она остано-
вилась, как на землю спрыгнул юноша в очках, почти
49
мальчик, и, вытащив из кузова деревянный ящик,
скрылся с ним в дверях.
В домике помещалась контора геологоразведочной
партии. Юноша вошел и поставил свой ящик на стол.
За столом сидела геолог Сергеева.
— А, это ты, Коля,— сказала она.— Что так
поздно?
— Да вот сейчас только подняли.— Коля с трудом
переводил дыхание: ящик, как видно, был тяжелый.—
Мастер торопил, чтобы успеть до конца занятий, гово-
рит, что такого керна он еще ни разу здесь не видел. А
у нас, как назло, покрышка в дороге спустила.
И, открыв ящик, он вынул влажно поблескиваю-
щий столбик — образец породы, поднятый из скважи-
ны. Сергеева посмотрела на столбик: он был темный,
почти черный; взяла его в руки — он был очень тяже-
лый.
Люди, которых профессия обязывает к точности и
тщательному самоконтролю, например летчики, хи-
рурги, а также и геологи, одним из правил своеобраз-
ного хорошего тона считают сдержанность в проявле-
нии чувств. Поэтому Сергеева не вскрикнула, не ах-
нула, не всплеснула руками, хотя основания для этого
и были. Перед ней лежала нежданная железная руда,
и не просто руда, а очень богатая, наверняка гораздо
больше чем наполовину состоящая из железа — это
видно было по цвету керна.
Сергеева еще раз внимательно, со всех сторон,
осмотрела керн, молотком отбила от него кусочек, по-
глядела на него в лупу — Коля ревниво следил за все-
ми ее манипуляциями — и равнодушно спросила:
50
—• С какого горизонта вы его подняли?
— Четыреста семьдесят девять с половиной мет-
ров! — сказал Коля таким торжествующим тоном, как
будто он собственноручно сделал этот столбик.
Через час на той же полуторке Сергеева приехала
на пятую буровую. Слух о необычном керне уже раз-
несся по соседним буровым, и сюда то и дело заходи-
ли рабочие, чтобы узнать подробности.
Сергееву встретил буровой мастер.
— Что же, с железом вас! — сказала ему Сергее-
ва. — Много еще прошли?
— Десять метров.
— Как идет бур?
— Да так же примерно, как и днем. Вот сейчас
снова будем брать керн.
Станок остановили, на поверхность подняли новый
керн: опять железная руда.
Приехал начальник разведочной партии, потом
управляющий трестом. Скважину номер пять продол-
жали бурить и на следующий день, и через неделю, и
через месяц. Каждый день ждали, что железо кончит-
ся. Нет — бур уходил все глубже, а оно не кончалось.
Лишь пройдя сто сорок восемь метров, бур вышел из
пласта руды.
Но, может быть, это не пласт, а только отдель-
ная рудная линза? Заложили другие скважины — они
тоже вскрыли руду.
Из Москвы уже ехали и летели геологи и инжене-
ры, шло оборудование, материалы. В деревне Яковле-
во организовали специальную железорудную партию,
потом экспедицию. Вместо прежних нескольких де-
51
сятков человек теперь здесь работали две тысячи.
Яковлевские избушки затерялись среди каменных до-
мов. И похожие на уэллсовских марсиан, геометриче-
ски четкие, необычные для здешнего пейзажа фигуры
буровых вышек двигались из геологического города все
дальше и дальше.
Геологи «окоптуривали» новое месторождение. Точ-
ками своих скважин они словно рисовали контуры ги-
гантского рудного тела, лежащего в земле.
С каждой новой скважиной все резче проступали
его очертания. Уже было ясно, что месторождение не-
обыкновенно богатое. А вскоре у соседней деревни
Гостищево нашли пласт, не уступающий яковлевско-
му. В обоих, по примерному подсчету, оказались мил-
лиарды тонн руды, на две трети состоящей из желе-
за,— много больше, чем в любом другом месторожде-
нии земного шара.
Теперь здесь выстроят огромный рудник и город.
Десятки тысяч людей будут здесь жить, работать,
учиться...
...И все это началось в тот вечер, когда на одной из
улиц тихой Обояни остановилась запыленная полутор-
ка, с нее спрыгнул на землю белобрысый юноша в оч-
ках и, вытащив из кузова ящик, скрылся с ним в две-
рях домика под зеленой крышей.
— Что это вы сумерничаете? — раздался громкий
голос Гринченко. Щелкнул выключатель, яркий свет
ударил мне в глаза.— Ну как, с полем? Много узнали
за сегодняшний день?
52
—• Не очень. Но вот что меня больше всего пора-
зило: оказывается, открыли-то в Яковлеве руду слу-
чайно.
** То есть как случайно?
— Да ведь пятую скважину бурили на уголь. И за-
ложили ее там, у реки, просто потому, что место было
удобным: вода рядом. Мне даже говорили, что если
бы ее отодвинули хотя бы на сотню метров, то она не
вошла бы в руду.
— Возможно, и не вошла бы. А вот насчет случай-
ности... Вы куда собираетесь отсюда?
— В Москве я составил для себя маршрут. Но те-
перь вижу, что он не годится. Придется составлять за-
ново. Что вы посоветуете?
—• Начните с геофизиков,— сказал Николай.
— Потому что обычно они начинают разведку?
Нет, мой друг, ты мыслишь линейно. Я предлагаю
иное: вам надо совершить путешествие в четырех из-
мерениях.
— Ну, это ты, Юра, что-то зарапортовался,—возра-
зил Николай.
— Ничуть. Во-первых, настоящий путешественник
всегда передвигается не только в пространстве, но и во
времени. Он видит не одно настоящее, но и прошлое
и будущее тех мест, которые посещает. А во-вторых,
в данном случае для этого есть особые основания. Про-
блеме Курской аномалии скоро двести лет. Вне времени
понять ее нельзя. Время оставило свои следы: разве-
дочные скважины, рудники, стройки. Каждый такой
след был этапом, как бы ступенькой. Вот и поднимай-
тесь с нижних ступенек на верхние. Правда, кое-каких
53
следов прошлого вы уже не увидите в натуре, они
не сохранились. Ну что ж, их можно восстановить с
помощью воображения.
— А Яковлево, какую ступеньку оно занимает?
— Самую верхнюю. Так что сюда вам, собственно,
надо было приехать под конец. Но на обратном пути
вы все равно снова побываете у нас. Вот тогда и ска-
жете, случайно нашли здесь железо или не слу-
чайно.
На следующий день я уехал из Яковлева.
БАЛЛАДА О ТРЕХ
1
линньгй поезд, составленный из зеленых,
В W желтых и синих вагонов, стоял у запутцен-
ного, грязного вокзала станции Грозный.
Когда-то синие вагоны широкими зеркаль-
ными окнами, за которыми виднелись цветы в хру-
стальных вазочках, а в глубине — малиновый бархат
диванов, высокомерно поглядывали на своих зеленых
третьеклассных и желтых второклассных соседей. Но
военная буря, семь лет бушевавшая над Россией, урав-
няла их с другими. Теперь у всех вместо стекол зия-
ли пустые оконные рамы, обшивка была поцарапана
и пробита пулями, крыши разворочены, ступеньки
сломаны.
Впрочем, в последних особой нужды не было: пас-
сажиры — мужчины и женщины в солдатских шине-
лях, с огромными рогожными или сшитыми из разно-
цветного тряпья мешками за спиной — проникали в
вагоны преимущественно через окна либо, подсаживая
ДРУГ друга, лезли на крышу. Процедура посадки была
55
значительно упрощена отсутствием билетов: их нигде
не продавали, а потому и не проверяли.
Могло показаться, что в Грозном вопреки законам
физической географии стоит белая ночь: случайно уце-
левшие вокзальные часы показывали полночь, но еще
только начинало смеркаться. Объяснялось это, однако,
не географическим чудом — просто для экономии элек-
троэнергии время было переведено на несколько ча-
сов вперед.
Собственно говоря, поезд должен был отправиться
уже давно: согласно утверждению одних,—-в три ча-
са дня, согласно утверждению других,— в пять часов.
Не отправлялся же он потому, что отсыревшие под ве-
сенними дождями доски, которые пассажиры вылома-
ли из заборов, плохо горели в топке; из паровозной
трубы, как из самовара, валил густой черный дым.
Но вот дежурный по станции, подойдя к паровозу,
вручил машинисту для передачи племяннице на стан-
ции Прохладной отчаянно гоготавшего серого гуся.
Гусь вдохнул в души пассажиров надежду: видимо, он
был последним звеном в цепи приготовлений. Действи-
тельно, вскоре мучительная конвульсия пробежала по
составу, буфера стукнули, и поезд тронулся.
В самом хвосте следовал разбитый, некогда крас-
ный, а теперь вылинявший до неопределенного цвета
товарный вагон, украшенный черным трафаретным
двуглавым орлом. В широко расставленных когтистых
лапах орел держал скипетр и державу. Это явно не со-
ответствовало действительности: шел март 1921 года,
четыре месяца назад последние поклонники двуглаво-
го орла были сброшены у Севастополя в море.
В товарном вагоне ехали три человека. На языке
56
железнодорожников они именовались не пассажирами,
а сопровождающими. Сопровождали они громоздкий бу-
рильный станок, занимавший даже в разобранном ви-
де почти весь вагон. Станок этот везли из Грозного
в далекие Щигры, под Курск.
Еще летом 1920 года по предложению Ленина бы-
ла создана Особая комиссия по Курской магнитной
аномалии во главе с известным геологом Иваном Ми-
хайловичем Губкиным.
Изучив материалы экспедиции 1919 года, едва
спасшейся от Деникина, но все же разыскавшей поло-
су магнитной аномалии, комиссия наметила заложить
первую разведочную скважину в районе Щигров.
Сейчас такую задачу можно решить в несколько
дней. Но в то время это было невероятно сложно и
трудно. Где взять станок, трубы, буровой инструмент?
Заводы стоят, рабочие делают зажигалки, металла нет.
Бурили скважины, главным образом на нефть, в Баку
и Грозном, там еще сохранилось буровое оборудова-
ние. Оттуда и было решено привезти его.
Станок везли из Грозного трое рабочих-нефтяни-
ков, которые должны были по приезде в Щигры по-
мочь наладить бурение: мастер Григорий Пескарев,
бурильщик Александр Рядченко и ключник Павел
Гайдай.
Пескареву шел пятьдесят пятый год, сорок лет он
проработал на промыслах; бурильщик же и ключник—
молодые ребята из промысловых поселков под Гроз-
ным — поступили на работу недавно. Саша Рядченко,
веселый, красивый и здоровый малый, что называется
«кровь с молоком», еще ходил в холостяках и славился
в поселке как первый балагур и танцор. А Паша Гай-
57
дай, тщедушный, небольшого роста, с виду подросток,
хотя и побаивался девушек, но неожиданно для всех
два месяца назад женился на промысловой девчонке-
замерщице, такой же, как он, тихоне.
Когда поезд тронулся, они отодвинули вагонную
дверь, уселись на пол, свесили ноги наружу и стали
смотреть на знакомые окрестности Грозного. Рядом
с насыпью бежала желтая вздувшаяся Сунжа, за нею
проплывали белые, густо заросшие садами хатки. Сре-'
ди садов, как свечи, торчали пирамидальные тополи с
ветвями, еще совсем голыми, но уже не черными, как
зимой, а серовато-зелеными от припухших, готовых
раскрыться почек. По косогору прошагали буровые
вышки, низко закланялись, точно прощаясь, насосы
«богомолки».
Потом за поворотом, на склоне горы, открылся
огромный, высотою в пятиэтажный дом, пылающий фа-
кел с пышным, черно-рыжим, прошитым искрами сул-
таном дыма. Султан очень медленно колыхался из сто-
роны в сторону, и казалось, именно он издает доно-
сящийся оттуда глухой гул. Пламя факела ярко осве-
щало склон и далеко вокруг бросало блики тревожно-
го багрового света.
Горел нефтяной фонтан. Он горел уже давно — ка-
кая-то банда, напав на буровую, подожгла ее. Немало
таких фонтанов полыхало тогда вокруг Грозного.
— Вот здорово! — воскликнул Саша. — А с север-
ной стороны два фонтана еще лучше горят. Мы всегда
на северную танцевать выходим. Светло, будто днем.
— Дурень ты, посмотрю я на тебя, Александр, —
проговорил Пескарев. — Сколько добра пропадает, а он
радуется.
58
—Дядя Гриша, так ведь что будем мы при нем тан-
цевать, что не будем — он все равно горит,— засмеял-
ся Саша.— Девчонки вчера меня провожали,—про-
должал он, улыбаясь своим воспоминаниям, — говори-
ли: ты там, наверно, женишься. Мы, говорят, по тебе
иссохнем.
— Одно у тебя на уме: танцы да девчонки,— ска-
зал Пескарев.
— Так я же молодой, дядя Гриша, мне только те-
перь и гулять. Не сидеть же, как Пашка, в углу. Хо-
тя он молчком да тишком, а все-таки свою Таньку
окрутил. За что она тебя полюбила, а, Паша? Сейчас
на вокзале как ревела!
Павел смущенно улыбнулся и, по своему обыкнове-
нию, промолчал. Саша, прислонившись к косяку две-
ри, вполголоса запел.
— Эх, ребята,—вздохнул Пескарев,—вы даже и
не знаете, какие вы оба счастливые. Молодость, конеч-
но, всегда хороша, а все-таки много значит, в какое
время она у человека бывает. Вот у вас как по заказу
получилось: война кончилась, жизнь пойдет по-ново-
му, и вы сами молодые. До каких еще хороших времен
доживете, чего еще только не увидите!
— А что мы увидим? Расскажите, дядя Гриша,—
попросил Павел.
— Как я тебе расскажу? Я сам человек малогра-
мотный.—Он подумал, потом сказал: — У меня отец
столяром работал. Хороший был мастер. Мальчишкой,
бывало, подберусь к верстаку поближе и смотрю, как
он столярничает. Берет, понимаешь, обыкновенный чур-
бак, а как начнет его пилить, строгать, точить — глядь,
уж вместо чурбака вещь, и такая ладная — душа ра-
59
дуется. Посмотрит краешком глаза, как я разинув рот
стою, усмехнется и скажет: «Запомни, Гришка, рабо-
чему человеку только и нужно, что материал, инстру-
мент да чтобы не мешали ему — все что хочешь сдела-
ет». Три года народ бился, голодал, холодал, сколько
людей головы положили — все за то, чтобы не мешали
ему. Теперь добились: воля наша, материал — вон его
сколько! — Пескарев показал на поля, горы, нефтяные
вышки. — Что захотим, то и сделаем. А вам ведь не
год, не два,— самое малое еще лет пятьдесят или
шестьдесят жить...
— Я все хочу вас спросить,— несмело сказал Па-
вел,— вы, дядя Гриша, большевик?
— Какой я большевик! — махнул рукой Песка-
рев.— Годы у меня не те. Мне ведь в семнадцатом уже
шестой десяток пошел.
Сашка давно перестал петь. Они сидели у вагонной
двери и смотрели, как гаснут весенние сумерки и в не-
бе разгораются дрожащие звезды. Теперь мимо плыли
лысые, только чуть подернутые молодой травой горы
Чечни, а далеко позади них блестела белая снеговая
кромка Главного Кавказского хребта. И от. этих весен-
них сумерек, от зеленоватого весеннего неба, от весен-
него запаха земли — от ощущения весны, первой мир-
ной весны, у всех троих, даже у пожилого Пескарева,
возникало захватывающее дух предчувствие будущего,
когда кажется, что жизни не будет конца и что впере-
ди так много неизвестного, но наверняка чудесно-хо-
рошего.
— Я учиться пойду,— прервал молчание Павел. —
По бурению. Как думаете, дядя Гриша, смогу?
60
— Сможешь. Все теперь сможешь,—уверенно от-
ветил Пескарев.
— Нет, а я по буровому делу не хочу,— сказал Саш-
ка, сладко потягиваясь.— Я острова какие-нибудь по-
еду открывать.
— Ну что же — и откроешь. Обязательно от-
кроешь, — сказал Пескарев.
Так они разговаривали, не зная, что через несколь-
ко часов умрут.
2
Среди ночи Пескарев проснулся. Он проснулся не
от шума, а от тишины, сменившей постукивание колес.
Дверь была закрыта, и Пескарев, приподнявшись
на нарах, выглянул в маленькое оконце наверху ва-
гона.
Поезд стоял в узкой, глубокой выемке. Впереди, у
паровоза, виден был желтый свет. Свет то появлялся,
то исчезал,— очевидно, вокруг фонаря ходили люди,
Потом кто-то поднял фонарь и пошел вдоль вагонов.
Рядом с ним теперь можно было различить несколько
человек. Поравнявшись с первым вагоном, они вошли
в него и минут через десять вышли. То же повтори-
лось у следующего вагона и у третьего. Все это проис-
ходило в полной тишине — по крайней мере сюда, в
хвост поезда, не доносилось ни одного звука.
Когда люди подошли ближе, Пескарев разглядел
двоих, что шли впереди. Нес фонарь маленький и, мо-
жет быть, от надетой на нем бурки, очень широкий
в плечах, с полным лицом, крупными глазами навыка-
те и тонкими черными усиками. Другой, скуластый,
61
толстогубый, был ростом повыше и с кривыми, как у
большинства кавалеристов, ногами.
Пескарев спокойно наблюдал за ними, предполагая,
что происходит очередная проверка документов. Стран-
но было только, что проверяют не на ходу или вовре-
мя стоянки на станции, как это делалось обычно.
Люди с фонарем вошли в третий от хвоста вагон.
Спустя несколько минут оттуда донесся отчаянный
женский крик. В этом крике была не физическая боль,
а такой ужас и такая мольба, что у Песка рева по спи-
не побежали мурашки. Крик тут же оборвался. Ряд-
ченко и Гайдай, проснувшись, бросились к двери. В
этот момент люди с фонарем вышли из вагона и не
спеша направились к следующему, соседнему с товар-
ным. Маленький что-то сказал кривоногому, тот за-
смеялся.
— Тихо... — Пескарев крепко схватил своих това-
рищей за локти.— Сиди и не шевелись.
— Пусти,— со злостью рванулся Сашка.— Я им
головы поразбиваю!
— Сиди и не шевелись,— повторил Пескарев.—Ни-
чего ты им не сделаешь. Их шестеро с оружием, а нас
трое с голыми руками. Может быть, к нам, в товар-
ный, не зайдут.
— Это кто, бандиты, да, дядя Гриша? — спросил
Павел.
— Бандиты-то бандиты, да только они не за барах-
лом охотятся. Пустые идут.
— Чего же им надо?
Пескарев быстро зашептал:
— Ребята, вы тихонько дверь отворите и айда за
вагон. Пересидите, пока они уйдут.
62
— Ты, отец, видно, совсем из ума выжил,— ярост-
ным шепотом сказал Сашка.— Что же, ты нас за по-
следних подлецов считаешь?
— Ни за кого я тебя не считаю, а только всем уйти
нельзя. Дверь снаружи не запирается, они в вагон вой-
дут, могут станок поломать. Одному надо остаться, из-
нутри дверь запереть.
— Вот я и останусь, дядя Гриша,— сказал Па-
вел.— Мне все равно ничего не сделают, скажут: па-
цан, что с него возьмешь.
Снаружи послышался скрип гравия. Скрип при-
близился, стих у самого вагона. Дверь подергали
раз, другой, затем сильно ударили по ней чем-то тя-
желым. Щеколда соскочила с петли, дверь откати-
лась.
Маленький, одной рукой подняв фонарь, в другой
держал большой черный кольт и молча смотрел на Пе-
скарева, стоявшего впереди других.
— Что за люди? — спросил он.
— Сопровождающие,— ответил Пескарев. — Сопро-
вождаем бурильный станок.
Маленький, взявшись за поручни, одним движени-
ем легко поднялся в вагон, следом за ним полезли еще
двое, трое остались снаружи. Маленький посветил фо-
нарем во все углы вагона.
— Куда везете?
— В город Щигры, Курской губернии,— ответил
Пескарев.
— Зачем так далеко? — Маленький почему-то
усмехнулся.
Пескарев молчал. Маленький помедлил, посветил
фонарем на станок. Видимо, он не знал, какой еще во-
63
прос задать. Кривоногий наклонился к нему и тихо
сказал что-то на ухо.
— Большевикам везешь?-— Маленький лениво пнул
станок ногой и, не дожидаясь ответа, приказал:—Вы-
таскивай из вагона.
— Его не вытащишь,— сказал Пескарев.— Он девя-
носто пудов весит.
— Погрузить смог? Значит, и вытащить можешь.
— Грузили семь человек. Канаты были, доски, та-
ли. Одними руками не подымешь.
Но маленькому уже надоел этот разговор.
— Тали-мали,— передразнил он и показал писто-
летом на станок: — Ломай! Быстро!
— Как можно ломать,— тихо сказал Пескарев. —
Я за него отвечаю.
— Комиссар? — очень спокойно, мирным, почти
дружеским тоном спросил маленький.
— Рабочий,— ответил Пескарев, побледнев и гля-
дя не на маленького, а на кольт, медленно поднимав-
шийся в его руке.
За спиной маленького в проеме широко раскрытой
двери воздух уже заметно посерел — начинался рас-
свет. Откос выемки, в которой стоял поезд, теперь был
хорошо виден, можно было даже различить раскачи-
ваемые предрассветным ветерком сухие бурые стебли
прошлогодней травы, торчащие над еще низкорослой
молодой зеленью. Было так тихо, что Пескарев услы-
шал, как чирикнула в кустах над откосом какая-то пи-
чужка. Все это — и сухие стебли, и звуки начинающе-
гося утра, и спокойный голос маленького—было таким
мирным и обыкновенным, что Пескарев, хотя и ви-
дел, как поднимается кольт, все же не верил, что
64
сию минуту наступит то самое страшное, о чем че-
ловек всегда думает как о неопределенно далеком бу-
дущем.
Словно подтверждая, что действительно ничего
страшного не произойдет и что все это просто шутка,
кривоногий подошел к маленькому и сказал:
— Не надо.
Затем, необыкновенно ловко выхватив из ножен
шашку и оскалившись, он с размаху ударил Пескаре-
ва по голове. Рядченко и Гайдай кинулись на кривоно-
гого. Но было уже поздно: Пескарев рухнул на пол.
Удар был так силен, что шашка, раскроив ему череп,
стукнулась о станину станка и оставила на ней длин-
ную царапину.
Саша сбил кривоногого и стал душить его. Катаясь
по полу, они вывалились из вагона; люди, стоявшие
внизу, точно ожидая этого, набросились на Сашу. Он
расшвырял их и поднялся. Маленький дважды выстре-
лил в него, но он, здоровый и сильный, все еще жил и,
даже лежа, продолжал драться, пока в него не выстре-
лили в третий раз. Павел, схватив гаечный ключ,
выпрыгнул из вагона с выражением такой лютой не-
нависти, какое, наверно впервые в жизни, появилось
на лице этого тихого, робкого мальчика. Его свалили
на землю и зарезали кинжалом.
Поезд простоял на перегоне еще час, пока обес-
покоенные его отсутствием железнодорожники не вы-
слали с ближайшей станции дрезину с красноармей-
цами. Красноармейцы нашли паровозную бригаду свя-
занной, а в каждом вагоне —- по нескольку убитых со-
ветских работников. Банда, напавшая на поезд, была
одной из мелких банд, бродивших тогда по горам Чеч-
65
ни и состоявших из остатков разгромленной бело-
гвардейской дивизии генерала Шкуро.
Вагон с бурильным станком отправили дальше, но
где-то по дороге отцепили. Часть оборудования попала
в Тифлис. Только спустя несколько недель станок на-
конец нашли и доставили на место назначения, в Щиг-
ры. Этим станком и начали бурить в четырех километ-
рах к югу от Щигров первую советскую разведочную
скважину на Курской аномалии.
Сохранился фотоснимок того времени. В степи, у
палатки, стоят люди странного, старомодного вида — с
бородами, в полотняных картузах. Рядом — бурильный
станок. На нем не видно ни следа сабельного удара, ни
крови. Но и то и другое было.
ЕГО ГЛАЗАМИ
оедем на Третью Миусскую, дом три,— ска-
зал Ленин шоферу, когда автомобиль вы-
 ехал из Троицких ворот.
В этот день Ленину исполнилось пять-
десят два года. И этот день — суббота, 22 апреля — был
первым по-настоящему весенним днем 1922 года. Как
обычно в Москве, весь апрель стояла изменчивая по-
года: дожди сменялись холодными ветрами, замороз-
ки — мокрым снегом. Только сегодня с утра вдруг ста-
ло тепло, а после полудня даже жарко. Солнце мигом
согнало последний снег с улиц, бульваров, дворов и
крыш, и в его беспощадно ярком свете Москва, пере-
несшая годы войны и разрухи, предстала во всей сво-
ей неприглядной наготе.
Но ни облупившиеся фасады домов, ни мусор на
улицах, ни фанера в окнах трамвайных вагонов — все
это не могло нарушить картину весеннего оживления
в городе.
67
У Охотного ряда, застроенного лабазами и рунду-
ками, автомобиль свернул на Тверскую. Узкая булыж-
ная улица, круто поднимавшаяся в гору, была запол-
нена толпой.
Толпа была одета бедно и пестро: мелькали суро-
вые френчи и кожанки, порыжевшие ветхие пиджаки,
солдатские гимнастерки, толстовки, траченные молью
старорежимные капоры, красные платочки работниц.
Шныряли чумазые беспризорники в неописуемых лох-
мотьях, раздавался писк надувных резиновых черти-
ков — «уйди, уйди!», слышались крики продавцов сла-
стей и папирос.
Толпа текла по тротуарам, останавливалась у вит-
рин, вновь после долгого перерыва появившихся на
Тверской. Возле витрин со снедью, молчаливо глядя на
окорока и бруски сливочного масла, теснились люди в
армяках и лаптях, с котомками за плечами — крестья-
не из пораженного голодом Поволжья. Над витринами
висели вывески: «Торговый дом Сидоров и Аскенази»,
«Аронсон и К0», «Бакалея и гастрономия С. Б. Ново-
жилова».
Среди разношерстного люда можно было встретить
и граждан совсем иного сорта: в новеньких, модных
костюмах, остроносых ботинках «джимми» и мягких
шляпах. Их было видно чуть ли не за целый квартал;
прохожие оборачивались и смотрели им вслед. Это были
нэпманы — новая, словно из-под земли выросшая ге-
нерация буржуазии.
В то время вряд ли всем было известно буквальное
значение слова «нэпман»: человек новой экономиче-
ской политики. Но настоящий смысл его был ясен каж-
68
дому. Слово это, с необыкновенной быстротой вошед-
шее в обиход, стало обозначением чего-то хотя и ле-
гального, но глубоко чуждого и постыдного, презри-
тельно-насмешливой кличкой.
Автомобиль миновал Страстной монастырь, пересек
Триумфальную площадь, повернул на Третью Миус-
скую и остановился у серого двухэтажного дома,
построенного в так называемом новоклассическом
стиле, бывшем в моде в последние предреволюционные
годы.
Этой весной Ленин начал страдать частыми голов-
ными болями. Накануне у него на квартире, в Кремле,
состоялся консилиум профессоров. Терапевт высказал
предположение, что оставшиеся в теле пули вызывают
свинцовое отравление. Надо было извлечь их, а перед
операцией требовалось рентгеновское просвечивание.
Во всей Москве тогда сохранился только один хоро-
ший рентгеновский аппарат. Он находился в Институ-
те биологической физики. Сюда на просвечивание
и приехал Ленин.
В вестибюле Владимира Ильича встретили приехав-
ший на другой машине нарком здравоохранения Се-
машко и руководитель института академик Лазарев.
Крупный физик, один из основоположников геофизи-
ческой разведки, он теперь был заместителем предсе-
дателя Особой комиссии по Курской магнитной ано-
малии.
В рентгеновском кабинете, куда Лазарев проводил
Ленина, шторы на окнах были опущены, горел свет.
Пришел молодой врач-рентгенолог в халате, из-под ко-
торого виднелись армейские сапоги: по-видимому не-
69
давно демобилизованный. Увидев пациента и сразу
узнав его, он в растерянности остановился на пороге.
Ленин, подойдя, протянул ему руку:
— Ну что же, доктор, командуйте. Вы здесь на-
чальник, а я подчиненный. Что прикажете делать? Да,
прежде всего, конечно, надо раздеться.
Раздевшись, Ленин стал перед экраном аппарата.
Щелкнул выключатель, экран замерцал в темноте
бледно-зеленым светом. Некоторое время было слыш-
но только тихое гудение аппарата.
— Вот она. Видите? — сказал рентгенолог стояв-
шим подле него Семашко, хирургу Розанову и Ла-
зареву.
Снова щелкнул выключатель, гудение стихло, рент-
генолог, присев у стола, начал писать протокол иссле-
дования.
— Спасибо,— поблагодарил Ленин.
Когда он оделся, Лазарев подошел к нему.
— Владимир Ильич...
— Тсс... Не будем мешать товарищу,— шепотом
сказал Ленин, кивая в сторону врача.
Рентгенолог, закончив писать, встал. Ленин еще
раз поблагодарил его и, когда тот вышел, улыбнув-
шись, заметил:
— Значит, завтра в Солдатенковской больнице из
меня извлекут несколько золотников ценного метал-
ла... Самое главное — ясность. Сейчас точно извест-
но, где именно он лежит. Хорошо, если бы можно
было так же просветить землю, правда, товарищ Ла-
зарев? А теперь покажите нам, пожалуйста, ваш ин-
струмент.
Выйдя из рентгеновского кабинета, направились в
70
другие помещения. Открыв одну из дверей, Лазарев
сказал:
— Здесь у нас хранятся материалы о Курской ано-
малии.
Занятия уже окончились, в комнате никого не бы-
ло. Над столом висела карта, на ней условными знач-
ками были отмечены точки бурения скважин.
— Очень кстати,— сказал Ленин, взглянув на кар-
ту.— Сядемте за этот стол и поговорим. Попрошу вас
подробнейшим образом рассказать мне о положении
дел с КМА.
— Только, Петр Петрович,— вмешался Семашко,
обращаясь к Лазареву,— давайте условимся: не боль-
ше двадцати минут. Владимир Ильич устал и не совсем
здоров.
— Хорошо, Николай Александрович, я уложусь,—
сказал Лазарев.
2
С самого начала исследования Курской аномалии
советскими учеными Ленин проявил глубокий инте-
рес к этой проблеме. В 1920 году по его инициативе
Совет Труда и Обороны вынес постановление, которым
работы по КМА были признаны имеющими «особо
важное государственное значение». «В качестве пред-
седателя Особой комиссии КМА,— вспоминал впослед-
ствии академик Губкин,— мне частенько приходилось
беспокоить Ильича телефонными звонками. Всегда мы
у него находили неизменную поддержку — затрудне-
ния моментально устранялись. Удивительно, какое
внимательное отношение было к нашему, казалось
71
бы, маленькому делу со стороны человека, руково-
дившего революционной борьбой, руководившего пар-
тией большевиков и молодым Советским государ-
ством».
Когда вблизи Щигров была заложена первая сква-
жина, Ленин стал особенно внимательно следить за хо-
дом работ и требовать от комиссии систематических
отчетов.
Дело в том, что от результатов бурения скважины
номер один зависело очень многое: она должна была
решить спор, который велся вокруг КМА. После не-
удачной попытки Лейста геологические светила ста-
рой России утверждали, что эта магнитная аномалия
вызывается не месторождениями железа, а совсем
другими причинами. Губкин же и Лазарев были
убеждены, что аномалия связана с железом. Войдут ли
щигровская скважина в породу, содержащую же-
лезо?
По мере того как долото уходило в глубь земли,
появлялось все больше признаков, подтверждающих
версию Губкина и Лазарева. Намагниченность долота
росла. Сначала оно притягивало металлические пред-
меты весом в один-два, потом в три-пять килограм-
мов.
Однажды от Губкина вместе с очередным отчетом
о работах комиссии были получены фотоснимки. На
одном из них было снято долото, поднятое с глубины
в шестнадцать саженей, с железными предметами, ко-
торые оно притянуло. Управделами Совета Труда и
Обороны Смольянинов принес все материалы Ленину.
Владимир Ильич, посмотрев на снимок, спросил
Смольянинова:
72
— Вы не любопытствовали, какова сила магнита?
— Лазарев рассказывал, что долото притянуло че-
тырнадцать килограммов металла.
— Ого! — воскликнул Ильич.— Почти пуд. Ка-
жется, предсказания наших ученых начинают сбы-
ваться.
5 апреля 1922 года Ленин продиктовал по телефо-
ну письмо своим заместителям: «Обращаю внимание
на исключительную важность работ по обследованию
Курской магнитной аномалии... необходимо добиться
самого быстрого ведения работ, ни в коем случае не
скупиться на необходимые золотые ассигновки и уста-
новить специальный надзор за тем, чтобы получение
необходимого оборудования из-за границы (алмазного,
бурового и т. п.) было проведено с максимальной бы-
стротой... мы имеем здесь почти наверное невиданное
в мире богатство, которое способно перевернуть все
дело металлургии».
По мере того как у нас росли надежды на КМА, к
ней все внимательнее присматривались и за границей.
Ленин в том же письме указывал: «По моему мне-
нию, следовало бы не давать в печать никаких сведе-
ний об этом и принять меры к тому, чтобы в печати
об этом не говорили, ибо можно опасаться, что в про-
тивном случае интервенционистские планы могут уси-
литься».
Как раз в то время германские фирмы домогались
концессии на разведку КМА. Некоторые советские
работники считали, что наши ученые не справятся и
что надо согласиться на предложение немцев. 8 апре-
ля Ленин писал Рыкову: «Прочитав Вашу телефоно-
73
грамму, я продолжаю настаивать на сохранении кон-
спирации и непривлечении иностранцев».
Такова была обстановка, когда на Третьей Миус-
ской улице, в одной из комнат Института биологиче-
ской физики, Лазарев делал свой доклад Ленину.
3
Может быть, Лазарев не хотел заставлять Ленина
ждать, а может быть, он просто забыл зажечь верхний
свет; так или иначе, комната осталась погруженной
в полутьму. Только горевшая на столе маленькая лам-
почка освещала лицо Ленина, который, чуть накло-
нившись и подперев голову рукой, выжидательно смот-
рел на Лазарева.
Лазарев не впервые видел Ленина, и всякий раз
его поражало удивительное ленинское искусство слу-
шать. Необыкновенность этого на вид самого обыкно-
венного человека в поношенном пиджаке проявлялась
не только тогда, когда он говорил, но даже, когда он
молчал. Он не просто внимательно слушал: слушая, он
в то же время как бы руководил своим собеседником.
Стоило в речи его собеседника появиться малейшему
оттенку риторичности, напыщенности, как в прищурен-
ных глазах Ленина он тотчас же ловил лукавую ис-
корку иронии. Едва позволял он себе малейшую аф-
фектацию, как те же глаза, теперь глядевшие жестко
и сурово, говорили ему, что неискренность его ясно
видна и бесцельна. Зато как воодушевляло выражение
горячей заинтересованности и сочувствия, загорав-
74
шееся в глазах Ленина, когда человек говорил от
души!
Ленинские глаза, едва приметное движение его го-
ловы, рук, губ — все это было как бы вехами, по кото-
рым его собеседник шел, не сбиваясь с пути и откры-
вая Ленину самое заветное. Мозг Ленина, эта чудес-
ная лаборатория мысли, казалось, какими-то тончай-
шими приборами настраивался тогда улавливать и вос-
принимать все ценное, что было в человеке.
— Владимир Ильич,— торопясь и волнуясь, начал
Лазарев,— прежде всего я хочу от лица сотрудников
комиссии поблагодарить вас за то, что вы поверили в
наши силы и доверили нам эту работу без привлече-
ния иностранцев. Для меня, русского ученого... то есть
для всех нас, это так много значит...— Он запнулся.
— Товарищ Лазарев,— сказал Ленин,— если бы мы
не верили в советских рабочих, в советских ученых
и инженеров, то какая же это была бы Советская
власть? Но не будем терять время.
Лазарев направил на карту свет настольной лампы
и стал докладывать.
Двадцать минут миновали. Семашко, сидевший за
спиной Ленина, уже несколько раз жестами показы-
вал Лазареву, что пора заканчивать, укоризненно ка-
чал головой, негодующе пожимал плечами, тихонько
постукивал по стеклу своих часов. Все было тщетно:
Лазарев увлекся, а Ленин, подавшись вперед, жадно
слушал его.
Наконец Семашко прервал Лазарева:
— Петр Петрович, так не годится, вы нарушаете
наше условие. Нельзя утомлять Владимира Ильича, да
еще накануне операции.
75
— Нет уж, Николай Александрович, позвольте мне
дослушать,— возразил Ленин.
Когда Лазарев кончил говорить, Ленин засыпал его
вопросами.
— Как идет бурение первой скважины? — спро*
сил он.
— Прошли тридцать две сажени. Бурение идет
в три смены. Там у нас работают уже сто шестьдесят
человек. Немного задержались из-за того, что несколь-
ко рабочих из Баку в дороге заразились тифом.
— А врач на месте есть?
— Врач есть, теперь они уже поправляются. Пока
проходим мягкие породы, бурим нефтяным оборудо-
ванием, которое привезли из Грозного и Баку. Но
дальше, когда встретим твердые породы, понадобятся
алмазные станки. Эти станки и черные алмазы к ним
придется купить в Швеции и в Америке. И придется
выписать из-за границы мастеров по алмазному буре-
нию — наши алмазами не бурили. Владимир Ильич, тут
без валюты не обойтись.
— С валютой трудно. Но на это дело надо найти.
А сколько потребуется?
— Вот мы как раз подсчитываем.
— Чего вам сейчас не хватает?
— Владимир Ильич, просто как-то неловко жало-
ваться. Денег нам дают гораздо меньше, чем ассигно-
вано, всего около тридцати процентов. Потом, мы
должны были получить добавочное буровое оборудова-
ние, а Главнефть не дает.
— Так почему же вы молчите? А если бы я сего-
дня не приехал, вы бы и продолжали молчать? Это,
извините меня, товарищ Лазарев, нелепый предрассу-
76
док — считать предосудительным жаловаться. Вы
должны были давно написать мне. Я просто требую,
чтобы вы жаловались на нерадивых или тупых чинов-
ников.
— Слушаю, Владимир Ильич. Вообще мы с то-
варищем Губкиным, когда обращаемся в учрежде-
ния, часто чувствуем, что на нас смотрят как на ка-
ких-то чудаков, мешающих серьезным людям. То и де-
ло слышим: «Ничего у вас не выйдет, зряшная ра-
бота».
— Так всегда бывает со всем новым, товарищ Ла-
зарев. Новое рождается медленно и трудно. На боль-
шевиков тоже смотрели как на фантазеров и шепта-
ли им под руку: ничего у вас, дескать, не выйдет. Но
это нас не смущало и вас не должно смущать. Между
прочим, на днях мне довелось разговаривать с одним
ученым — из тех, кто считает вас чудаками. Знаете,
этакий типичный представитель некоторых слоев до-
революционной российской интеллигенции: все знает
и ничего не умеет. Я его спросил: если не железо, то
что же вызывает отклонение магнитной стрелки?
— И какое он дал объяснение?
— Архисбивчивое. Сказал, что в Японии наблю-
даются такие явления — там в вулканах образуется
динамическое электричество. Но позвольте, ведь в Кур-
ской губернии вулканов, кажется, нет! — смеясь, го-
ворил Ленин.— Одним словом, не обращайте внимания
на маловеров и работайте. И прошу ежедневно посы-
лать мне рапортички: что сделано, какие затруднения.
Передайте привет товарищу Губкину.— И, обратив-
шись к Семашко, позвал: — Пойдемте, Николай Алек-
сандрович.
77
Ленин пожал Лазареву руку и направился было к
двери, но остановился:
— А вы остаетесь или тоже собираетесь в город?
Так мы вас подвезем.
Уже наступил вечер. Тверская стала еще много-
люднее. По-прежнему у витрин со снедью толпились
люди в армяках и лаптях, с котомками за спиной, по-
прежнему шныряли чумазые беспризорники в лох-
мотьях и степенно прогуливались нэпманы со своими
роскошными дамами.
У Страстного автомобиль повернул; поехали буль-
варами, затем по Неглинной: Лазареву надо было на
Пушечную. Ленин всю дорогу молчал и смотрел в ок-
но. Возле биржи труда, у Рахмановского переулка, где
на панели и на мостовой стояла большая толпа, он
обернулся к Лазареву и сказал:
— Имейте в виду, товарищ Лазарев, ко всему это-
му: и к голодным самарским крестьянам, и к беспри-
зорным, и к нэпманам, и к безработным — ваша Кур-
ская аномалия имеет прямое отношение. Сегодня нам
больше всего нужен хлеб; но завтра, когда мы начнем
строить социализм, железо будет нужнее. И этой зав-
трашней цели нельзя ни на минуту упускать из ви-
ду сегодня.
Может быть, уже тогда в голове Ленина зрели мыс-
ли, семь месяцев спустя прозвучавшие на заседании
Московского Совета словами: «Из России нэповской бу-
дет Россия социалистическая».
13 мая 1922 года управляющий делами СТО
Смольянинов получил от Ленина такую записку:
78
«Тов. Смольянинов!
Прошу Вас проверить, правильно ли передают мне
частным образом, что академик Лазарев, давно рабо-
тающий по Курской аномалии, обескуражен тем, что
ему будто бы отказали во всякой денежной поддержке.
Узнайте, на какую сумму он рассчитывал и какая
ему дана.
Ленин».
Лазарев просил в Наркомфине ассигнования на
покупку заграничного оборудования для бурения на
большой глубине, но получил отказ. Только в резуль-
тате вмешательства Ленина необходимые средства бы-
ли отпущены.
Пока шло размещение заказов за границей, под
Щиграми продолжали бурить скважину. В сентябре
долото вошло в очень твердую породу. С большим тру-
дом пробились через нее.
Накануне нового, 1923 года долото снова вошло в
твердую породу. По всем признакам, бурение продол-
жалось, но когда долото подняли, оказалось, что оно
превратилось в расплющенную болванку, а глубина
скважины все три месяца оставалась одной и той же.
Лишь после того, как поставили алмазный станок,
бурение возобновилось. Очередной образчик породы в
начале апреля 1923 года привезли в Москву. Из него
изготовили шлифы — тонкие срезы, исследовали их: в
породе содержалось около сорока процентов железа.
Вековой спор о причинах Курской аномалии был
в этот день решен.
ОККМА была награждена орденом Трудового Крас-
ного Знамени, получила на сельскохозяйственной вы-
ставке 1923 года высшую государственную награду.
79
Возле Щигров и у Старого Оскола заложили еще
несколько скважин.
И однако же странный период вскоре наступает
в этой истории.
Противники КМА не сдаются. «Здесь не руда,—
пытаются они острить,— а только аномалия».
Да, это не богатая руда, а только железистые квар-
циты. Руда лежит где-то рядом, нужно продол-
жать поиски. Губкин, Лазарев и их сотрудники увере-
ны, что найдут руду. Но Ленина уже нет — работы
постепенно свертывают, а через два года ОККМА лик
видируют.
6 апреля 1922 года Ленин писал о Курской ано-
малии:
«Дело это надо вести сугубо энергично. Я очень
боюсь, что без тройной проверки дело заснет».
То, чего он опасался, случилось.
«ОТКРЫТЧИКИ»
1
сть в Москве, особенно в районе Арбата, Кро-
поткинской, Метростроевской, тихие-претихие
переулки, и в них рядом с многоэтажными до-
мами доживают свой век дряхлые особнячки,
построенные в начале прошлого века. Колонны у них
под тяжестью времени скособочились, штукатурка от-
валилась, обнажив дранку, но на фасаде еще видны
горельефы — классические античные группы или ам-
пирные ликторские топорики. Когда-то владели такими
особняками помещики средней руки, приезжавшие на
зиму в Москву выдавать дочерей замуж. Теперь здесь
квартиры без удобств, и жильцы ждут не дождутся,
как бы поскорее сломали эти палаты, а их самих пере-
селили в новые дома.
Как-то я проходил мимо одного из таких особняч-
ков. Палисадник, двор и тротуар перед домом были
заставлены вещами и мебелью: по-видимому, надежды
жильцов сбывались.
81
Мебель на улице всегда производит странное впе-
чатление, особенно если это старая мебель, со следа-
ми жизни хозяев: кресла с углублениями в подлокот-
никах, продавленные диваны, письменные столы с
пятнами чернил, пролитых, может быть, лет тридцать
назад... Так и кажется, что здесь, на улице, этим ве-
щам, привыкшим к полутемному, тесному комнатному
мирку, неловко, неуютно. И уж совсем нелепо выгля-
дело залитое ослепительным дневным светом кресло с
резными ножками в виде лошадиных ног, со спинкой,
которую венчала вырезанная из дерева лошадиная го-
лова. Рядом с креслом на тумбочке стояла большая
фотография.
Я еще издали обратил внимание на кресло и на эту
фотографию, а подойдя ближе, невольно остановился.
На старом, пожелтевшем снимке была видна круглая
площадь перед большим деревенским домом, очевид-
но барским. Площадь замыкалась длинным кирпич-
ным строением. За ней к реке спускался сад.
Взглянув на снимок, я испытал ощущение, какое,
наверно, приходилось испытывать каждому: сидишь
где-нибудь, и вдруг почудится, будто ты уже сидел
когда-то на этом самом месте, и то же самое видел, и
то же самое слышал. Снимок был не просто знаком
мне — конечно же я бывал на этой площади, заходил
в кирпичное строение, спускался в сад над рекой. Но
когда? При каких обстоятельствах?
В кресле сидела девушка и читала.
— Простите,— обратился я к ней,— мне очень зна-
комо это место,— и я показал на фотографию.— Не ска-
жете ли вы, где это снято?
Девушка подняла глаза от книги.
82
— Снимок не мой,— ответила она,— а нашей со-
седки, бабушки, она попросила меня посторожить ее ве-
щи. Знаю только,—девушка улыбнулась,—что там
было имение «лошадиного барина».
— Какого?
— Лошадиного. Так его называет бабушка. Она
у него кухаркой служила, еще до революции. У него
много лошадей было. Он их даже в Москву отправ-
лял, на скачки. На скачках и разорился. Это его дом
был, — она кивнула на особняк.—И кресло тоже его.
— А где находилось его имение, не знаете?
— Не знаю. Да вы подождите бабушку, она скоро
придет.
Но я торопился и не мог ждать, а когда месяца два
спустя снова проходил этим переулком и вспомнил о
странно знакомом мне фотоснимке, особнячка с антич-
ными группами на фасаде уже и след простыл. Вдоль
переулка тянулся забор, на нем висела доска с
надписью: «СМУ Мосжилстроя», за забором стоял ба-
шенный кран, и девушки в комбинезонах выклады-
вали из белого кирпича стены первого этажа нового
дома.
Через несколько дней я снова уехал в район Кур-
ской аномалии и совсем забыл о пожелтевшей фото-
графии, на которой было изображено имение «лошади-
ного барина».
2
Поезд шел из Белгорода в город Губкин. Это была
ветка, какую сейчас нелегко сыскать. Ее, должно быть,
специально оборудовали для путешествия не только
83
в пространстве, но и во времени: пассажир сразу пере-
носился в обстановку начала тридцатых годов.
Вагон тускло освещался оплывшими свечными огар-
ками. Едва мы тронулись, как он наполнился оглуши-
тельным бряцанием свисавших откуда-то сверху длин-
ных железных балясин. Поезд медленно тащился в
темную даль, бесконечно стоял на глухих полустанках.
Тогда в узкое окошко вагона заглядывал раскачиваю-
щийся на ветру фонарь и наступала гробовая тишина.
На платформе не было ни души, казалось, что о нашем
поезде просто забыли и что он так и будет стоять, по-
ка его случайно не обнаружит какой-нибудь железно-
дорожник. Только высунувшись в окно, можно было
увидеть, как впереди, там, где насыпь ярко освещалась
красным пламенем паровозной топки, люди ходили
вокруг паровоза и озабоченно рассматривали его, слов-
но сомневаясь, сможет ли он двинуться дальше.
Вот так, наверно, ехали в 1931 году первые строи-
тели города Губкина.
Пятилетки снова вызвали к жизни проблему Кур-
ской аномалии. И когда в Старо-Оскольском районе,
у деревни Коробки, разведчики нашли месторождение
уже не кварцитов, а богатой железной руды, то каза-
лось, что проблема эта наконец близка к разрешению.
Возле деревни заложили опытную шахту, а вокруг нее
начал расти горняцкий поселок, получивший потом имя
академика Ивана Михайловича Губкина.
Два года спустя первая бадья курской руды была
поднята на поверхность. Кто мог тогда знать, что это
была не победа, а лишь призрак ее!
Трудная судьба выпала на долю губкинского руд-
ника. Старожилы еще помнят июньский день 1936
84
года, когда в штрек, оказавшийся в долине древней
подземной реки, прорвались вода и плывуны. Шахту
затопило. Потом работы на ней возобновились, но вско-
ре опять были остановлены: началась Отечественная
война.
После войны сделали еще одну попытку эксплуати-
ровать губкинскую шахту. Но снова помешали плыву-
ны. Тогда приняли решение: временно отказаться от
богатой руды, углубиться ниже и добывать кварциты,
надежно защищенные от воды. В кварцитах, правда,
железа мало, они нуждаются в обогащении, что порой
обходится дороже, чем сама добыча. Но другого пу-
ти не было.
Почти одновременно с месторождением в Коробках
нашли руду и близ села Лебеди, что в восьми километ-
рах от Губкина. Однако и эта руда оказалась тогда не-
доступной, хотя лежала неглубоко. Ее можно было бы
добывать самым удобным и дешевым открытым спо-
собом — не в шахте, а в карьере, на свежем воздухе,
при дневном свете. Но для этого надо было снять по-
роду, покрывающую руду. Подсчитали, что в общем
предстоит снять и перевезти на другое место свыше
двухсот миллионов кубометров грунта — больше, чем
впоследствии было снято на Волго-Доне. Для нашей
техники тридцатых годов такая задача была непо-
сильной.
Только в 1956 году началось сооружение карьера в
Лебедях. И этот карьер дал новую жизнь городу Губ-
кину.
...Музейный поезд в конце концов преодолел стоки-
лометровое расстояние, отделяющее Губкин от Белго-
рода. Едва я расстался с железнодорожной «полосой
85
отчуждения» и пошел по улицам Губкина, как вновь
перенесся в добрую атмосферу наших дней. Все кру-
гом строилось или недавно было построено: кварталы
светлых жилых домов, новый кинотеатр, музыкальная
школа, здание филиала Института горного дела Ака-
демии наук. Над вечерним городом, как маленькие
планеты, бесшумно плавали огни кранов.
Утром я вышел из гостиницы, осмотрелся — и сра-
зу вспомнил: вот где я видел место, изображенное на
старой фотографии,— здесь, в прошлый свой приезд!
Ну да, конечно, это она, круглая площадь, и то же са-
мое кирпичное строение — бывшая конюшня, и быв-
ший барский дом, и сад, спускающийся к реке.. Впро-
чем, не удивительно, что я не узнал этих мест на сним-
ке: на нем вокруг площади нет ничего, кроме барского
дома и конюшни. Теперь это городская площадь с рас-
ходящимися от нее улицами. На снимке за рекой под-
нимается пустынный берег. Теперь там повсюду коп-
ры шахт, трубы, здания, полосы шоссе, железнодорож-
ные насыпи, и так до самого горизонта — на той земле,
на которой разорился «лошадиный барин»...
Но для исторических реминисценций времени не
оставалось. Надо было ехать в Лебеди: сегодня там
должно было произойти большое событие.
Через полчаса автобус привез меня в Лебеди. Ми-
новав все, что обычно встречаешь на стройке — штабе-
ля кирпича, трансформаторные будки, бетономешал-
ки, бульдозеры, я подошел к борту карьера.
Что поражает при взгляде на карьер? Масштабы.
С чем его сравнить? Может быть, с круглой чашей гор-
ной долины? Нет, пожалуй, больше всего он похож на
грандиозный стадион, этак на миллион зрителей, с кру-
86
тыми ступенями-ярусами, амфитеатром спускающи-
мися к арене.
Ярусы были разноцветными: на самом верху чер-
нел слой почвы, ниже белел широкий пласт мела, еще
ниже желтели пески и глины. На ступенях стояли
экскаваторы: маленькие — дизельные, большие — элек-
трические, и, наконец, огромные шагающие, со стрела-
ми длиною в добрый переулок. В самом низу зеленело
озеро. Земляная перемычка отделяла его от сухой ча-
сти дна. Здесь, в сухой части, и велись последние при-
готовления к тому, что должно было сейчас произойти
и ради чего собрались у карьера тысячи людей.
Наконец все было готово. Человеческие фигур-
ки, двигавшиеся внизу, исчезли. Отошли подальше
и работавшие внизу экскаваторы. Наступила ти-
шина.
Вдруг на дне карьера мелькнула и пропала ог-
ненная змейка, из нее вырос мохнатый рыже-бурый
куст. Спустя секунду воздух дрогнул от тяжелого уда-
ра, повторенного эхом. И сразу же карьер ожил. Лю-
ди отовсюду сбегались к воронке, образовавшейся в
центре дна, кричали, аплодировали, срывали с голов
шапки, размахивали ими и высоко подбрасывали в
воздух.
К вывороченным из земли глыбам подошел экска-
ватор. В окне кабины было видно улыбающееся и вме-
сте напряженное лицо машиниста. Ковш экскаватора
зачерпнул и поднял первые тонны железной руды Кур-
ской магнитной аномалии. Той самой руды, о которой
почти двести лет говорили, писали, спорили, порой да-
же отрицая самое ее существование.
87
3
Это был не праздник, не именины, не юбилей. Про-
сто захотелось людям побыть вместе, вспомнить то, что
волновало их, чем они жили все время, пока шли к
этому дню.
— Помните, — спросил меня мой сосед по столу,—
как мы встречали пятьдесят восьмой год? Кажется, вы
были в те дни на стройке?
Да, я как раз был тогда в Лебедях. Село уже пере-
ехало отсюда, о нем напоминала лишь старенькая кир-
пичная церквушка, в то время единственное здесь ка-
менное строение.
В саманной хибарке, где помещалась контора карье-
ра, было холодно и очень шумно. Холодно оттого, что
дверь в сени поминутно распахивалась, пропуская вхо-
дящих и выходящих, а шумно потому, что здесь одно-
временно говорили по телефону, советовались, спори-
ли и отдавали распоряжения все инженеры, работав-
шие на карьере.
Впрочем, карьера, собственно, еще не было. Просто
дорога постепенно шла под гору, в выемку, похожую
на неглубокий овраг. Там стояли несколько гидромони-
торов, смывавших верхний слой земли.
Трудно было тогда представить себе, как смогут
люди сделать то, за что они взялись. Миллионы веков
трудилась природа, хороня руду под все новыми и но-
выми слоями отложений. Теперь несколько сотен чело-
век собирались за три-четыре года содрать с руды это
гигантское одеяло...
Уже полтора года прошло с тех пор, как начались
вскрышные работы, но сделано было ничтожно мало.
88
Посередине карьера островком торчал земляной бугор
с телеграфным столбом на нем. По высоте островка
было видно, что за это время успели снять всего ка-
кой-нибудь десяток метров земли.
Но подобно тому, как на фронте о предстоящем
вскоре наступлении догадываешься по прибытию бое-
вой техники, так и о новом этапе строительства карье-
ра можно было догадываться по прибытию машин.
Каждый день на железнодорожной станции выгружали
самосвалы, бульдозеры, грейдеры. В самом карьере
уже лежали понтоны земснаряда и его фреза, похожая
на огромный гребной винт. Главную часть вскрышных
работ должны были выполнить мощные уралмашев-
ские электрические экскаваторы. Их еще не было, и их
с нетерпением ждали все — от управляющего комбина-
том до помощников машинистов.
Большинство машинистов и их помощников при-
ехало из Башкирии, с Ермолаевского угольного разре-
за.
Наступил вечер, в конторе зажгли электричество.
Яркий свет лампочки, свисавшей на длинном шнуре с
потолка, придавал помещению еще более неуютный
вид. Рабочие часы давно закончились, но, казалось,
никто не заметил этого.
Инженер Яшин, тоже приехавший с Ермолаевского
разреза, худощавый, с седыми висками, с резким голо-
сом и резкими чертами лица, производивший впечатле-
ние человека жестковатого и отнюдь не сентименталь-
ного, посреди разговора об экскаваторах, земснарядах
и кубометрах вдруг спросил меня:
— Хотите, я вам покажу одну вещь? Правда, это
не относится к Лебедям, но...
89
И, вынув из ящика стола альбом в черном леде-
риновом переплете, раскрыл его передо мной. Раскрыл,
так бережно касаясь картонных листов, как раскрыва-
ют очень дорогой сердцу альбом с семейными фото-
графиями. Но там были не портреты, а снимки улиц,
площадей и домов какого-то города.
— Школа-десятилетка, — сказал Яшин. — Там че-
тыре школы. А это одна из улиц, даже не самая луч-
шая. Обратите внимание: тротуары асфальтовые.— И,
перевернув лист, продолжал: — Стадион. Кинотеатр...
Тем временем вокруг нас собралось несколько че-
ловек. Облокотившись о стол, они рассматривали
снимки.
— Помните, Сергей Владимирович, на этом месте,
когда еще только начинали строить, мы с вами на
тракторе застряли,—заметил один из них.
— А здесь вот, где кинотеатр, яма тогда была, гро-
мадная. Ночью как-то шел я со смены—и прямо в нее.
А ведь трезвый был,—смеясь, сказал другой.
— Зато теперь чистота какая, посмотрите! Цветы,
зелень.
— Это наш город — город открытчиков,— пояснил
Яшин.— Кумер-тау. В Башкирии, у Ермолаевского
карьера. Начинали с палаток, а потом видите, как
жили?
И тогда сгрудившиеся у стола люди заговорили, пе-
ребивая друг друга:
— Смотрите — какой клуб!
— Кондитерская фабрика... Пирожные — пальчики
оближешь...
— Пиво свое, не хуже московского; пивзавод по-
строили будь здоров, по последнему слову техники...
90
—- А какая у меня квартира была! Второй этаж.
Балкон. Со всеми удобствами...
— Теперь у тебя удобства похлестче,— засмеялся
кто-то.— И балкона не требуется: в деревне воздух
чистый.
— А где вы сейчас живете? — спросил я бывшего
владельца квартиры с балконом.
— У колхозника, в Лукьяновке. Деревня такая
здесь есть.
— Зачем же вы из Кумер-тау уехали?
— Зачем?..—Он усмехнулся.—Как говорится, охо-
та пуще неволи. Сергей Владимирович, объясни то-
варищу.
— Да ведь ты уже начал, вот и досказывай.
— Вы на охоте бывали? — обратился он ко мне.—
Встанешь чуть свет с теплой постели и топаешь кило-
метров десять, а то и двадцать по болоту, по кочкам,
сквозь кусты. Вымокнешь весь, исцарапаешься в кровь,
в грязи вываляешься, придешь домой — ног не чуешь.
Куда, кажется, лучше на перине лежать, а не лежит-
ся. Видно, не для того человек родился. Там, в Кумер-
тау, уже наладилось — греби себе уголь. А здесь еще
много надо повозиться, чтобы до железа добраться.
Вот где открытчику развернуться! А дома с балконами
и тут будут...
В тот вечер я впервые услыхал это слово — «от-
крытчик»- И мне тогда подумалось, что оно приложи-
мо не только к строителям открытых горных разрабо-
ток — карьеров, но к миллионам людей, которые
едут на север и на восток, на целину и в тайгу, откры-
вать для своей страны ее богатства. И еще подума-
лось мне, что, когда здесь, в Лебедях, открытчики за-
91
вершат строительство, их опять потянет на новые, не-
обжитые места. Видно, в этом их суровое счастье.
Раздался телефонный звонок. Яшин поднял труб-
ку, послушал и, положив ее. заметил:
— Лиха беда начало. Пришел. Стоит на станции.
Все, кроме меня, очевидно, поняли его. Обернув-
шись ко мне, Яшин прибавил:
— Первый электрический экскаватор пришел. А
ветки на монтажную площадку еще нет. И подъемно-
го крана нет.
— Пошли,— сказал один из рабочих Он расстег-
нул ватник, снял ремень и подпоясался им сверху.
Тотчас же стали собираться и другие. Когда все вы-
шли из конторы, уборщица повесила на дверь замок и
присоединилась к ним.
Декабрьский ветер гнал поземку, завивал сухой
снег в длинные белые косы. Одинокие фонари тусклы-
ми радужными пятнами светили сквозь носившуюся в
воздухе снежную пыль. Яшин пересчитал собравших-
ся вместе с уборщицей их было двадцать.
Все узлы огромного уралмашевского экскаватора,
включая многотонную поворотную тележку, были до-
ставлены на монтажную площадку. В начале нового,
1958 года «экаге» был собран и приступил к работе.
Я стоял у экскаватора, который набирал первый
ковш породы, и, глядя на эту махину, сказал Яшину:
— Все-таки без крана выгружать такие тяжести,
волоком тащить их... Ведь пятьдесят восьмой год, не
двадцать восьмой!..
— Вы правы,— согласился Яшин. — Давно надо
было и ветку на монтажную площадку проложить и
краном нас обеспечить. Ну, а все-таки, если нет ни то-
92
го, ни другого, а экскаватор на станции? Неужели от-
крытчик спокойно усидит дома?
Да, пожалуй, им было бы трудно усидеть дома. Мо-
жет быть, в ту декабрьскую ночь у них и не было вре-
мени думать о будущем. Но где-то в глубине их со-
знания, наверно, жила мысль о еще далеком тогда ча-
се, который наступил два года спустя, сегодня. О том,
как экскаватор подойдет к глыбам взорванной руды,
впервые за миллиард лет выглянувшей на белый свет,
и человек, сидящий в кабине, ковшом, ставшим про-
должением его руки, наберет первую пригоршню этой
руды. Они видели этот час и очень хотели приблизить
ого. Все, в том числе и уборщица, тоже считавшая се-
бя открытчиком.
...— А помните нашу последнюю оперативку?—сно-
ва спросил меня сосед по столу.
Конечно, я помнил эту оперативку.
В одной из комнат новой конторы рудника собра-
лись начальники участков, геологи, гидромеханизато-
ры. Сейчас предстоит уточнить план подхода к руде.
Говорят, что, перейдя Альпы, Наполеон указал на
карте своим генералам ту точку — деревню Маренго,
где произойдет сражение с австрийской армией. Так
ли это было, не знаю, но могу подтвердить, что пункт,
где состоится встреча с рудой, был точно известен уже
на той оперативке.
Еще задолго до этого дня в образовавшееся на дне
карьера озеро, или, как его называют горняки, пио-
нерный котлован, по стапелям, совсем как корабли на
верфи, были спущены земснаряды. Они разрыхлили и
высосали миллионы кубометров грунта, опустив дно
озера почти до самой руды.
93
Сообщение Яшина звучит как диспозиция, до-
кладываемая начальником оперативного отдела штаба:
— Согласно графику, земснаряды переходят из юж-
ной части котлована в северную второго ноября к два-
дцати часам. Затем произведем намыв перемычки и
приступим к откачке воды из южной части. Дно обна-
жается двадцатого ноября. Руда лежит четырьмя мет-
рами ниже дна. Эти четыре метра породы снимут
экскаваторы.
— К началу ноября мы должны пропустить в карье-
ре первый электровоз,— говорит главный инженер.—
Когда будет готова контактная сеть?
— На чем же я подвешу провода? Ведь вы не даете
лесовоза, чтобы подвезти опоры,— пытается возразить
представитель подрядной организации. Этот инженер,
по-видимому, уже привык к неприятным разговорам
на совещаниях, он сидит с обреченным видом; на ли-
це его как бы написано: «Ну что же, ругайте меня,
ругайте, так уж мне суждено...»
— Лесовоз сегодня дадим. А что с тяговой под-
станцией?
— Моя лаборантка три дня болела, некому было
сделать анализ трансформаторного масла.
Яшин молча в упор смотрит на электрического под-
рядчика. Тот смущенно опускает глаза и принимается
чертить на бумаге прямоугольник, а затем тщательно
ретушировать его.
— Да от вас не только лаборантка заболеет, а и
трансформаторное масло скиснет,— с убийственным
сарказмом изрекает Яшин.
Затем наступает очередь знаменитых труб. Трубы
94
эти были дежурным блюдом на каждой планерке, опе-
ративке и любом другом совещании, как бы оно ни на-
зывалось. По трубам шла вода в гидромониторы, по ним
шла размытая водой земля — пульпа. Трубы извива-
лись по всему карьеру, путались под ногами и часто
мешали работе экскаваторов. К тому же они принад-
лежали подрядчикам — гидромеханизаторам, а ведь с
давних пор известно, что на стройке между заказчика-
ми и подрядчиками существуют отношения, часто
встречающиеся между людьми: друг без друга жить не
могут, но постоянно ссорятся.
— Когда же вы уберете из котлована трубы, чтобы
мы могли добраться до железа? — раздраженно спра-
шивает Яшин гидромеханизатора.— Убирайте скорее
свое хозяйство. Жили мы с вами без любви, разлука
будет без печали.
«Нет,—думаю я, глядя на него,— ошибаешься, до-
рогой товарищ. Человеческая память — отличный
фильтр, она хорошо процеживает прошлое, отбрасывая
случайное, мелкое и сохраняя лишь самое главное.
Все ваши распри забудутся, а то, что вы вместе сде-
лали, останется. Встретитесь когда-нибудь — и как
еще обрадуетесь, как растроганно будете хлопать друг
друга по плечу и повторять: «А помнишь Ле-
беди?..»
...Вот они сидят здесь, за столом,— все, кто был на
той предпусковой оперативке: Яшин с висками, став-
шими еще белее прежнего, гидромеханизаторы, с
которыми он постоянно воевал, начальники участков,
геологи. И за их грубоватыми шутками угадывается
та крепкая мужская дружба, какой связывает людей
общее большое дело.
95
4
Когда наша импровизированная вечеринка закон-
чилась и мы вышли на улицу, моим попутчиком ока
зался гидрогеолог Леонтьев. Я часто видел его в управ-
лении и в карьере, но поговорить нам не довелось ни
разу. Это был человек лет под пятьдесят, с маленьки-
ми, невыразительными глазами, нешироким лбом, ро-
ста не высокого и не низкого — словом, внешне ничем
не примечательный. На работе он сидел в самом даль
нем углу комнаты, наполовину загороженном шкафом,
на котором висело его пальто или пиджак, и вечно чер-
тил что-то или бряцал арифмометром. По карьеру хо-
дил обычно один, а когда мне приходилось видеть его
еще с кем-нибудь, то слышен был главным образом го
лос его собеседника.
Мы подошли к гостинице. Идти в жарко натоплен-
ный номер не хотелось, и я предложил Леонтьеву:
— Может быть, погуляем по саду?
— Пойдемте погуляем,— согласился он.
Мы обогнули бывший барский дом и вошли в сад.
Длинная аллея вела к обрыву, с него открывался ши-
рокий вид на окрестные деревни, шахты и обогати-
тельные фабрики Коробковского рудника. Мы постоя-
ли у обрыва, помолчали.
— Поглядел бы сейчас Коробков на свою прежнюю
землю...— сказал я.
— «Лошадиный барин»? — улыбнулся Леонтьев.
— Вы тоже слышали о нем?
— Слышал. Но я вспомнил сейчас не о нем. Я по-
думал об одном человеке, с которым познакомился
96
здесь в сорок третьем году. Тот бы, наверно, еще боль-
ше удивился.
— В сорок третьем здесь, кажется, были немцы?
— Да. Я как раз воевал в этих местах и познако-
мился тогда с тем человеком. С правопреемником Ко-
робкова, как он себя называл. Фамилия его была
Штейн.
— Штейн? — переспросил я.— Впрочем, наверное,
это однофамилец того...
— Нет, не однофамилец,— перебил меня Леонтьев.
— Неужели тот самый Штейн, к которому в восем-
надцатом году попали материалы Лейста?
— Не тот самый, но... В общем, вот как это
было. Я служил в штабе переводчиком. Когда мы сюда
вошли, вызвали меня в штаб и говорят: «Познакомь-
тесь — владелец Курской магнитной аномалии». Смот-
рю, сидит самый обыкновенный немец в офицерской
форме, в очках. Во время допроса выяснилось, что он,
собственно, не строевой офицер, а только прикоманди-
рован к армии в качестве представителя концерна
«Герман Геринг». В Губкин его прислали определить
возможность добычи здесь железной руды, в которой
тогда немцы остро нуждались. И он с пресерьезным
видом прибавил, что для этой миссии избрали именно
его как владельца здешних рудоносных земель. Ну, са-
ми понимаете, в сорок третьем было не до анекдотов;
глупый немец быстро надоел начальнику разведотдела,
и тот приказал отправить пленного в тыл.
Я просмотрел найденные у него бумаги и обнару-
жил еще один курьез: отправляясь в свой вояж, немец
аккуратнейшим образом захватил документы, подтвер-
97
ждающие его «права». Еще в двадцать втором году его
папаша, тот самый Штейн, о котором вы знаете, стал
«скупать земли» у курских помещиков-эмигрантов. «Ку-
пил» он и коробковскую землю — за гроши, конечно.
— А немцы, будучи здесь, пытались восстановить
шахту?
— Нет. Я спросил этого «владельца Курской ано-
малии»: «Почему вы не начали разрабатывать руд-
ник?»
— Что же он ответил?
— О,—говорит,—дас ист ганц унмёглих — это со-
вершенно невозможно. Здешние месторождения на-
столько обводнены, что практически недоступны. Я
точно помню его слова: «Дер вассердрахе бевахт дизе
шэтце» — «Водяной дракон сторожит эти сокрови-
ща» — так высокопарно он выразился.
— А сегодня началась добыча руды!
— Да, началась. Но все-таки немец был отчасти
прав. Месторождение и впрямь сильно обводнено. Ведь
чтобы добраться до железа, пришлось воды убрать
вдвое больше, чем земли. Так что, говоря высоким
штилем, водяной дракон действительно сторожит ру-
ду. Но немец считал, что драконы сильнее людей,— и
в этом он ошибался. Мы-то с вами знаем, что человек
сильнее. Дракона заставили работать и землекопом и
грузчиком: та самая вода, которую выкачивали из
грунта, шла в гидромониторы и размывала грунт, а
потом уносила его в реку...
Он покосился на меня:
— Небось думаете: «Эка, расхвастался гидрогео-
лог!» Нет, с водой хлопот будет еще немало. Это наш
главный враг. Наверно, вы слышали, как на прошлой
98
неделе в подземный осушительный туннель прорвалась
вода и люди, стоя по пояс в ней, сутки напролет за-
крывали пробоину?
— Крепкий это орешек, здешняя руда...
— Еще бы не крепкий! Но знаете... По-моему, в
этом проявляется какой-то универсальный закон. Чем
ценнее что-нибудь, чем больше оно обещает, тем его
труднее взять. Нет, очевидно, на земле вещей, имею-
щих большую ценность и в то же время легко доступ-
ных.
— Однако существуют же месторождения менее об-
водненные.
— Существуют. Зато они беднее. Или там другие
трудности — отдаленность, суровый климат, еще что-
нибудь. А с подземной водой мы справимся. Подзем-
ная вода!..—задумчиво повторил Леонтьев.—Был бы
я поэтом, ей-богу, написал бы о ней поэму. О том, как
в вечном мраке, среди косной, мертвой материи она
одна представляет жизнь. Как она приходит туда свер-
ху, из другого мира, где свет и жизнь, как движется,
борется, проникает повсюду — и в конце концов по-
беждает все. Кроме человека, разумеется. В сущности,
по своей природе она союзник жизни и рано или позд-
но станет нашим союзником.
С удивлением слушал я Леонтьева. Куда девался
тот будничный, незаметный человек, которого я счи-
тал скучным! Даже голос у него переменился — стал
звонким и лицо одушевилось. «Как порою глубоко за-
прятан в человеке его настоящий образ,— подумал я.—
Ведь открылся-то он передо мной случайно, только по-
тому, что заговорил о любимом деле...»
99
Перед отъездом из Губкина я еще раз побывал в
карьере. Теперь здесь было тихо, лишь слышалось гу-
дение работавших экскаваторов. Людей почти совсем
не было видно. Еще несколько месяцев назад ушли
гидромониторщики. Теперь вместе со своими корабля-
ми ушли и экипажи земснарядов.
Есть у Гайдна симфония, названная им «Прощаль-
ной». Один за другим заканчивают оркестранты свои
партии, встают из-за пюпитров и уходят, пока наконец
не останется последний скрипач, доигрывающий по-
следние такты.
Вот эту симфонию и напомнил мне тогда карьер.
Один за другим уходили отсюда отряды его строите-
лей, и к той радости победы, которую я видел вчера,
когда люди восторженно кричали и подбрасывали в
воздух шапки, не могла не примешиваться капля пе-
чали. Ведь как-никак для многих переворачивалась
целая страница жизни...
Но у открытчиков было еще много дел в этом райо-
не: вторая очередь карьера, потом другой карьер в Юж-
ных Лебедях, потом третий, на соседнем, Стойленском
месторождении.
Пока я ходил по ярусам-уступам, стемнело. По все-
му амфитеатру вспыхнули прожекторы. Внизу, где
вчера был взрыв, фары экскаваторов бросили на глыбы
руды широкие слепящие лучи, в которых сразу же
зароились мириады серых пылинок.
Экскаваторы черпали руду — начались рабочие
будни.
ЦЕНА ЖЕМЧУЖИНЫ
1
кабине маленького, похожего на кузнечи-
ка самолета «АНТ-2», кроме меня было
еще трое: парень в светлой мохнатой кепке,
с лихо выпущенным из-под нее чубом, в
комбинезоне, начищенных до зеркального блеска сапо-
гах и с гармошкой в руках, еще один парень, в треухе,
широчайших брюках и очень длинном пальто, и ску-
ластенькая девушка с заплаканными глазами, пест-
ром платке и красной вязаной кофточке. Щеки у де-
вушки были примерно того же цвета, что и кофточка,
а пятна на скулах значительно ярче.
Парни, не обращая внимания ни на своих спутни-
ков, ни на землю, над которой мы летели, вступили в
оживленный разговор о каком-то Ляпине, который ни
черта не смыслит в машинах, а еще туда же, суется
с указаниями. С обеих сторон было приведено немало
потрясающих по силе примеров ляпинского невежест-
ва. Могло показаться, что парни ссорятся, так азартно
101
они. перебивали друг друга, грозя Ляпину грядущим
возмездием рока. Их голоса по временам почти заглу-
шали шум мотора.
Девушка сидела отвернувшись и, прижимая к гу-
бам платочек, смотрела в окно.
А за окном, под нами, по-осеннему бурые, давно
скошенные поля и черные квадраты паров уже сменя-
лись густой темно-рыжей щетиной дубовых лесов.
Мы летели на северо-запад от Курска, в самые глухие
места. Блеснув под тусклым солнцем, свернула в сто-
рону узенькая нитка рельсов, все реже виднелись де-
ревни, все гуще становилась щетина — синея вдали,
она протянулась до самого горизонта.
Глядя вниз, думалось: хорошо было бы сейчас очу-
титься на земле и на какой-нибудь скрипучей телеге
медленно ехать лесной дорогой, то и дело подпрыгивая
на толстых, узловатых корнях. Тогда щетина, рас-
павшись, обернулась бы корявыми стволами деревь-
ев с зияющими в них дуплами, с муравьями, торопливо
снующими по глубоким бороздам их коры, с прозрач-
ной, блестящей паутиной на сучьях. А рыжая верхуш-
ка щетины превратилась бы в увядшие, покороблен-
ные, но все еще удивительные по тонкости рисунка,
точно вырезанные из старой бронзы, дубовые листья.
И можно было бы увидеть в придорожной канаве чер-
ную медленную воду, а в стороне от дороги — зарос-
шие кувшинками бочаги. И сухие грибы выглядывали
бы из-под пожелтевших листьев папоротника. И пахло
бы прелью и вялым листом. И можно было бы услы-
шать крик журавлиной стаи в бледно-синем холодном
небе. И длилось бы это путешествие не сорок минут—
пожалуй, за целый день не успели бы добраться. Ско-
102
рее всего, пришлось бы заночевать в глухой лесной де-
ревушке, ночью слышать сквозь сон шум леса, а ут-
ром, выйдя на крыльцо, увидеть рябые от осеннего
ветра лужи, засыпанные теми же темными узорчаты-
ми дубовыми листьями.
Но ничего этого не было. Под нами плыла только
карта, одна карта, без звуков, без запахов, почти без
объема. «Так что же,— спросил я себя,— плохо это или
хорошо? Плохо или хорошо, что пленительное своим
разнообразием, милое сердцу путешествие преврати-
лось в прыжок — нет, даже не в прыжок, а просто в
сорокаминутное сидение в подвешенном между небом
и землей, наглухо запертом алюминиевом ящике? Ког-
да-то поездка из Москвы в Орел была дальним роман-
тическим странствием. Теперь, чтобы почувствовать
вкус дальних странствий, нужно отправиться за не-
сколько тысяч километров.
Чепуха,— тут же возразил я себе.— Что, собствен-
но, мешало тебе поехать в телеге или даже пойти пеш-
ком? Техника дала тебе новую романтику путешест-
вий, она удлинила твою жизнь вдесятеро, предоставив
тебе возможность за месяц увидеть больше, чем преж-
де ты мог бы увидеть за год. А ты вздыхаешь о лес-
ной дороге!»
И все же, глядя на своих попутчиков, я предста-
влял себе, как перезнакомились бы и, может быть, даже
подружились мы за время долгой поездки. А теперь
расстанемся, ничего не узнав друг о друге. Кто эти
парни? Почему плачет девушка в красной вязаной
кофточке? И странным показалось мне, что три чело-
веческих жизни пройдут мимо меня, не оставив
и следа.
103
Внезапно из леса вынырнули постройки, очистилась
вокруг них земля, и самолет пошел на посадку.
Мы прилетели в Железногорск — новый город у руд-
ника, строившегося на Михайловском месторож-
дении.
Это был самый молодой рудник Курской аномалии:
Михайловку открыли только в начале пятидесятых
годов.
Если деревня Непхаево, где я побывал в начале
своей поездки, находилась на «третьем геомагнитном
полюсе», то Михайловку, лежавшую в стороне от до-
рог, в глубине лесов, можно было назвать третьим по-
люсом относительной недоступности. В самом деле, в
распутицу добраться до нее иногда было просто не-
возможно. Несколько месяцев назад я уже просидел
в Курске два дня, ожидая, пока подсохнет дорога, да
так и уехал, не дождавшись. Вторично я потерпел не-
удачу, застряв на полпути.
Человеческая психология изменчива. Конечно, се-
годня, пролетая над лесами, я мог лирически грустить
об утраченной прелести неторопливой поездки по про-
селку — кстати, сверху он казался сухим. Но в тот
раз, когда, коченея от холода, я сидел в кабине «гази-
ка», тщетно пытавшегося выбраться из залитой водой
колеи, мне почему-то не приходило в голову любовать-
ся живописными дубравами...
Самолет подрулил к домику, одиноко стоявшему по-
среди поля. В нем не было ни души. Я взобрался на
попутную машину и поехал к видневшимся неподале-
ку постройкам.
Многолетний опыт литературы учит, что трудно-
сти, которые приходится преодолевать строителям, по
104
преимуществу следующие: наводнения и неожидан-
ные паводки, во время которых кто-то тонет и что-то
заливается водой; ураганы, бури и циклоны со ско-
ростью движения воздуха не менее двадцати метров в
секунду. Стихийные бедствия всех видов (за исключе-
нием почему-то до сих пор слабо использованных вул-
канических извержений) являются в таких случаях
главной движущей пружиной действия. Кроме того,
строители обычно преодолевают трудности, находясь
как можно дальше от квартиры автора. Отсюда и на-
звания: «Якутский случай», «Камчатское происшест-
вие», «Вдали от Арзамаса» и т. п.
Михайловка лежала в самом центре России, в Кур-
ской области. Ни ураганов, ни наводнений здесь не
наблюдалось. И все-таки людям было трудно, чертов-
ски трудно. Мешали им не величественные феномены
природы, а обыкновенные дожди и черноземная грязь.
Та самая грязь, которой в силу ее низменной натуры
вход в изящную словесность обычно строго вос-
прещен.
Главный инженер, взглянув на мои ноги, усмех-
нулся:
— Вы собираетесь отправиться на карьер в таком
виде? Посмотрите в окно.
Из окна конторы под лучами осеннего солнца вид-
ны были потемневшие от вчерашнего дождя дощатые
дома. Улица между ними не то чтобы была покрыта
грязью — нет, на ней возвышались валы, горы грязи,
а колеи выглядели глубокими траншеями.
В карьере стоял надрывный вой моторов: это само-
свалы, груженные породой, пытались выбраться на
сухое место.
105
Внутри карьера кольцом шла бетонная дорога. Но
и она вся была покрыта липкой, густой грязью. Буль-
дозеры сгребали эту грязь, а через несколько минут
она вновь заваливала дорогу.
Управляющего комбинатом я нашел у одного из
забоев. Экскаватор бросил последний ковш породы на
присевший под ее тяжестью самосвал. Шофер, дав газ,
принялся отчаянно вертеть руль. Выбравшись на бетон,
самосвал окончательно забуксовал. Управляющий стал
командовать шоферу:
— Давай левей, еще чуть левей! Да куда ты едешь!
Рабочий лопатой сгребал грязь перед самосвалом.
Не утерпев, управляющий, грузный, немолодой чело-
век, выхватил у него лопату и с ожесточением принял-
ся чистить дорогу. Самосвал наконец тронулся с места.
Управляющий вытащил носовой платок, вытер лоб и,
отдышавшись, сказал:
—- В муках вскрыша идет, в муках... Сегодня хоть
как-нибудь работаем: солнце выглянуло, немного под-
сушило. А то целый месяц простояли: дожди!
Внезапно к нам подбежала толстенькая, похожая
на шарик девушка в ватнике.
— Что же это такое, начальник? — на самой вы-
сокой ноте начала она. — Почему нас домой не везут?
Два часа, как работу кончили...
— Не кричите, пожалуйста,— сказал управляющий.
— Я не кричу, у меня голос такой. А только си-
деть здесь у вас тоже никому не интересно. Нам вы-
спаться надо, завтра с утра на смену.
— Машины сейчас придут. Видите, какая дорога,
шоферам тоже несладко.
Весь день я провел в карьере и на строительстве.
106
Видел шагающие экскаваторы, огромный роторный экс-
каватор, транспортер, который должен переносить
вынутую в карьере породу на расстояние в два кило-
метра. И вся эта могучая техника работала едва впол-
силы. Причина была одна: отстало то, что строители
называют тылами. Дороги, механические мастерские,
гаражи, жилье, бытовые учреждения — все это только
строилось, хотя в самом карьере уже третий год шли
вскрышные работы.
2
Вечером, когда у управляющего строительным тре-
стом заканчивался прием «по личным делам», в каби-
нет вошла девушка в красной вязаной кофточке. Я тот-
час узнал ее — это была моя попутчица, с которой я
летел сюда.
— А, приехала, Сима! — встретил ее управляющий,
как старую знакомую.— Ну, что в Курске?
— Ой, и не спрашивайте, товарищ управляющий!
Целая драма. Потом расскажу.
— Ты ко мне тоже по личному делу?
— По личному. Там у нас в комнате пять девчо-
нок, а на днях шестую койку поставили. Тесно очень—
не пройти. Может быть, новенькую куда-нибудь пере-
ведете? Нас-то, пятерых, уж не трогайте, мы ведь вме-
сте работаем.
Управляющий пожал плечами.
— Куда же я ее переведу? Сама подумай. Свобод-
ных мест в общежитиях нет, если я в другую комнату
ее переселю, те будут недовольны. Потерпите как-ни-
будь недели две-три.
107
— Ну хорошо,— со вздохом ответила Сима и на-
правилась к двери.
Прием был окончен. Я простился с управляющим
и вышел вслед за Симой.
После ярко освещенного кабинета темнота на ули-
це была непроглядной. Я поставил куда-то ногу и ощу-
тил, что она уходит в нечто густое, вязкое и чавкаю-
щее. Поставив, вернее, погрузив, другую, обнаружил,
что не могу сдвинуться с места. Сима обернулась и
залилась смехом.
— Дайте руку,— сказала она.— Смотрите, куда на-
до ставить ногу. Видите? У нас тут свои правила улич-
ного движения. Вам в какую сторону?
— Мне, собственно, в дом приезжих.
— Тогда нам по пути. Идите за мной.
Строго говоря, это была еще не улица: редкие до-
мики, отделенные друг от друга пустырями, лишь обо-
значали ее направление.
Пока мы шли, вглядываясь в темноту и осторожно
перебираясь через грязевые валы, говорить было труд-
но, мы обменивались лишь короткими репликами. Я
узнал, что Сима — техник-строитель, уроженка Курска,
два года назад закончила техникум.
Поравнявшись с большим кирпичным домом, окна
которого отражали свет далекого фонаря, Сима ска-
зала:
— Это школа. Недавно сдали, ребята уже учатся.—
И прибавила подчеркнуто равнодушным тоном:—Я как
раз на ней работала.
У одного из домиков Сима остановилась. На две-
рях белел листок бумаги. Закуривая, при свете спич-
108
ки я прочитал на нем: <<Разувайтесь, жалейте жен-
ский труд».
Сима показала в темноту:
— Видите, вон там окно с красными занавесками
светится? Это дом приезжих. А здесь мое общежитие.
— Спасибо, что проводили,— ответил я и с сожале-
нием подумал, что так, видно, и не удастся мне узнать,
о какой «целой драме» она говорила и почему плакала
в самолете.
Но она не уходила и, прислонившись к штакетни-
ку, сама завела разговор:
— Понравился вам наш Железногорск?
— Я его еще почти не видел: днем был в карьере,
а сейчас...
— Сейчас только грязь видна, правда? — Она за-
смеялась. И, не давая мне ответить, продолжала: —
А я вот влюбилась в него. Не верите? Честное слово,
влюбилась.
— Отчего же не поверить? Вы здесь работаете, ра-
бота, наверно, вам нравится...
— Ой, даже очень! Ведь же это здорово: сколько
ребят будут учиться в этой школе, потом всю жизнь
вспоминать ее будут... А еще мы хлебозавод строили.
Вы бы приехали прошлой зимой — что здесь было!
Хлеб из района возили, из Льгова, даже из Курска, за
сто километров. Как дороги испортятся, так и загораем
без хлеба, пока на тракторе не подвезут. Не хуже, чем
в Арктике. Но только я не через это в него влюби-
лась.
Она говорила на том «городском» наречии, в кото-
ром смешались северные и южные диалекты, со всеми
его вульгаризмами вроде «оченьдаже», «ведь же», сне-
109
правильными ударениями, с частыми «ой» и грубова-
тым «здорово». Но живая, быстрая речь ее была так
богата интонациями и потому так мелодична, что са-
ми неправильности придавали ей своеобразную пре-
лесть. И от этого даже лицо ее — простенькое, скула-
стенькое — казалось привлекательным.
— Через что же вы в него влюбились? — шутли-
во спросил я.
Она быстро взглянула на меня.
— Вы думаете, я просто так треплюсь, как девчон-
ка? А я уже не молодая — мне двадцать второй. У ме-
ня только вид такой из-за этих щек: красные, как у
пятиклассницы.
— Вот горе-то,— посочувствовал я.—Теперь понят-
но, почему вас до сих пор на пенсию не отпускают.
Эта сомнительного качества острота вызвала у Си-
мы взрыв бурного веселья. Смех ее долго перекатывал-
ся по ночному Железногорску.
— Нет, правда, знаете, как у меня получилось?—
сказала она, успокоившись. — Сама до сих пор не пой-
му. Я сразу, как техникум окончила, поступила в Кур-
ске на стройку. Живу дома, с мамой, словом, полный
порядок. Прошлый год летом пошла в отпуск. Отоспа-
лась, походила к школьным подружкам. Думаю, чем
бы еще заняться; может, съездить куда-нибудь? А тут
как раз и в газетах и кругом только и разговоров про
какую-то аномалию и будто бы у нас в области руд-
ник и город строят. Дай, думаю, прокачусь на денек,
посмотрю, ну, просто как на экскурсию: что там за
аномалия?
У меня здесь девчонка знакомая работала, Зинка.
Я к ней и заехала. Как раз воскресенье, она выход-
110
ная. Погуляли мы с ней по поселку, на карьер пошли,
она мне все показала. Да тут и смотреть было нече-
го — палатки, несколько домов. И в карьере чуточку
ковыряются. Ничего интересного, думаю. Вернулись
домой, легли спать. Утром она на стройку собирается.
Под эту самую школу тогда только фундамент закла-
дывали. А мне что делать? Я за ней и увязалась. При-
ходим на площадку: все работают, а я стою и смотрю,
вроде как интурист. Даже перед людьми неловко. По-
дошла к прорабу и говорю: «Я техник-строитель, так
что, если нужно, могу помочь». Он как закричит на ме-
ня: «Техник-строитель, а еще спрашиваешь! Берись
скорее!»
После смены пришли с Зиной в общежитие, я бес-
покоюсь, когда автобус в Курск отправляется. А она
мне: «Куда ты спешишь, оставайся до завтра, сходим
еще в лес». Я и осталась. Утром опять пошли школу
строить. И так целую неделю. В последний день под-
ходит ко мне прораб и говорит: «Я тебя и не спро-
сил, где ты живешь».—«У Зины,—отвечаю,—в обще-
житии».— «Да ведь там все койки заняты».—«А мы с
ней на одной койке спим».—«Э, так не годится, я тебе
сейчас записку в коммунхоз дам».—«Не стоит, говорю,
я сегодня уже уезжаю». Он посмотрел на меня, почв'
сал затылок: «Я и забыл совсем, что ты в гостях. Жал-
ко. Ну что ж, поезжай. В Курске, конечно, лучше.
Спасибо тебе за помощь».
Ушел к себе в конторку, возвращается, сует мне
бумажку: «Иди в кассу, получишь зарплату, я тебя про-
вел как временную, на испытании». А я стою как ду-
ра, губы у меня трясутся. «Нет, говорю, не надо, я
ведь так просто, от нечего делать..,»
ill
Села в автобус и поехала. Посмотрела в окошко,
нашла то место, где школа строится. И, знаете, будто
у меня ком в горле — никак не проглочу. «Эх, Симка,
Симка,— думаю,— а ведь же ты и в самом деле на ис-
пытании была!»
Дома мама как посмотрела на меня: «Что с тобой,
почему ты такая расстроенная?» А я разве знаю? Одно
знаю: тянет меня обратно, да и только. Хожу сама не
своя, все из рук валится. И на работе то же самое. В
голове одно: как у них там? В школе, наверно, уже
первый этаж выложили. Дождь пойдет, думаю: надо бы
им из палаток выбираться, скоро осень. И все мне не
мило, даже маме стала грубить. И ругаю себя, а ничего
с собой сделать не могу. До того дошло, что раз даже
приснилось, будто я опять туда приехала. Ну, точно,
как в романах описывают, когда девушка влюбится.
Помучилась я с месяц, подала на расчет — и в Же-
лезногорск. Автобусы не ходили, дорогу размыло, я
двое суток на орсовской машине ехала, на мешках с
картошкой. Вымокла, проголодалась, все кишки во мне
перетрясло. И здесь самая грязь была, еще хуже, чем
сейчас. А как въехали в поселок, как увидела эту ули-
цу, ну так обрадовалась, так обрадовалась, словно
всю жизнь здесь прожила. И отчего так получилось?
Она помолчала, потом вздохнула:
— Все бы хорошо, только юк приеду в Курск,
каждый раз целая драма. С мамой. Зачем в глухомань
забралась? Сегодня обратно до того довела, что я всю
дорогу в самолете ревела. А вы, наверно, заметили?—
прибавила она, засмеявшись.
В темном окне за нами распахнулась форточка, по-
слышался заспанный женский голос:
112
— Серафима, хватит тебе любезничать, спать не
даешь!
Форточка с треском захлопнулась. Сима кивнула
мне, взбежала на крыльцо и скрылась за дверью, на
которой белел листок бумаги с надписью: «Разувай-
тесь, жалейте женский труд».
3
— Ура! — донеслось из сеней.
Мы бросились туда. Леселидзе стоял у рукомойни-
ка и тщетно пытался привести в действие его неслож-
ный механизм. Вода в рукомойнике замерзла.
— Ура! — повторил Леселидзе, обернувшись к
нам. — Чувствуете? — Он показал на рукомойник.—
Мороз, самый настоящий мороз! Теперь грязи конец,
в карьере начнется настоящая работа.
Уже неделю я живу в Железногорске, в доме при-
езжих. Собственно, это не дом, а только комната с не-
сколькими койками.
Есть три места на земном шаре, где люди очень бы-
стро сходятся: больничная палата, железнодорожный
вагон и комната в доме приезжих. Мы перезнакоми-
лись в первый же вечер, а сейчас уже чувствуем се-
бя старыми знакомыми.
Нас четверо. Самойлов, полный, белолицый, с двой-
ным подбородком, похожий на пожилого оперного пев-
ца,— инженер проектной организации. Он живет здесь
дольше остальных, поэтому занимает лучшее место и
успел обжиться: завел вторую подушку и коврик, на
котором стоят его домашние туфли.
Леселидзе — молодой человек лет тридцати, вопре-
113
ки обычным представлениям о грузинах белокурый и
голубоглазый — представитель довольно редкой спе-
циальности: он палеогеограф. Я не встречал человека,
который был бы влюблен в свою науку более страст-
но, чем Леселидзе. Вечером, когда мы собираемся в
этой комнате, ставим на электрическую плитку чайник
и дожидаемся, пока он вскипит, Леселидзе, расхаживая
из угла в угол, рассказывает нам о своей науке, о те-
ме, которую он разрабатывает. При этом он вполне
серьезно утверждает, что и Железногорск, и карьер,
и вообще все, как настоящие, так и будущие, пред-
приятия Курской аномалии обязаны своим существо-
ванием палеогеографии. Малейшее сомнение в этом
вызывает у него священное негодование.
Самойлов не прочь подтрунить над ним. Лежа на
кровати в зеленой полосатой пижаме, он флегматично
замечает:
— Ну хорошо, Саня (Леселидзе зовут Сандро).
Допустим, ты прав. Но если Госплан не даст денег на
проектирование, что будет тогда? Госплан разве тоже
зависит от палеогеографии?
— Конечно, зависит!—с жаром отвечает Сандро и
бросается к чемодану. Вынув оттуда шлиф — тончай-
шую, как папиросная бумага, прозрачную пластинку
породы, он показывает ее на свет. — Посмотри, доро-
гой товарищ Самойлов, на этот шлиф в микроскоп, и
ты увидишь в нем отпечаток животного, которое жило
пятьсот миллионов лет назад. Он гораздо красноречи-
вее всех докладчиков. Он расскажет Госплану о том,
какой был здесь режим, климат, могла здесь образо-
ваться руда или нет. Он начертит географическую кар-
ту Центральной России с морями, заливами, горами,
114
долинами, растительностью, животным миром — все,
как было здесь пятьсот миллионов лет, сто миллионов
лет, пять миллионов лет назад. Все, все, все! И скажет,
где искать руду, а где ее нет и не может быть!—раз-
горячившись, уже почти кричит Леселидзе.
Потом он прячет шлиф обратно в чемодан и гово-
рит, махнув рукой:
— Ты очень спокойный человек, дорогой товарищ
Самойлов. Это хорошо. Но у тебя мало воображения.
Ты не обижайся на меня.
— Я и не обижаюсь,—улыбается Самойлов.
— А ты бы должен обидеться,— опять повышает
голос Леселидзе.— Я бы, например, на твоем месте
обиделся. Ведь ты проектант. Как же ты можешь про-
ектировать без воображения?
Третий жилец нашей комнаты обычно не принима-
ет участия в спорах. Он либо молча слушает, либо, си-
дя в стороне, за столом, пишет. Третий жилец, в от-
личие от нас, приезжих, постоянно работает в Железно-
горске. Васин — работник местной многотиражки.
Когда Васин спит, для нас совершенно непостижи-
мо. В двенадцать или в час ночи, ложась спать, мы ви-
дим за столом его худую, слегка сутулую фигуру.
— Надо выправить еще несколько заметок,— гово-
рит он.— На самую острую тему: как в карьере борют-
ся с непогодой. Потом о подготовке к зиме.
Проснувшись ночью, я вижу его в той же позе за
столом, у лампы, прикрытой газетой. Утром, когда мы
встаем, он, уже одетый, берет со стола свой клеенча-
тый портфель и торопливо уходит.
Он живет здесь без семьи: пока еще нет квартиры.
— До черта надоело мыкаться,— иногда ворчит он.
115
Но мы знаем, что эти жалобы — так только, чтобы
отвести душу. Мы знаем, что Васину предлагали рабо-
тать в районном центре, где и квартиру давали и типо-
графия не в пятнадцати километрах от редакции, как
здесь, а рядом,— он отказался. Предлагали ему работу
в области — тоже отказался. А почему — об этом не-
трудно догадаться, увидев его, когда он привозит из
типографии свою газету. Вот и вчера утром, еле до-
бравшись из райцентра на тракторе, проведя бессон-
ную ночь, он вошел в комнату, распространяя
запах типографской краски, с кипой свежих газет в
руках, с ног до головы забрызганный грязью, с мок-
рым от дождя, но таким сияющим, таким счастливым
лицом, что мы даже позавидовали ему.
— Это что! — сказал он, когда мы поздравили его
с выпуском номера.— Это еще пока не газета. Вот ког-
да будут рвать ее из рук, когда на улице будут при-
ставать с расспросами: «Федя, что у тебя завтра в но-
мере?» — тогда будет газета. А здесь такую газету
можно делать, я уже вижу. — И он ушел.
Мы помолчали, потом Самойлов вздохнул:
— А ведь он, братцы мои, действительно счастли-
вый человек!
Мы приехали сюда с разными целями, профессии
у нас тоже различны. Но здесь все наши дела, мысли,
разговоры — все так или иначе связано с Железногор-
ском. И в первую очередь — с карьером.
Сегодня воскресенье, но по случаю долгожданного
мороза работа наверняка идет полным ходом. И, ко-
нечно, все мы отправляемся в карьер.
Мороз сковал грязь на улицах, на дорогах, выпав-
ший за ночь снег прикрыл ее, и Железногорск удиви-
11G
тельным образом преобразился. Снегопад только что
кончился, последние снежинки, плавно колыхаясь в
воздухе, опускаются на пухлые сугробы, на крыши до-
мов, на деревья, кусты, фонари — все такое ослепи-
тельно белое, по-праздничному чистое и веселое. Ка-
жется, что ночью здесь поработала специальная брига-
да, с большим вкусом и старанием оформившая город
к празднику. Во всех домах хлопают двери — люди спе-
шат в карьер: надо наверстать упущенное за дни
ненастья.
В карьере тоже царит оживление. У машинистов
экскаваторов, у шоферов, у всех, кого ни встретишь,
вид именинников. Один за другим подъезжают само-
свалы к забоям и, нагруженные породой, непрерывной
цепочкой тянутся к отвалу.
Вечером мы снова собираемся у себя в комнате.
Пришел Самойлов и, облачившись в пижаму, поставил
чайник на плитку. Потом появился Леселидзе, как
всегда шумный, возбужденный, с очередной пор-
цией новостей из жизни Железногорска середины два-
дцатого века и его района в палеозойскую эру. По-
следним пришел Васин, сразу же сел за стол и при-
нялся посдешно вытаскивать из портфеля и из кар-
манов исписанные чернилами и карандашом листки бу-
маги.
Мы уже приготовились к чаепитию, как вдруг Са-
мойлов, взглянув на окно, чертыхнулся. Мы тоже по-
смотрели: по черному стеклу змеилась блестящая
струйка. Леселидзе подошел к окну и рывком раство-
рил его. Увы, сомнений быть не могло: в лицо нам
пахнуло теплым сырым ветром, чуть слышался ше-
пот начинающегося дождя.
117
— Все. Завтра опять стоять будут,— заключил
Самойлов.
Мы сели пить чай в самом мрачном настроении.
Несколько минут прошло в молчании. Внезапно Лесе-
лидзе со стуком поставил свой стакан на блюдце и об-
ратился к Самойлову:
— Кому все это нужно?
— Что именно? — не понял тот.
— Зачем надо было начинать в карьере вскрышу,
когда дороги не готовы, когда даже гаражей нет? За-
чем надо ломать машины из-за бездорожья, обрекать
людей на хождение пешком за десять километров и
всю работу ставить в зависимость от погоды?
— Саня, ты берешься судить о том, чего не пони-
маешь.— Самойлов снисходительно покачал головой.—
Ты ученый, приехал сюда на неделю, пополнишь свою
коллекцию, потом соберешь манатки и уедешь писать
научный труд. А люди останутся и будут строить
карьер, дробильную фабрику, город.
— Типичная дэмагогия!—вскипел Леселидзе, уже
с сильным грузинским акцентом выговаривая слова.—
Ты тоже уедешь и будешь составлять проект, сидя в
теплой комнате, и будешь по утрам принимать ванну,
а не умываться из обледеневшего рукомойника.
— Я строил рудники, когда ты еще под столом хо-
дил. Если делать так, как ты хочешь, то есть сначала
построить весь город, завести асфальтовые мостовые,
посадить цветочки, а потом в этот чистенький Желез-
ногорск привезти горняков и начать вскрышу,—страна
получит руду через десять лет. А стране руда нужна
в будущем году.
Леселидзе начал лихорадочно рыться в карманах.
118
Наконец он извлек записную книжку и стал поспешно
перелистывать ее:
— Конечно, я ничего не понимаю, я оторван от
жизни, я кабинетный ученый, а ты глубоко знаешь
жизнь. Так вот слушай, знаток жизни, что мне сегодня
рассказали в карьере. Хотя мне это совсем не нужно,
но меня так поразили эти цифры, что я их записал.
Ага, вот, нашел: «Вскрышу Михайловского месторож-
дения начали в пятьдесят седьмом году и за весь год
сняли тридцать семь тысяч кубометров земли».
— Не земли, а породы,— поправил Самойлов.
— Не перебивай. В пятьдесят восьмом сняли де-
вятьсот тысяч кубометров. За целый год! А теперь сни-
мают почти миллион в месяц.
— Ну, и что ты хочешь этим сказать?
— То, что первые два года люди просто теряли
время. Вместо этого надо было два года строить доро-
ги, водопровод, жилье, гаражи, мастерские, а потом
сразу начать вскрышу. И скорее дали бы руду.
— Ты еще забыл автоматы с газированной водой.
Чтобы совсем как на улице Горького. Эх, Саня, Саня,
тебе кажется, что ты открыл Америку. А я еще три-
дцать лет назад слышал эту песню: «Давайте строить
культурно, давайте начинать с тылов!» Приедет какой-
нибудь культуртрегер, споет ее, потом уедет себе, а
без него отгрохают рудник, или завод, или электро-
станцию. Хоть и некультурно, а все-таки отгрохают.
— Этого мало,—перебил его Леселидзе.—Теперь
уже мало. Теперь пора спрашивать: а какой ценой ты
это сделал?
— Ценой трудностей, конечно. А ты как хотел?
— Ценой трудностей... Это же одни громкие слова!
119
Есть трудности неизбежные, согласен. Но ведь есть и
такие, которых можно избежать. А ты себе выдумал
какую-то религию трудностей. И я понимаю почему.
Когда ты был молодым, вам все было страшно трудно —
я ведь учил историю. И ты так привык к трудностям,
что тебе даже жаль с ними расставаться. Человеку
всегда жалко расставаться с тем, что было в молодо-
сти, даже если это была трудная молодость. Но ведь
жизнь не может остановиться. Ты, дорогой товарищ
Самойлов, тридесятник, человек тридцатых годов.
А теперь уже шестидесятые начинаются.
Самойлов ничего не ответил. Он молча допил чай,
встал из-за стола и пошел к своей кровати. Сейчас,
когда он, тяжело ступая, нес свое располневшее тело
через комнату, стал особенно заметен его возраст.
Он улегся, развернул газету и закрылся ею. Нелов-
кое молчание продолжалось. Леселидзе, как видно, му-
чился раскаянием.
— Извини меня, товарищ Самойлов,—наконец ска-
зал он,— я нетактично выразился.
— Нет, Саня, ты прав,— донеслось из-за газеты.—
Я устарел. Как видно, человек всегда с опозданием
узнает, что он отстал. Все уже давно заметили, а ему
невдомек. Ваше поколение, конечно, умнее нашего. У
вас всякая там кибернетика, вы электрон приручили,
он перед вами на задних лапках стоит...
— Положим, все это сделало твое поколение.
— Не великодушничай, пожалуйста. Для нас это
все чудеса, а вы уже запанибрата с этими чудесами.
Но только одного я понять не могу.— он отбросил га-
зету и приподнялся на локтях,— почему вы такие хо-
лодные?
120
— Холодные? — недоумевающе повторил Лесели-
дзе.— Интересно, откуда ты это взял?
— Откуда я взял? Я же не на Луне живу. Вспоми-
наю иной раз свои студенческие годы: как мы все тог-
да горели! Бывало, зимой в общежитии холод собачий,
а мы поверх пальто закутаемся в одеяла и после кон-
спектов по подземному транспорту о Багрицком спо-
рим, пока комендантша не пригрозит в деканат пожа-
ловаться. А ведь утром надо было идти на воскресник,
дрова разгружать. И в желудках было пусто.
— Зачем же идти на пустой желудок?—улыбнул-
ся Леселидзе.— Сначало надо позавтракать.
— Вот, вот, видишь, ты смеешься, а, между про-
чим, в глубине души действительно не представляешь
себе, как можно обойтись без завтрака. Знаешь, на ко-
го вы, молодые умники, похожи? На те самые кибер-
нетические машины, которые вы же и строите. Ника-
ких сомнений, никаких волнений, нажал кнопку,
щелк — и на любой вопрос готов ответ.
— Слушай,— взорвался Леселидзе, — давай пре-
кратим спор. Я боюсь, что опять наговорю тебе дер-
зостей. Откуда ты взял всю эту чепуху?
— Я нарочно ходил в студенческий клуб на дис-
куссию.
— Ну, и что ты там услышал?
— Услышал, как двадцатилетний парень, выйдя
на трибуну, заявил, что в космическую эру всякая
там лирика, охи-вздохи не нужны.
— И ты ему поверил? — Леселидзе рассмеялся. —
Да ведь этот же парень — голову даю на отсечение! —
сам в глубине души не верит тому, что сказал. Он про-
сто форсит. Рисуется. Смотрите, мол, какой я современ-
121
ный. А вы, разве вы не кричали: «Долой Фета, долой
трели соловья, дайте нам литературу факта!» Ведь
кричали?
** Кричали,— смущенно признался Самойлов.
— Вот видишь! И это в порядке вещей. Потому что
молодость непременно в чем-нибудь да перегнет пал-
ку. Такой сумбур как раз только в горячей голове и
заведется!..
Все время, пока они разговаривали, Васин по свое-
му обыкновению сидел в углу за столом и писал. Для
меня оставалось загадкой, как он мог работать под зву-
ки самойловского баса и леселидзевского тенора, то и
дело поднимающегося до фальцета. Однако он рабо-
тал, не обращая на спорящих никакого внимания.
Только когда они замолчали, он встал, прошелся по
комнате, остановился, как будто собираясь что-то ска-
зать, но. так ничего и не сказав, снова сел за стол.
Мы погасили верхний свет и легли. Мне не спалось.
Щелкало водяное отопление; от батарей, обычно чуть
теплых, сегодня, когда на дворе наступила оттепель,
как нарочно, несло сухим жаром. Я встал, подошел
к окну. По черному стеклу бежали струйки воды —
дождь разошелся вовсю.
«Трудно будет завтра в карьере»,—подумал я.
Васин все еще сидел за столом и писал.
— Не спится?—шепотом спросил он, когда я по-
дошел к столу.
— Да, душно очень. А вы отчего не ложитесь?
— Нужно еще заметки в номер выправить. Авто-
ры-то у меня не ахти какие писатели. По себе знаю,
как иной раз трудно выразить свою мысль. Между
прочим,— продолжал он,— я хоть и работал, а краем
122
уха слышал сегодняшний спор. Насчет молодежи.
И тот и другой говорили о ней — как бы это выразить-
ся? — умозрительно, отвлеченно. А я этих ребят каж-
дый день вижу. Для меня они не молодежь, а Петя
или Ваня. Вот о них мне и хотелось бы написать. Не
заметку, не корреспонденцию...
— А вы пробовали?
— Пробовал,— вздохнул Васин.— Пока не полу-
чается. Все представляю себе ясно: и людей, и разго-
воры их, и события. А слова совсем не те. Не то они
выражают, что я хочу сказать. Я теперь решил про-
сто записывать, что видел и слышал. Авось потом
пригодится как воспоминания, что ли...
— Может быть, покажете мне?
— Ну что же, посмотрите. Возможно, что-нибудь
из этого используете, когда будете писать о Железно-
горске. За достоверность ручаюсь.
Вот некоторые из этих записей.
«...Неприятный сюрприз. В карьере появилась
вода.
Еще в Курске и по приезде сюда я слышал, что
Михайловское месторождение — «жемчужина КМА».
Считали, что здесь до железа добраться будет легко.
И вот теперь, спустя два года после начала работ, в
мае пятьдесят девятого, оказалось, что все это леген-
да. Месторождение, что и говорить, богатое, и лежит
оно неглубоко. Но взять его все-таки будет нелегко.
Едва дошли до безобидных на вид желтых и белых
песков, как хлынула вода. Пески пропитаны ею, как
губка.
Вода застала нас совершенно неподготовленными—
ведь мы были убаюканы легендой о «жемчужине». Она
123
прибывает с каждым днем и угрожает затопить карь-
ер. Пытались откачивать, но грязь засоряет насосы.
...Сегодня был в карьере. Один экскаватор погру-
зился на два метра в грунт. Пришлось поднимать его,
сыпать под него песок. К ковшам приваривают листо-
вое железо и экскаваторами вычерпывают воду. Зре-
лище курьезное, но нам не до смеха.
...Грешным делом, я думал, что придется успокаи-
вать людей, стыдить малодушных. Может быть, даже
начнут удирать йз Железногорска.
Почему у меня возникли такие мысли? Кажется,
понимаю. Отец — он в годы первой пятилетки работал
в Донбассе, потом строил Харьковский тракторный—
рассказывал, что когда становилось очень трудно, в
коллективе почти всегда находились и паникеры и
трусы. Иногда достаточно было какого-нибудь вздор-
ного слуха, чтобы собралась толпа возбужденных лю-
дей. Иногда за одну ночь в бараках строителей пусте-
ли сотни коек.
Чтобы представить себе, как с тех пор изменилась
психология рабочего, лучшего примера, чем то, что
произошло в Железногорске, по-моему, не найти.
У нас в эти трудные дни не только не было паники.
У нас не было даже растерянности. Была озабочен-
ность, тревога. Но озабоченность чем, тревога за что?
Мне часто приходится бывать на собраниях. Вы-
ступления бывают очень острыми, их даже можно на-
звать ругательными. Но ругают администрацию боль-
шей частью не за бытовые условия, а за другое.
Слушал я как-то одного хлопца, Костю Белова.
Маленький, с торчащей во все стороны огненно-рыжей
шевелюрой, он выглядел довольно потешно, но неожи-
124
данно оказался настоящим оратором. Ударив кулаком
о стол, он закончил свое выступление так: «Я приехал
сюда, чтобы увидеть курское железо у себя под нога-
ми, и не уеду, пока не увижу его. Но я требую, чтобы
мне дали возможность увидеть его скорее!»
...Когда появилась вода, из Москвы приехали спе-
циалисты. Они собрались на совещание с руководст-
вом рудоуправления. Совещание проходило в большой
палатке у карьера. Вопрос обсуждался сугубо техни-
ческий, состав участников был ограничен. Но когда
совещание началось, оказалось, что наш брезентовый
«конференц-зал» переполнен и даже снаружи толпи-
лись рабочие. Пришли почти все свободные от смены:
машинисты экскаваторов, их помощники, шоферы са-
мосвалов, мотористки. Их никто не звал; но люди,
узнав о совещании, пришли и жадно ловили каждое
слово, каждую реплику специалистов, яростно шикая на
вновь входивших.
На совещании было высказано мнение, что надо
остановить вскрышные работы в северной части карье-
ра. Пуск рудника в таком случае надолго задержи-
вался. Едва кто-то из выступавших корректным тех-
ническим языком сформулировал это предложение,
как по рядам1 прошел ропот.
Совещание закончилось, мы вышли из палатки и
сразу же попали в тесное кольцо людей.
— Неужели нельзя ничего сделать? Да разве мож-
но останавливать вскрышу? Надо придумать что-ни-
будь другое! — слышались встревоженные, даже него-
дующие голоса.
Выход был найден. В карьере провели траншею для
спуска воды. Через два месяца та же комиссия снова
125
приехала в Железногорск и констатировала, что в
карьере сухо, вскрышные работы идут полным хо-
дом...»
4
Когда я кончил читать, Васин уже спал, с головой
завернувшись в одеяло. Мне ложиться не стоило — это
была моя последняя ночь в Железногорске, и она уже
прошла: окна из черных стали синими, в комнату про-
сачивался рассвет, будто в нее очень медленно нали-
вали сине-серую воду. Одевшись, я взял свой чемодан
и вышел.
По размытому полю я добрался до аэропорта. Три
совсем молоденькие девушки в забрызганных известью
ватниках белили уже знакомый мне домик, без умолку
болтая и поминутно хохоча.
В воздухе послышался гул мотора. Девушки ста-
ли всматриваться в низкие облака, сплошь затянув-
шие небо.
— Кто сегодня летит, девочки?—спросила одна.
— Если на желтом, значит, Володя,— ответила дру-
гая.
Из облаков вынырнул и пошел на посадку самолет.
— Желтый, желтый!—захлопали в ладоши девуш-
ки. — Володька летит!
Желтый кузнечик, прыгая, подрулил к домику.
Володя, почти такого же возраста, как и девушки,
вылез из кабины и, сделав удивленное лицо, сказал:
— Девочки, это вы до сих пор с ремонтом вози-
тесь? Ай-яй-яй, как не стыдно!
Спустя несколько минут мы были в воздухе, под
126
крылом самолета снова потянулся лесной край. Щети-
на лесов, припорошенных первым снегом, теперь стала
черно-седой.
•*- Лоси! — крикнул из своей кабины Володя, по-
казывая куда-то вперед и вниз. Словно предупреди-
тельный гид, он даже немного снизил самолет, чтобы мы
могли лучше рассмотреть достопримечательность его
маршрута. На поляне действительно стояли два лося.
На шум мотора они подняли головы и бросились в
чащу.
Карьер и город давно скрылись из виду. Я вспо-
минаю людей, оставшихся там, за синей кромкой ле-
са: техника-строителя Симу, самозабвенного газетчи-
ка Васина, огненно-рыжего Костю Белова и всех тех,
кого узнал и кого узнать не успел. Вспоминаю Желез-
ногорск, каким я видел его в последний раз. В пасмур-
ном свете непогожего утра его улицы выглядели еще
невзрачнее, чем обычно. И кажется мне, что именно
полное, как бы подчеркнутое отсутствие даже намека
на романтические декорации делает подвиг железно-
горцев особенно романтичным.
Человеку, особенно молодому, всегда легче бороть-
ся, когда его борьба, как огнями рампы, подсвечена
сиянием необыкновенности. Куда труднее находить
силы только в себе и самому превращать внешне
тусклую и грубую обыденность в жизнь, полную кра-
сок и высокого смысла. «Чем предмет обыкновеннее,
тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него
необыкновенное»—эти слова Гоголя, думается, могут
быть отнесены не только к творцам искусства, но и к
миллионам творцов жизни,
ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ПРАХ ОШИБКИ
1
Курске я остановился в гостинице и стал
приводить в порядок свои записи.
Мой номер помещался над рестораном.
В ресторане играл оркестр, которому нель-
зя было отказать в трудолюбии: он работал почти без
отдыха до глубокой ночи и возбуждал звуковые вол-
ны такой мощи, что стекла в окнах тихонько позвяки-
вали, а посуда в шкафу дребезжала. Любимым номе-
ром дирижера были «Ландыши»: их исполняли от две-
надцати до четырнадцати раз в день.
Положение осложнилось еще одним обстоятельст-
вом. Пока я ездил по предприятиям и стройкам, мои
записи вели себя смирно. Но теперь, когда я раскрыл
их и положил перед собой, они взбунтовались. Каза-
лось, они вдруг превратились в людей и, выскочив из
блокнота, разноликой толпой окружили меня.
Что за удивительное зрелище представляла эта тол-
128
па! Тут был и почтенный академик Иноходцев в туго
накрахмаленном жабо, с золотой табакеркой и гуси-
ным пером в руках; и профессор Лейст в сюртуке и
в очках с выпуклыми стеклами; и многие, многие дру-
гие ученые, геологи, геофизики, занимавшиеся Кур-
ской аномалией.
Все эти люди яростно спорили, снова и снова по-
вторяли свои доводы, жестикулировали, хватали друг
друга за пуговицы, иногда даже стучали кулаками по
столу. При этом их нисколько не смущало, что меж-
ду некоторыми из них лежала пропасть в сто—полто-
раста лет.
Прислушавшись, я разобрал слова, повторявшиеся
чаще других: «Кто был прав?»
— Пустой спор,— сказал я им.— Руда уже найде-
на, зачем же спорить о прошлом?
— Э, нет! — хором закричали они.— Руда найдена,
это верно. Но ведь все, что до сих пор открыто, даже
самые богатые в мире месторождения Яковлева и Го-
стищева,— только небольшая часть запасов КМ А. А
где остальное? Где его искать, кому из нас верить? Кто
из нас был прав, кто ошибался?
— Ну что ж, давайте разберемся,—согласился я.—
Мне кажется, что хотя одни из вас были дальше от
истины, а другие ближе подошли к ней, но в одном
почти все вы ошибались. Говорю это не потому, что
знаю больше, чем вы. Напротив, я знаю меньше: я не
геолог. Но вы сами столько рассказали мне о своих ис-
каниях, теориях и гипотезах, что я беру на себя сме-
лость заявить это. И вам надо честно признать свою
ошибку.
129
Впрочем, настоящий ученый и не стыдится оши-
бок, он умеет извлекать из них пользу. Пастер утверж-
дал, что его неудачи дали ему больше опыта, чем
его успехи. Иногда ошибки бывают даже объективно
плодотворными. Если бы итальянский астроном пят-
надцатого века Тосканелли не ошибся, преуменьшив в
своих расчетах длину западного пути в Индию, Ко-
лумб не отправился бы в свое плавание. Если бы фран-
цузский физик Беккерель не ошибся, предположив, что
при свечении солей урана возникают рентгеновские
лучи, то, вероятно, не была бы — по крайней мере
тогда, в 1896 году, — открыта радиоактивность.
И вы тоже ошибались. Целые поколения геологов
ошибались в своих представлениях о КМА. Ошибка
прожила почти сто семьдесят лет — с того времени,
как впервые была упомянута Курская аномалия, до
1953 года. Память о ней заслуживает увековечения.
Я даже воздвиг бы монумент и на нем написал эпи-
тафию:
Здесь покоится прах Ошибки
1785—1953
Спи мирно, мы не забудем тебя.
Монумент следовало бы установить у скважины
номер пять в деревне Яковлево, где в мае 1953 го-
да была открыта руда. Почему именно там? Потому
что как раз там ошибка скончалась и была похороне-
на. В Яковлеве магнитной аномалии фактически нет.
Да, магнитное поле там почти нормально. Всего в не-
скольких километрах, в Непхаеве — «третий геомаг-
нитный полюс»,— магнитная стрелка указывает на
130
землю, но руды нет. А в Яковлеве, где нет аномалии,—
богатейшие залежи. Чуть ли не двести лет вы искали
руду там, где магнитная аномалия особенно велика.
Не удивительно, что вам удалось найти только срав-
нительно небольшие месторождения. Вот какую гран-
диозную мистификацию устроила природа!
Как же советские ученые и геологи все-таки раз-
гадали эту мистификацию?
2
От объяснений со своими героями я устал, надо
было сделать перерыв. К тому же хотелось есть.
Преодолев малодушный страх, я спустился в ре-
сторан. К счастью, эстрада была пуста: оркестр ушел
обедать.
В зале мепя окликнули. Я обернулся и увидел за
одним из столиков Леселидзе. Он сидел вдвоем с
кем-то.
—Давно вы из Железногорска? — спросил я, по-
дойдя.
— Сегодня утром. Там опять подморозило. Позна-
комьтесь: мой товарищ по университету, Тарасевич.
Садитесь с нами. Я уже закончил свои дела, теперь в
Москву. Едемте вместе.
— Нет, мне еще надо кое-где побывать. В частно-
сти, в Обояни, в геофизической партии. Хочу по-
смотреть разведку в поле.
— Вот вам геофизическая партия, — Леселидзе
указал на своего приятеля.— Он как раз оттуда. Окон-
чил математический, а стал геофизиком.
131
— Разведку вы сейчас не увидите,— сказал Тара-
севич.— Полевой сезон окончен, все отряды вернулись
на базу. Надо было о нас раньше вспомнить.
— Учтите, геофизики — народ обидчивый,— заме-
тил Леселидзе.— Им вечно мерещится, что их недооце-
нивают, меж тем как они и только они совершают ве-
личайшие открытия.
— Сандро, постарайся не говорить глупостей. Ты
сам прекрасно знаешь, что без геофизики здесь не на-
шли бы железа.
— А все-таки Яковлево открыли не вы,—поддраз-
нил его Леселидзе.
— По-твоему, если бы пятую буровую заложили
в другом месте, то ничего бы и не было?
— А ты как считаешь?
— Мне не надо считать, я знаю. Необходимость
пробивает себе дорогу с помощью случайности — так,
кажется, говорил Плеханов? Именно это и произошло
в Яковлеве. Если бы пятую буровую заложили в дру-
гом месте, то, может быть, годом позже, но все равно
руда была бы открыта.
— Интересно, как бы это произошло?
— Да очень просто. Мы еще раньше обнаружили
в районе Яковлева «сейсмику ямы»: сейсмические вол-
ны поглощались сильнее, словно уходили в яму. Мы
заподозрили, что здесь — рыхлая железная руда, и
тогда, по нашему предложению, в Яковлеве наметили
пройти ряд скважин. Так что все равно руда от нас
не ушла бы, не беспокойся.
— Лейст,— вмешался я в разговор,— тоже вел гео-
физическую разведку. И все-таки ничего не нашел.
132
Тарасевич от души расхохотался.
— Ну, вам, конечно, простительно: вы не специа-
лист. Но ведь геофизическая разведка родилась толь-
ко в советское время! Лейст просто вел магнитную
съемку. Да и как он ее мог вести! Каждое наблюдение
у него длилось несколько часов. Мы тратим на это пол-
минуты. За двадцать пять лет он сделал всего что-то
около четырех тысяч наблюдений, а одна наша пар-
тия за десять лет сделала миллион. К тому же мы ве-
дем еще и вариометрическую разведку, и гравиметри-
ческую, и сейсмическую. Двести пятьдесят тысяч од-
них сейсмических наблюдений! Станция устанавлива-
ет сразу двадцать шесть приборов и за один раз про-
чесывает полосу шириной в полкилометра. Приборы
стоят через каждые тридцать метров—знаете, как вол-
ков окружают. Попробуй вырвись!
— Ты ешь, ешь,— сказал Леселидзе.— У тебя шни-
цель стынет. И потом, математику неприлична страст-
ность, а тем паче какие-то охотничьи сравнения. Ты
должен парить в ледяной, стерильно чистой сфере
абстракций. Впрочем, я и забыл — ты ведь изменил
математике.
— Ничего подобного. Я взял ее с собой, памятуя
надпись на фронтоне платоновской Академии.
— Какая там была надпись? — заинтересовался я.
— «Вход нематематикам воспрещен»,— торжест-
венно процитировал Тарасевич.
— Вот вам еще один представитель модного на-
правления умов,— сказал Леселидзе.
— Нет, я шучу, конечно. Платон был не совсем
прав. Есть науки, не претендующие на точность, она
133
им даже противопоказана. Но геология должна стре-
миться стать точной наукой. И мы, математики и фи-
зики в геологии, помогаем ей в этом.
— Математики в геологии,— улыбаясь, повторил
Леселидзе.— Это звучит совсем как «мещанин во дво-
рянстве».
— Не важно, как звучит. Смотрите. — Тарасевич
взял обеденную карточку и на обороте ее начертил
фигуру, похожую на веретено.— Так выглядит в пла-
не территория Курской магнитной аномалии. Тянется
она на шестьсот километров с северо-запада на юго-во-
сток, через всю Центральную Россию. Общая пло-
щадь — до ста двадцати тысяч квадратных километ-
ров.
— «До» — хороша точность! — съязвил Леселидзе.
— Погоди. Представьте, что было бы без геофизи-
ческих методов разведки. Бурить скважины вслепую?
Для того чтобы в богатую руду вошла хотя бы одна,
по теории вероятностей нужно было бы пробурить
тридцать тысяч скважин.— Он поставил на фигуре ряд
точек.—Не забывайте при этом, что пять глубоких
скважин стоят примерно столько же, во сколько обхо-
дится строительство районной больницы. Ну хорошо.
Допустим, одна скважина наконец вошла в руду. —
Он поставил жирную точку. — Но куда от нее идти
дальше? А мы, произведя различными физическими
методами миллионы наблюдений, можем сказать гео-
логам: вот где вероятнее всего лежит руда, здесь за-
кладывайте свои скважины.
— Они, наверно, и раньше не бурили где попало,—
заметил я.
134
— Конечно. Иначе вообще не было бы никакой
разведочной геологии. Но температуру у больного
можно определить, приложив руку к его лбу, а мож-
но поставить ему термометр. Первый метод будет не-
точным, и больной может преспокойно протянуть но-
ги. Преимущество второго очевидно. Вот мы и воору-
жаем геологию точными методами.
К сожалению, нам пришлось прервать разговор: в
этот момент раздались звуки настраиваемых инстру-
ментов. Оркестр, подкрепившись, собирался возобно-
вить свою деятельность. На эстраду поднялась атлети-
ческого сложения девица в платье с треном и прило-
жила ко рту картонный рупор. В глазах дирижера
мелькнул зловещий огонек. Все было ясно. Мы обме-
нялись взглядами и поняли друг друга.
— Давайте расплачиваться,— трусливо озираясь,
сказал Леселидзе.
Через минуту мы бежали под торжествующий
клич упитанной девицы: «Ландыши!»
— Ну, мы с Тарасевичем отправимся на вокзал,—
сказал Леселидзе, выйдя из ресторана.—А вы, значит,
остаетесь?
— Я тоже сегодня уеду, но еще не в Москву, а в
Воронеж. К профессору Дубянскому.
— К Дубянскому? Да, конечно, без него вам не
обойтись.
— А вы разве его знаете?
— Еще бы! Кто имеет хотя бы малейшее отноше-
ние к Курской аномалии, не может его не знать.
Прощайте.
— До свидания,— ответил я.
135
3
«Какая судьба!» — думал я, выходя из домика гид-
рогеологической станции, где работал профессор Ду-
бинский. Домик стоял в саду сельскохозяйственного
института, деревья так тесно обступили его, что когда
я обернулся, чтобы посмотреть еще раз на окно ка-
бинета Дубинского, то уже не смог его найти.
Удивительнаи судьба — словно нарочно, поставила
она рядом две человеческие жизни. Мало того, что Ду-
бинский и Лейст были людьми одной и той же науки.
Мало того, что Дубинский и Лейст свизали свою жизнь
с одной и той же проблемой. Они, как выиснилось,
даже окончили, правда в разное времи, один и тот же,
Дерптский университет...
В Воронеж и приехал утром. Уже с рассвета тень
от вагона бежала по широкой, изрытой оврагами сте-
пи. Овраги с их крутыми, голыми склонами сходились,
расходились и ветвились, избороздив морщинами ли-
цо этого края. После пастельных, уютных курских ле-
сов, полей и пологих холмов здесь все казалось суше,
резче, даже самый воздух прозрачнее. Деревни жа-
лись к воде — к балкам, к рекам. Понятно было, поче-
му в Воронеже существует специальная гидрогеологи-
ческая станция, занимающаяся вопросами водоснабже-
ния черноземного центра,—ею много лет руково-
дил профессор Александр Андреевич Дубинский. «Но
какое отношение, — спрашивал я себя, — имеет эта те-
матика к Курской аномалии?»
Между тем более четверти века назад, в 1934 го-
ду, именно Дубинский опубликовал в воронежском
журнале «Социалистическое строительство ЦЧО»
136
статью под сугубо специальным заголовком: «Основ-
ной массив высокосортных руд КМА должен залегать
в юго-западной части Воронежского горста».
Тогда считалось очевидным, что руду КМА следу-
ет искать там, где магнитная аномалия сильнее, то
есть в северной части района; там и велись основные
разведки. И вот мало известный в ту пору ученый, ра-
ботающий вдали от крупных научных центров, высту-
пает с категорическим утверждением, что железо на-
до искать совсем в другом месте — на юго-западе.
В своей статье он указывает, в каких именно точках
следует пробурить разведочные скважины, и красной
тушью отмечает на карте эти точки.
Спустя почти двадцать лет заложенная на уголь
скважина у деревни Яковлево, как раз в одном из
пунктов, рекомендованных Дубянским, вскрывает вы-
сокосортную железную руду; многомиллиардные запа-
сы ее обнаруживаются в этом районе. Прогноз Дубин-
ского оправдывается вплоть до деталей: в своей статье
он, в частности, указывал, на какой глубине должна
лежать руда,—и это тоже подтвердилось. В 1959 году
за участие в открытии и разведке богатых железоруд-
ных месторождений Белгородского района Курской
магнитной аномалии Александру Андреевичу Дубин-
скому была присуждена Ленинская премия.
Далеко не всегда теоретическое предвидение уче-
ного впоследствии оправдывается. Примеры же подоб-
ного рода, когда умозрительные представления под-
тверждаются столь блистательно, в истории науки
крайне редки. Так случилось, когда Леверье при помо-
щи расчетов установил существование планеты
Нептун, которую потом обнаружил Галле. Так было,
137
когда Менделеев указал в своей периодической систе-
ме место и предсказал химические свойства неизвест-
ного в ту пору элемента галлия, найденного затем
Лекок де Буабодраном. При всем различии масштабов
и характера этих открытий они тем не менее принци-
пиально схожи.
Дубянский и тогда, в 1934 году, как и позже, был
не геологом-разведчиком, а профессором Воронежско-
го сельскохозяйственного института и директором гид-
рогеологической станции. Что же помогло ему увидеть
больше, чем увидели многие геологи-разведчики, ра-
ботавшие на КМА?
И я вновь возвращаюсь мыслями к моей встрече с
Дубянским.
Большая комната. Образцы пород, камни различных
цветов, форм и размеров. Каменные диски и столбики
лежат на столе, шкафах, колонками выстроились на пол-
ках. Посетителю может показаться, что он попал в
библиотеку какого-то древнего народа, запечатлевше-
го свои письмена на камне.
Профессор сидит в кресле перед столом. Это пол-
ный, пожалуй даже тучный человек. Что поделаешь —
возраст: Александр Андреевич далеко не молод, ему
исполнилось восемьдесят лет. Но выглядит он много
моложе: оживлен, шутит, весело смеется; когда же для
иллюстрации своей мысли ему нужно достать образец
породы, он легко поднимается и быстрой походкой пе-
ресекает комнату.
— Очень важно,— говорит Дубянский,— если уче-
ный долго работает на одной площади, притом рабо-
тает комплексно.
138
Профессор избегает эмоциональных выражений,
язык его суховат. Но это не мешает понять, что опре-
делило его успех. Слушая его, особенно ясно пони-
маешь: глухие перегородки между «темами», как и
между науками, существуют лишь для педантов, для
филистеров от науки, главное для ученого — широта
мысли. И еще думаешь: как необходимо, чтобы уче-
ный любил людей, для которых работает, стремился
принести им возможно больше реальной пользы!
Узкий утилитаризм? Но в том-то и дело, что имен-
но тесная связь с практикой, с жизнью оплодотворила
творческую мысль Дубянского, подняла ее до широ-
ких теоретических обобщений.
А получилось это так.
Сначала все было как у Лейста. Дубинский учился
лет на двадцать позже, но в Дерпте мало что измени-
лось за те годы. Тихий, зеленый городок, старинное
здание университета с часами на фронтоне, по кото-
рым медлительно текла вся городская жизнь. Одно-
курсники Лейста сделались солидными буржуа, а не-
мецким буршам подражали уже их сынки. Все те же
корпорации, дуэли, попойки с жженкой.
Бывшему семинаристу Дубянскому из далеко-
го русского захолустья Богучара, конечно, не до ду-
элей: надо не только учиться, но и зарабатывать на
жизнь.
Он заканчивает курс, остается при университете,
сотрудничает в Институте геологических наук в Пе-
тербурге, а в 1914 году приезжает в Воронеж и начи-
нает работать здесь геологом по водоснабжению. Ко-
нечно, занимаясь подземными водами, он не мог не
видеть полезных ископаемых края —ведь он был гео-
139
логом. Однако нетрудно представить себе, что ждало
его. Тщетно обивал бы он, подобно Лейсту, пороги
земства, уговаривая ленивых и тупых помещиков.
Разумеется, ничего бы из этого не вышло, как не вы-
шло у Лейста. И прожил бы он свой век, испытывая
постоянное чувство бессилия и горечи.
Революция перечеркнула этот вариант его жизни
и написала другой.
Когда читаешь перечень опубликованных работ
Дубянского, список тем и проблем, которыми он за-
нимался, то сразу видишь, как тесно переплелась его
научная деятельность с жизнью и борьбой народа.
Двадцатые годы. В Воронеже проходит конферен-
ция, посвященная будущему Центрально-Чернозем-
ной области. Дубянский предлагает начать изучение
полезных ископаемых в области. В зале слышатся
иронические реплики: «У нас одно ископаемое — кар-
тошка!»
В самом деле, с давних пор считалось, что Воронеж-
ская, Тамбовская, Курская и Орловская области, как,
впрочем, и вся Центральная Россия, бедны естествен-
ными ресурсами, что полезных ископаемых в них нет.
Но Дубянский был твердо уверен: бедна не земля это-
го края, а бедны лишь наши познания о ней. И он до-
бивается организации геологоразведочного управления,
в котором начинает деятельно сотрудничать.
Начало первой пятилетки. Цемент — вот что те-
перь нужно стране, приступающей к огромному строи-
тельству. Дубянский принимается искать сырье для
цементной промышленности. Возле станции Подгорной
он находит мергели. В Подгорной строится крупный
цементный завод.
140
Тридцатые годы, коллективизация. Новым колхозам
нужна вода. Как раньше решался в деревенской прак-
тике этот вопрос? Договаривались с подрядчиком, тот
бурил скважину. Нашли воду — хорошо, нет воды — ни-
чего не поделаешь, деньги пропали. Дубянский создает
гидрогеологическую станцию Центральной черноземной
полосы. Сотни глубоких скважин, пробуренных по ре-
комендациям станции, дают воду колхозам, совхозам,
районным центрам и городам.
Война. Помните, как долго в сводках Совинформбю-
ро упоминался «район города Воронежа»? Когда за-
хватчиков изгнали, город лежал в руинах, он был раз-
рушен на девяносто пять процентов. Уже в 1943 го-
ду вслед за войсками Дубянский возвращается в свой
город. Надо браться за восстановление Воронежа, нуж-
ны строительные материалы, топливо. Профессор, ис-
колесив из конца в конец всю область, находит це-
мент, глину, песчаник, известняк, кварцевые пески
для стекольного производства, бурый уголь.
И сейчас, как в годы первых пятилеток, как в во-
енные и послевоенные годы, каждую весну, едва реки
войдут в берега, едва установятся паромные перепра-
вы, восьмидесятилетний профессор усаживается в свой
«газик» и отправляется в путь. За сорок с лишним
лет он обошел в Воронежской и соседних с нею облас-
тях чуть ли не все овраги — эти естественные витри-
ны полезных ископаемых. Говорят, иной раз сами мест-
ные жители спрашивают у него дорогу.
В Воронеже я видел карту. На ней обозначены пред-
приятия, которых пока еще нет, они будут построены
за семилетку. Называя их, то ц дело упоминали имя
Дубянского. И прибавляли:
141
— Нет такого дела, о котором Дубинский сказал
бы: «Это меня не касается». Его касается все.
И вот произошло то, что показалось бы Лейсту не-
вероятным и что действительно было немыслимо даже
вообразить в годы его одиноких, безрадостных скита-
ний по Курской губернии. Сыновья тех самых мужи-
ков, которые угрожали ему расправой или с молчали-
вой враждебностью глядели на его «странные» занятия
в поле, стали теперь друзьями и помощниками друго-
го геолога.
Тысячи людей в городе, в районах, в колхозах зна-
ют Дубинского по имени-отчеству, гордятся им. Кого
ни спросишь — шофера ли колхозного грузовика или
председателя совнархоза, в ответ слышится: «Александр
Андреевич? Так это же наш земляк, наш ученый».
Найдут ли какие-нибудь минералы — об этом тот-
час же пишут, звонят Дубинскому. Расчищают ли рус-
ло реки, бурят ли скважину, закладывают ли карьер—
Дубянскому шлют образцы пород.
— Я изучаю воду,—говорит Дубинский,— но изу-
чаю вместе с породами, в которых она движется.
Каменные диски, сложенные в колонки, которые я
видел в кабинете ученого,—это образцы пород из сква*
жин, большей частью пробуренных на воду. Каждая
такая колонка — как бы модель земной коры в одной
точке на глубину до полукилометра.
Данные трех тысяч пробуренных скважин обрабо-
тал и обобщил профессор Дубинский. Свой прогноз о
рудах Курской аномалии он сделал, опираясь на этот
громадный фактический материал.
Попробуем представить себе ход мыслей Дубин-
ского.
142
Прежде всего: каково происхождение руд курской
аномалии? Если бы перед наблюдателем, обозреваю-
щим сразу всю Русскую платформу, разверзлась зем-
ля, распались пласты осадочных пород, то взору его
открылся бы мощный горный хребет, пересекающий
платформу. Хребет — Воронежский горст — целиком
сложен из железистых кварцитов. Не миллиарды —
триллионы тонн кварцитов (собственно, тоже руды,
только бедной) залегают в нем. Огромные массы же-
леза, находящиеся в хребте, и тянут магнитную стрел-
ку к себе, вызывая знаменитую аномалию.
Миллионы веков поверхность хребта, еще свободная
от наносов, соприкасалась с атмосферой. И миллионы
веков кварциты выветривались — кремнезем из них
удалялся, оставалось железо. Природа сама обогащала
кварциты, словно исподволь готовя подарок людям да-
лекого будущего. Так образовались на хребте залежи
богатых руд. Геологи называют их — можно поди-
виться образности некоторых специальных терми-
нов! — «железными шляпами».
Однако далеко не везде железные шляпы венчают
хребет. Для того чтобы они образовались, нужны бы-
ли особо благоприятные условия. И в первую очередь
время. Время, в течение которого кварциты оставались
бы открытыми, соприкасаясь с атмосферой.
До десяти раз море то приходило сюда, то уходило.
Отдельные части массива то опускались — тогда мо-
ре хоронило их под собой, останавливая выветрива-
ние, то поднимались, становясь материком.
В конце концов, значит, решающим является во-
прос: какая часть Воронежского горста дольше всего
оставалась материком?
143
— Взгляните на этот образчик породы,— говорит
Дубянский.— По остаткам организмов, сохранившимся
в нем, можно определить, что это морские отложения
каменноугольного возраста. Под ними других осадков
нет — дальше долото встретило кристаллический фун-
дамент. Следовательно, впервые море побывало здесь
только в каменноугольный период, а раньше в течение
длительного времени это был континент. В других ме-
стах скважины вскрывают под каменноугольными бо-
лее древние, девонские отложения, следовательно, там
уже и тогда было море.
Так Дубянский, исследовав за долгие годы множе-
ство образчиков пород из разных мест, определил гра-
ницу древнего континента, находившегося в юго-запад-
ной части территории нынешней Курской аномалии.
Именно там существовали особо благоприятные усло-
вия для превращения железистых кварцитов в бога-
тую железную руду. Вывод ясен: на юго-запад, в глубь
этого древнего материка!
Ход мыслей ученого выглядит предельно простым.
Но за конечным выводом стоят годы и годы скрупу-
лезного исследования пород, глубокое изучение смеж-
ных наук — геохимии, исторической геологии, палеобо-
таники,— труд поистине титанический...
Свой прогноз Дубянский детализировал, указав
пункты, где следует пробурить разведочные скважины.
Но — странное дело — пункты эти вовсе не совпада-
ли с максимумами магнитной аномалии. Напротив, в
них аномалия слабее или ее почти совсем нет. «Как
же там может быть основной массив руд?» — недоуме-
вали многие геологи. Ведь именно магнитная аномалия
144
впервые указала здесь на руду; стало быть, где она
сильнее, там и должно быть больше железной руды.
Не так ли?
В том-то и дело, что не так. Прямолинейная логи-
ка в данном случае, как и во многих других, обнару-
жила свое бессилие.
Природа действительно приготовила людям неслы-
ханно щедрый дар. Но она упрятала его под замок, и
замок этот оказался с секретом.
А секрет заключался вот в чем. Когда кварциты,
выветриваясь, превращались в богатую руду, железо,
находившееся в них, в процессе того же выветривания
химически изменялось и становилось немагнитным.
Тянут к себе стрелку компаса главным образом желе-
зистые кварциты, а вовсе не богатая руда, лежащая
на них в виде железных шляп. Поэтому-то попытки
найти руду при помощи одной лишь магнитной развед-
ки в районах наибольшей аномалии и оканчивались
неудачей. Разумеется, это отнюдь не означает, что ис-
следование магнитной аномалии было ненужным. Оно
было необходимым, но недостаточным.
Не один Дубянский пришел к этим выводам. В
частности, еще в 1926 году академик Архангельский
рекомендовал вести поиски ,с помощью комплексного
метода, сочетая магнитную разведку с измерением си-
лы тяжести, которая в местах залегания руды увели-
чивается. Из его работ также можно было сделать вывод
о том, что богатые руды находятся главным образом на
юго-западе КМА. Но в то время, да и позже, с тог-
дашней техникой мы не смогли бы освоить эти зале-
гающие глубоко месторождения. Поэтому разведки ве-
лись там, где геологические условия легче.
145
Истина постигалась шаг за шагом, к ней вели со-
единенные усилия ученых, геологов, геофизиков. Ее от-
крытие было плодом многих условий: и целеустремлен-
ного внимания планового государства, и огромного раз-
маха разведочных работ, и прогресса советской науч-
ной мысли, и совершенствования поисковой техники.
Все наше общество, от членов правительства до колхоз-
ника, помогало исследователям Курской магнитной ано-
малии, направляло и поддерживало их.
Но в судьбе одного человека — Дубянского,— как
часто бывает, характер исторической обстановки вы-
ступил особенно рельефно. То же самое можно ска-
зать и о судьбе Лейста. Вот почему сходство и разли-
чие этих двух жизней показались мне исполненными
глубокого символического смысла.
ДЕНЬ ЗАВТРАШНИЙ
1
елую неделю дворники сметали с улиц этот
Д Д странный, не тающий под жарким летним
солнцем снег, а он все продолжал валить,
густыми хлопьями кружась в воздухе, жел-
товато-белой пеленой устилая панели и мо-
стовые, гирляндами повисая на деревьях.
Нигде я не видел столько тополевого пуха, как в
этом городе. Город назывался Липецком: говорят, преж-
де на месте нынешних тополевых рощ стояли липовые.
Собственно говоря, я не собирался ехать сюда.
Ступеньки-этапы, о которых говорил Гринченко, уже
привели меня в сегодняшний день Курской аномалии.
На этом можно было бы закончить поездку. Но ведь
она была задумана как путешествие в четырех измере-
ниях. Почему же, сказал я себе, не взобраться еще
на одну ступеньку, не попытаться заглянуть в день
завтрашний и увидеть первые плоды открытий, сде-
ланных на КМА?
147
Оказалось, что в завтрашний день можно заглянуть
именно здесь, в Липецке. Это было неожиданно, по-
тому что видом своим Липецк меньше всего говорил о
будущем. Небольшой, уютный, весь заросший стары-
ми деревьями, с двумя старинными парками и прудом
петровских времен, он скорее наводил на мысли о
прошлом.
С горы, где стоит Дом Советов, он виден почти весь,
и его улицы, реки, даже отдельные дома, точно строч-
ки и буквы старой книги, рассказывают о былом.
Вот он лежит перед вами, очень зеленый, разных
оттенков — от нежной, светлой, курчавой зелени сплош-
ных садов и огромного парка, сливающегося с приго-
родными лиственными рощами, до грубой, темной зе-
лени хвойных лесов, ровной каймой опоясывающих
его. Вокруг бесконечные черноземные поля уходят к
горизонту. Черноземный край! Вы вспоминаете назва-
ния городков неподалеку от Липецка; они звучат как
символы захолустья: Лебедянь, Задонск, Грязи...
Прямо под вами старая часть города — холмистая,
изрезанная логами и балками, по склонам которых,
тоже заросшим садами, карабкаются одноэтажные и
двухэтажные домики. Где-то здесь берет начало речка
Линовка, течет через город, мимо парка и впадает в
реку Воронеж, за широкой лентой которой виднеются
кварталы больших домов — новый район.
Я потому так подробно рассказываю обо всем этом,
что зелень лесов, пруды и реки не просто живописные
детали картины; они во многом определили судьбу го-
рода. На Липовке, там, где сейчас парк, Петр основал
один из первых металлургических заводов России. Тут
было много леса, из него можно было выжигать древес*
148
ный уголь для тогдашних домен; а Линовка, перего-
роженная плотиной в том месте, где сейчас пруд, вер-
тела заводские колеса и раздувала мехи железодела-
тельных горнов.
Река Воронеж тоже играла немаловажную роль:
ведь как раз на ней, ниже по течению, у города Воро-
нежа, строился тогда русский флот. Липецкий завод
лил для него пушки и ядра; в парке до сих пор стоят
три такие пушечки.
А руда? Конечно, руда была и есть в нескольких
километрах отсюда, в Сырском. Она, собственно, и
привлекла внимание Петра к селу Липские Студенки,
что стояло на месте нынешнего города.
У самого входа в парк — маленькое кирпичное зда-
ние; это бывшая заводская канцелярия, построенная в
1707 году. Стало село называться слободой Липские
Заводы и сделалось крупным по тому времени промыш-
ленным центром. Здесь был настоящий комбинат:
в него входили не только домны, пушечнолитейный и
оружейный заводы и молотовые горны, но и «уголь-
ное сжение» и даже шляпная фабрика, изготовлявшая
матросские и солдатские шерстяные шляпы.
Чугунолитейный и железоделательный завод про-
существовал почти сто лет, он был закрыт в конце во-
семнадцатого века. А в начале следующего в Липецке
обнаружили лечебные воды, и из промышленного горо-
да он превратился в модный великосветский курорт,
первый в России: кавказских тогда еще и в помине
не было. В парке до сих пор стоит здание, выстроен-
ное по проекту Воронихина,— водогрязелечебница.
О металлургии же липецкой заговорили снова
только в конце девятнадцатого века, когда в связи с
149
промышленным и железнодорожным строительством в
России спрос на металл стал быстро расти. Как раз в
те годы в соседней Курской губернии разразилась «же-
лезная лихорадка». Курскую руду не нашли, но вспом-
нили о липецкой — и в окрестностях города, у села
Сокольского, вырос доменный завод «Тамбовского гор-
нометаллургического анонимного общества», принад-
лежавшего бельгийцам. Он и сейчас действует — ко-
нечно, реконструированный — и называется «Свобод-
ный Сокол».
А прямо впереди вас, за рекой Воронежем, за квар-
талами нового района, встали рядом похожие изда-
ли на исполинских, закованных в латы рыцарей до-
менные печи Ново-Липецкого металлургического заво-
да. Завод построили в годы первых пятилеток, когда
опять, уже в третий раз, вспомнили о липецкой метал-
лургии.
Но странное дело: словно какой-то рок тяготел над
Липецком. Его сверстники — города и заводы, родив-
шиеся одновременно с ним,—росли, мужали, уходили в
большую жизнь, а он все оставался на обочине. В од-
но время с ним, при Петре, возникли уральские города
и демидовские заводы, а как далеко ушли они от него!..
В одно время с заводом «Тамбовского горнометаллур-
гического анонимного общества» возникли заводы на
юге — в Енакиеве, Макеевке, нынешнем Днепродзер-
жинске. Они сделались металлургическими гигантами;
а «Свободный Сокол»? Очень немногие, услышав это
название, вспомнят, что это за предприятие и где оно
находится. Наконец, ведь Ново-Липецкий завод — ро-
весник Магнитки, а как по-разному сложились их
судьбы!
150
2
На площади, рядом с Домом Советов,— большое
здание новой гостиницы. Я пересек площадь и вошел в
подъезд.
— Мне нужен номер,— обратился я к дежурному
администратору.
Дежурная посмотрела на меня так, будто я спросил
ее, нельзя ли приобрести здесь взрослого кенгуру. Од-
нако она была воспитанной девушкой и постаралась не
выдать своего изумления. Лишь едва заметная улыб-
ка тронула ее губы, и она ответила:
-— Номеров нет и не будет;
— Почему не будет? — наивно спросил я.
— Потому что сегодня приезжают канадские ин-
женеры, румынские металлурги и голландские тури-
сты. А завтра приедут проектировщики из Киева. А
послезавтра — из Москвы и прокатчики из Череповца.
Словом, гражданин, могу вам дать адрес, идите и
устраивайтесь на частной квартире. Только поторопи-
тесь: места на исходе.
— Что же это к вам столько гостей жалует?
— Знакомятся с заводом, перенимают опыт.
Выйдя из гостиницы, я в нерешительности пошел
по улице. На одном из домов бросилась мне в глаза вы-
веска:
Московский институт стали
Вечерний факультет
— Ну да, да, тот самый, что на Калужской,— ска-
зали мне в институте.— Кто преподает? Сорок восемь
преподавателей, среди них много кандидатов наук, док-
151
тор. Никто, разумеется, нас сюда не гнал, сами при-
ехали. Студентов пока всего тысяча сто человек.
— Тысяча сто? В Липецке? Студентов?
— Да. Пока. Это только у нас, не считая, конечно,
педагогического института. Мы ведь всего два года как
открыли свой факультет. Разумеется, мало. Но в бли-
жайшие год-два станем самостоятельным институтом.
Может быть, политехническим. По секрету скажу вам:
уже и название для него придумали — «Липецкое выс-
шее техническое училище».
— Вроде Бауманского?
— Примерно. Элветеу. Однако как бы нас ни назвали,
а расширяться надо. Просто жалко отказывать: чудес-
ный народ, производственники —мастера, сталевары,
прокатчики, горновые. Ведь в Липецк народ валом ва-
лит...
— Примерно двадцать тысяч человек приезжают к
нам каждый год,— рассказал мне председатель горсо-
вета.— Вы прилетели самолетом? Это был последний
рейс на тот аэродром. Там будет новый жилой район,
до конца семилетки построим в нем полмиллиона мет-
ров. А по всему городу — миллион. Иначе нельзя: че-
рез несколько лет население у нас увеличится почти
вдвое. Кстати, вы видели новый мост через Воронеж?
— Еще нет.
— Поезжайте, посмотрите. Два года, как построи-
ли, а уже его одного недостаточно, собираемся строить
второй. И транспорта не хватает. Думали-думали и ре-
шили завести у себя монорельсовую дорогу. Липецк
ведь разбросан, рельеф холмистый — подвесная доро-
га нас очень выручит.
По пути на Ново-Липецкий завод, в старой части
152
города, у парка, которому, как говорят, от роду двести
пятьдесят лет, я заметил стоявший на улице щит с
такой надписью:
«Липецкая Магнитка будет!»
Неужели Ново-Липецкий собирается догнать своего
ровесника, так далеко ушедшего вперед? И почему
едут сюда перенимать опыт? Почему валом валит на-
род? Что вообще случилось с этим патриархальным,
тихим городом?
Поистине магической емкостью обладает подчас че-
ловеческое слово. Известны были своим лаконизмом и
выразительностью донесения Юлия Цезаря римскому
сенату; но за ними стояло уничтожение, которое при
всем разнообразии способов и средств всегда, в сущ-
ности, удручающе однообразно. Слово народа-созидате-
ля во сто крат более емко.
«...Будет значительно расширен металлургический
завод в Липецке». Это из контрольных цифр на семи-
летие. Очень обыкновенные, деловые, будничные сло-
ва. Но в них, точно в тугой пружине, сжато будущее
Липецка. Пружина эта уже начала распрямляться —
таков краткий ответ на все недоуменные вопросы о пе«
ременах в Липецке.
Что было вечной бедой липецкой металлургии?
Слабость, ненадежность того, что специалисты назы-
вают «рудной базой». Липецкая руда лежит неглубо-
ко, местами даже выходит на поверхность; но она бед-
ная: железа в ней меньше половины. Самое же глав-
ное, запасы ее весьма невелики: хорошему заводу их
хватило бы лишь на несколько лет. Ничего удивитель-
ного, что на такой зыбкой почве не смогла вырасти
большая металлургия.
153
Теперь открыли руду Курской аномалии и, что на-
зывается, под боком, в двухстах — трехстах километ-
рах от Липецка, начали строить карьеры. У Липецка
наконец появилась надежная рудная база — да еще
какая!
Вот почему Ново-Липецкий завод собирается до-
гнать своего уральского ровесника, и вот откуда по-
явилось сочетание слов: «Липецкая Магнитка».
3
За мостом через Воронеж потянулись кварталы но-
вых домов, а вскоре показались коренастые, краснова-
то-рыжие от налета рудной пыли башни доменных пе-
чей.
Я отправился прямо в доменный цех и, пройдя под
печами, спустился в туннель, к вагон-весам. В туннеле
было полутемно, едко пахло коксом и серой, по сторо-
нам железнодорожного пути тянулись бункера. Вагон-
весы, гулко стуча на стыках рельсов, то и дело подъ-
езжал к бункерам, и очередная порция материалов с
грохотом сыпалась из люка.
— Вон в том бункере, рыжая,— это липецкая, а в
другом, та, что потемнее,— курская,— показал мне
стоявший рядом рабочий.
Он так и сказал: «курская»,— хотя, строго говоря,
это была руда из Белгородской области, с Лебединско-
го карьера. Так я снова встретился с той самой рудой,
которую видел в ковше экскаватора в памятный день
пуска карьера. Вагон-весы подошел к бункеру, люк от-
крылся, посыпались крупные темные куски. Через ми-
нуту-другую скип уже понесет их на шестидесятимет-
154
ровую высоту, на конус печи, а еща через несколько
часов огненный поток чугуна, выплавленного из этой
руды, хлынет из летки.
Выйдя из туннеля и миновав доменные печи, я очу-
тился на обширной строительной площадке, перепол-
ненной людьми и машинами. После тишины и пусто-
ты полутемных туннелей и переходов доменного цеха
здесь казалось особенно шумно и многолюдно.
Посреди площадки, пока еще невысоко над землей,
поднималось то, что должно было к концу года стать
третьей доменной печью. В разных концах площадки
строили другие объекты: их шестьдесят в комплексе но-
вой домны.
Отсюда постепенно, звено за звеном стала раскры-
ваться передо мною перспектива тех удивительных
перемен, какие песет курская руда не только заводу,
но и Липецку и его области.
Все поражало воображение в этой перспективе, по-
тому что все было необычно: масштабы, уровень тех-
ники, глубина влияния этих перемен на различные
стороны жизни.
Первое звено — новая домна. Таких мощных печей
нет и на Магнитке, пока одна-единственная — в Кри-
вом Роге — равна ей. Новая липецкая домна будет да-
вать чугуна значительно больше ныне действующих.
Но замечательна она не только своими размерами.
Рядом с будущей домной подводили под крышу какое-
то строение. Я спросил, для чего оно предназначается.
— Это — здание управления печью,— ответили мне.
Контора? Нет, система решающих устройств, авто-
матов, контрольных приборов, для которых понадоби-
лось целое здание.
155
Со временем эта сооружаемая печь, возможно, ока-
жется наименьшей. Ведь вслед за ней будут строиться
новые и новые. И уже поговаривают, что по объему
они будут такими, каких пока нет нигде в мире.
Всегда Липецк выплавлял только литейный чугун.
И до сих пор липецкие домны плавят литейный чугун,
в сталь его не переделывают. Почему? Дело в том, что
липецкая руда фосфористая, для выплавки передель-
ного чугуна она малопригодна.
Но известно, что не чугун, а сталь — основа со-
временной индустрии. Из руды КМА можно выплавлять
передельный чугун, а затем превращать его в сталь.
Теперь Липецк из города чугуна становится городом
стали — в этом еще одно значение перемен, которые
несет с собой новая руда.
Как и липецкие домны, сталелитейные цехи будут
тоже мощными и наиболее передовыми по своей техни-
ке: на Ново-Липецком заводе будут установлены кон-
верторы с продувкой металла кислородом.
Липецкий завод превращается в предприятие с пол-
ным металлургическим циклом. Курская или белгород-
ская руда, войдя в ворота завода, последовательно пре-
вратится в чугун, затем в сталь и выйдет из ворот в
виде готовой продукции — проката и труб. Здесь будут
установлены гигантский слябинг и ряд прокатных ста-
нов.
Но какой прокат станет выпускать завод? Лист.
Из листа можно получать самые различные профили
стали. Высокая техника сварки, достигнутая у нас,
еще больше расширяет возможности применения листа.
156
Из него теперь можно изготовлять балки для строи-
тельства, он заменяет многие литые детали. Иными сло-
вами, лист — самый удобный, самый экономичный ма-
териал.
И в прокатных цехах липецкой Магнитки будут ка-
тать лист всевозможных размеров, толщины и качест-
ва. Старо-Краматорский завод уже готовит Липецку
стан, что прокатывает листы шириной в четыре метра
для огромных труб газопроводов. Крупнейший в мире
цех холодного проката даст и автомобильный лист и
тончайший электротехнический. Трубоэлектросварочные
цехи будут выпускать трубы разных диаметров.
Все эти цехи, агрегаты, установки будут, в сущно-
сти, «кнопочными» — настолько плотно насыщаются
они автоматикой.
— Вспоминаю, как строился наш завод в начале
тридцатых годов,— рассказывал мне один из завод-
ских ветеранов.— Конечно, строительная площадка бы-
ла совсем не похожа на нынешнюю. Грабари, камен-
щики с «козой» и тому подобное. Но вот что особен-
но любопытно: помню, приезжали к нам консультанты
американской фирмы «Фрейн», и были они для нас
авторитетами, представителями высшей технической
культуры. Тогда мы шли по следам американцев. Те-
перь зарубежные металлурги тоже приезжают к нам,
но уже для того, чтобы учиться у нас. Такого завода,
каким через несколько лет будет Ново-Липецкий, по-
жалуй, сейчас нигде не найдешь.
— Но ведь это только еще будет,— замечаю я.—
Пока эти уникальные цехи можно увидеть лишь в про-
екте, самое большее — в процессе строительства.
— А вы были на нашем комплексе электротехни-
157
ческой стали? Это уже не будущее, а настоящее. Фор-
мально рассуждая, он не связан с рудой КМА: в его
сталеплавильные печи идет очень немного руды. Но ре-
шили-то его построить здесь именно потому, что уже
тогда, в середине пятидесятых годов, угадывалось бу-
дущее Липецка, которое сулила ему курская руда. Те-
перь этот комплекс органически вписывается в наш
завод, его печи будут питаться отходами нашего про-
ката. Посмотрите, очень советую.
4
Итак, Липецк уже дает сталь!
Я вхожу в новый — он пущен в 1959 году — элек-
тросталеплавильный цех. Здесь электропечи — наибо-
лее мощные в Советском Союзе. А сталь, которую пла-
вят в них,— особенная: трансформаторная и динамная.
Не зря ее шутя называют «деликатесным» металлом.
Даже трудно представить себе, что к такому, казалось
бы, грубому материалу, как железо, могут предъяв-
ляться столь высокие требования. Регламентируется
не только его химический состав, скажем содержание
углерода, но и физическая структура.
— А что случится,— поинтересовался я,— если зер-
но вашей стали будет мельче или углерода в ней будет
больше?
— Что случится? Ухудшится магнитная проводи-
мость, и на трансформаторах из такой стали возрастут
потери энергии. Прикиньте эти потери в масштабе
страны — вот и увидите, что случится. В сущности, мы
вырабатываем не только сталь, но и электричество. Не-
большое улучшение качества нашей стали обернется в
158
энергосистемах многими тысячами сбереженных для
народного хозяйства киловатт.
— Нашу «уэнэрэс» еще не видели? — спрашивает
меня мой спутник.— Пойдемте, покажу. Тоже самая
мощная в Советском Союзе.
Загадочное слово «уэнэрэс» расшифровывается как
«установка непрерывной разливки стали». Можно ча-
сами стоять и глядеть на ее работу — помимо того, что
понятно и важно для металлурга, это просто захваты-
вающее зрелище.
Представьте себе, что вы стоите в цехе во время
выпуска стали. Сперва все идет как обычно: расплав-
ленный металл, ярко озаряя цех и стреляя мохнатыми,
гаснущими на лету звездами, льется в ковш, кран бе-
режно относит полный ковш в сторону.
Но потом начинается удивительное. Сталь медлен-
но льют в узкую длинную щель в полу — так по край-
ней мере вам кажется. Вас ведут в нижний этаж, и
там через окно, забранное особым стеклом, вы видите,
как сверху ползет еще докрасна раскаленная, но уже
затвердевшая, толстая, широкая полоса стали — как
раз той ширины, какой была щель в полу наверху.
Еще ниже этажом вы видите в окне ползущую по-
лосу уже остывшей, темно-малиновой. Оператор дела-
ет какое-то движение, и невидимые ножницы на ходу
разрезают ее. Отрезки — собственно, слябы, получен-
ные без слябинга,— отправляют в соседний цех горя-
чего проката.
Вам объясняют преимущества такого способа раз-
ливки: не нужен целый агрегат — слябинг; не нужны
изложницы, в которые при обычном способе выливают
сталь,— а с ними много возни, ведь каждую необхо-
159
димо подготовить. Кроме того, в изложницах теряет-
ся примерно седьмая часть металла: концы слитков
приходится отрубать и отправлять в переплавку. Вам
рассказывают все это, но вы и сами видите, чувствуете,
как необыкновенно стройно, я бы сказал, изящно это
безостановочное движение металла, превращающегося,
точно на конвейере, из огненной жидкости в готовые
слябы.
Конечно, руки человеческие здесь орудуют только
кнопками, оператор, сидящий у пульта, похож на очень
техничного пианиста, искусно разыгрывающего пьесу.
— Что, красиво? — Мой спутник улыбается.—
А знаете, сколько мы намучились? Иной раз уже и не
верилось, что получится.
— Трудно было освоить машину?
— Нет, машину-то мы освоили быстро. Главное —
металл. Ведь нужно, чтобы он получался определен-
ного качества. Как мы будем его выпускать, как он бу-
дет двигаться, как остывать — все это определяет его
структуру, свойства. А тут идет трансформаторная
сталь — деликатес, со всякими капризами. Спорный
был вопрос, очень спорный: выдержит установка эк-
замен или провалится. И все наши люди понимали:
речь шла о том, чтобы открыть «уэнэрэсу» дорогу в
жизнь.
У этой установки подолгу задерживаются иностран-
ные гости. Они смотрят, расспрашивают, говорят:
«Блестяще! Но вы шли на большой риск. А что, если
бы эксперимент не удался?» И иногда со вздохом при-
бавляют: «Да, крупная у вас фирма. Может риск-
нуть...»
Дальше, в цехе горячего проката, вы видите, как
160
слябы постепенно превращаются в листы, как сталь,
точно бумагу, скатывают в рулоны.
И наконец вы попадаете в гигантский цех холодно-
го проката, под крышей которого свободно могла бы
разместиться большая деревня: его площадь равна
двенадцати гектарам. Лист мчится через стан, делаясь
в его могучих объятиях все тоньше. У стана вы заме-
чаете циферблат, по его кругу мечется стрелка. Опе-
ратор подводит к несущемуся через валки листу прибор.
В приборе — изотоп стронция, тот самый элемент, ко-
торый как-то был обнаружен в траве на зеленых хол-
мах английского графства Сэррей. Там он был продук-
том атомных взрывов в океане и поверг крестьян в
ужас: ведь их овцы питаются этой страшной травой.
Здесь его приручили, он выполняет очень мирную ра-
боту — измеряет толщину листа.
Стрелка на циферблате вздрагивает и останавли-
вается на цифре «0,3»: идет лист в три десятых мил-
лиметра. Скоро цех начнет давать еще более тонкий
лист, для слаботочной электропромышленности — во-
семь сотых миллиметра.
На всем пути металла — от электропечей до склада
готовой продукции — за ним не перестают ухаживать.
Его отжигают, травят, пропускают через вакуумные
установки, на специальных машинах чистят и моют.
И вот лежат перед вами блестящие, отливающие си-
невой тонкие листы трансформаторной стали.
В комплексе электротехнической стали громоздкое
металлургическое производство обретает черты почти
ювелирной тщательности. Эти цехи — прообраз всего
будущего Ново-Липецкого завода: лабораторная точ-
161
ность и высокая культура труда будут сочетаться в нем
с масштабами предприятия, равных которому во всем
мире насчитывается не больше полудесятка.
5
Новое лицо Липецкого завода — только первый, не-
посредственный результат появления курской руды.
Если, миновав металлургический завод, проехать
еще несколько трамвайных остановок, вы окажетесь
у Тракторного. Сейчас это — предприятие средней ве-
личины, выпускающее главным образом пропашные
тракторы. Как только завод начнет получать от сосе-
да сталь, он станет стремительно расти. Мощность его
тракторов предполагают повысить, оснастить их гидро-
приводом и телеуправлением, а выпуск увеличить вчет-
веро. Это будет уже крупный тракторный завод мас-
штаба примерно нынешнего Харьковского или Волго-
градского.
Одним из потребителей липецкого стального листа
станет строящийся завод санитарно-технического обо-
рудования. Здесь впервые в стране будут штамповать
ванны из стального листа — сто пятьдесят тысяч, за-
тем триста тысяч ванн в год!
На Ново-Липецком будет много шлаков. Куда их
девать? Построить большой цементный завод. Поло-
вину сырья для него составят эти шлаки; завод уже
сооружается.
Липецк превращается в крупный промышленный
центр России. Ну, а область с ее городками? Может
быть, Липецк останется индустриальным островом в
черноземном сельскохозяйственном море? Нет, и в об-
ласти произойдут, пожалуй, не меньшие перемены.
162
Лебедянь? Она превратится в город машинострои-
телей и пищевиков.
Грязи (пора бы, кстати, придумать другое имя это-
му городу)? Здесь тоже будут построены новые пред-
приятия.
Липецк и область становятся крупнейшими потре-
бителями электричества. Уже шагают по области мач-
ты высоковольтной передачи Волгоград — Москва.
Однако нужны еще и другие источники электроэнер-
гии. И в излучине Дона уже проектируется самая
мощная в Федерации тепловая станция на донецких
углях.
Вот какие чудеса способна совершать свежая же-
лезная кровь, вливающаяся в жилы старого Липецка!
Давно уже возник исторический парадокс: край с
наибольшей плотностью населения, с густой сетью до-
рог, с прекрасным климатом, край, расположенный в
самом центре европейской части нашей страны, был,
в сущности, очень слабо затронут индустриализацией.
Давно стояла задача покончить с этим парадоксом. Те-
перь решение ее неизмеримо облегчилось благодаря от-
крытию руды Курской аномалии.
Судьба Липецка типична для всего черноземья. Ку-
ряне уже поговаривают о льговской Магнитке — со-
седний Михайловский карьер тоже начал давать ру-
ду; а белгородцы — о белгородской Магнитке, рядом с
Яковлевом. Правда, пока это еще мечты; но ведь из-
вестно, что мечта — первый этап проектирования. Не
в этих, так в других местах, а среднерусская большая
металлургия обязательно вырастет на неисчислимых
163
запасах руды КМА и преобразит все лицо чернозем-
ного края.
Впрочем, последствия открытий, сделанных на
КМА, идут гораздо дальше.
По мнению специалистов, через пятнадцать лет из
месторождений Курской аномалии можно будет добы-
вать руды в полтора раза больше, чем добывается на
всех рудниках США. Трудно даже вообразить себе
сейчас, какие новые перспективы распахнет перед на-
ми этот поток железа, хлещущий из недр такой зна-
комой нам и теперь заново узнаваемой среднерусской
земли.
...Вечером я снова смотрел с откоса на притихший
город. За рекой рои светящихся точек пунктиром обо-
значали кварталы левобережного района. На горизонте
вставали обвитые ожерельями красных сигнальных ог-
ней трубы Ново-Липецкого завода, и розовый дым
стлался над ними в черном небе.
Внезапно там, среди едва различимых силуэтов до-
менных печей, вспыхнул и стал разгораться ослепи-
тельно яркий огненный глаз. Выпускали очередную
плавку из руды Курской магнитной аномалии, и каза-
лось, что сама железная душа руды пристально глядит
этим глазом на город, в который она пришла.
6
Зимним белесым днем я вновь приближался к де-
ревне Яковлево, откуда весной прошлого года начал
свою поездку. Вокруг был тот же пейзаж, только те-
перь написанный не зеленой пастелью, а мелом. Белы-
ми стали мягкие пологие холмы, пригорки и увалы,
164
белыми сделались накрахмаленные инеем кружева де-
ревьев и кустов, белое небо сливалось вдали с белы-
ми полями, и даже воздух казался белым от висевшей
в нем морозной пыли.
Все было мне знакомо здесь, но как все перемени-
лось! Впрочем, в этом нет ничего странного: геракли-
товское изречение о том, что нельзя дважды ступить
в один и тот же ручей, в наше время можно перефра-
зировать так: нельзя дважды войти в один и тот же со-
ветский город — уже через день он станет иным.
И здесь, в геологическом городе и в окрестностях
его, тоже появилось много нового. Еще в десятке ки-
лометров от Яковлева, в стороне от дороги, словно из-
под земли, вырос какой-то поселок — я мог поклясться,
что его в прошлый раз не было. Само Яковлево неожи-
данно началось гораздо ближе к Белгороду. Среди
обычных вышек поднялись какие-то особенные, выш-
ки-гиганты.
Но не в том состояли главные для меня перемены.
Человеческое восприятие — не объектив фотоаппа-
рата. Смотрим мы на мир не только оптикой нашего
глаза, но всеми нашими чувствами, знаниями, представ-
лениями, ассоциациями с тем, что видели прежде. Не-
даром Рескин утверждал, что после картин Тернера
закаты в Англии стали прекраснее: люди начали смот-
реть на них другими глазами.
И для меня сейчас главные перемены состояли в
том, что я смотрел на окружающее уже другими гла-
зами, видел все иначе, чем в первый свой приезд.
Простучали под колесами доски моста через Ворск-
лу, мелькнуло и пропало едва приметное отверстие в
земле на берегу — устье буровой номер пять. «Здесь
165
покоится прах Ошибки»,— вспомнил я, и длинный ряд
надежд и разочарований, поражений и побед, ведущих
к этому итогу, представился мне.
По улице шли рабочие, геологи, инженеры — с ин-
струментами, с портфелями, в плащах, в ватниках,
мужчины, женщины. У них были озабоченные, дело-
витые и очень будничные лица. Да и на всей внешно-
сти геологического города лежала та же печать буднич-
ности, что и на Железногорске. Какие-то сараи, ма-
стерские, котельные. Утоптанный сотнями ног, побу-
ревший снег на дороге.
Но теперь я знал, что эта будничность — не более
чем обманчивая серая оболочка, под которой таится
жизнь, полная сильных чувств и ярких событий. Я
знал, что каждого из этих людей привели сюда слож-
ные жизненные пути, о каждом можно было бы на-
писать целую книгу.
И я подумал: как иногда обкрадываем мы себя,
принимая оболочку за самое жизнь! Если важно эсте-
тическое воспитание, открывающее перед человеком
красоту искусства, то насколько важнее воспитание
чувства поэзии действительности! Это чувство возвы-
шает человека, делает его зорче и сильнее. Нам надо
научиться видеть под невзрачной подчас скорлупой
жизни поэтическую ее сердцевину.
Вечером я пошел к Гринченко. Кажется, только
он один не изменился за это время: все так же хитро,
по-цыгански улыбался, все так же иронизировал над
«романсами». У него сидел гость — немолодой человек,
сдержанный, пожалуй, даже немного чопорный. Грин-
ченко познакомил меня с ним и назвал фамилию, но
я не расслышал ее.
166
— Петр Николаевич,— сказал Гринченко,— рабо-
тает в научно-исследовательском институте, занимается
Курской аномалией уже двадцать лет. Ну, как вам по-
нравилось путешествие в четырех измерениях? Не
трясло в машине времени?
— Дорога была ухабистой,— в тон ему ответил я.—
Но на трудных участках я ехал медленно.
— А не объезжали их? В литературной практике
это иногда бывает.
— Кажется, нет. По крайней мере старался не объ-
езжать.
— И к какому выводу вы пришли? Случайно откры-
ли Яковлево?
— Вы прекрасно знаете, что я отвечу. Хватит до-
прашивать меня. Лучше расскажите здешние новости.
— Новости? Особенных нет. К югу от Яковлева
нашли еще одно месторождение.
— Всего-навсего?
— Вам мало? — обиделся Гринченко, впервые не
поняв шутки.— Да ведь все запасы, которые тут вы-
явлены,— это семь таких бассейнов, как Криворожский.
— Достаточно,— успокоил я его.— Что же теперь
здесь будет делать экспедиция?
— Собственно говоря, разведчикам в Яковлеве и
Гостищеве делать уже нечего. Руды столько, что сме-
ло можно строить белгородскую Магнитку. Будем ис-
кать месторождения в соседних районах.
— Скажите, что это за необычные вышки я видел
по дороге сюда?
— А... Это водопонизительные скважины. Ведь
руда у нас, как вы знаете, сильно обводнена, надо отка-
чивать воду. Из этих скважин сверхмощные насосы и
167
будут качать ее. Вообще тут такие дела скоро начнут-
ся — ахнете!
— Так что ваши самые смелые мечты сбываются?
— В основном. Но еще не совсем. Вот Петр Нико-
лаевич вынашивает одну идею... Очень она мне по ду-
ше. Расскажите, Петр Николаевич, а?
— Об этом рано говорить. Проект находится в са-
мой начальной стадии разработки,— сухо ответил Петр
Николаевич.
Мы помолчали.
— А лично у вас какие планы? — спросил я Грин-
ченко.
— Ясно какие: буду покорять недра.— И, сделав
свирепое лицо, он принялся размахивать кулаками.—
Потом открывать подземные кладовые, — он стал яро-
стно поворачивать воображаемый ключ,— и прочее в
том же духе... Увы, должен вас разочаровать. Буду хо-
дить по буровым, смотреть керны, пилить мастера, ес-
ли он неправильно заполнил буровой журнал. Потом
сидеть у себя в конторе, пить жидкий чай — наша убор-
щица тетя Нюша всегда его жидко заваривает — и на-
мечать на структурной карте точки для бурения. Еще
буду звонить в Обоянь, ругаться с геофизиками, поче-
му они мне плохо отбили глубину кристаллического
фундамента. Что, скучно? А я даже неправильно за-
полненный буровой журнал не променяю на самого
лучшего джейрана.
— Вы повторяетесь, Гринченко,— сказал я.— Да-
лись вам эти джейраны! Пойдемте лучше погуляем.
Выйдя из дому, мы долго шли обочиной шоссе. Ми-
мо то и дело проносились, обдавая нас снежной пылью,
грузовики, автобусы, легковые автомобили. В стороне
168
зачернела рощица. Мы свернули с дороги и пошли к
ней.
В роще пахло снегом и было очень тихо. Лишь по
временам, когда налетал порыв ветра, раздавалось по-
скрипывание деревьев да чуть слышно, задев по пути
сухой лист, срывался с их верхушек сыпучий снег.
— Хорошо! — с аппетитом втянул в себя воздух
Гринченко.— Хотя мне по штату положено с природой
бороться, но все-таки я ее чертовски люблю.
— Чепуха! — резко сказал до сих пор молчавший
Петр Николаевич.— Когда говорят: «Я люблю приро-
ду»,— то просто произносят слова, не отдавая себе от-
чета в их смысле. У природы не одно лицо, а тысячи.
Между ними есть прекрасные и есть безобразные.
Пусть сейчас повалит мокрый снег с дождем, и вы ми-
гом отвернетесь от своей возлюбленной.
— Ничего, покапризничает немного, а потом сно-
ва станет умненькой,— засмеялся Гринченко.
— В том-то и дело, что умной она никогда не ста-
нет. Она глупа по своему существу. Для нее нет по-
нятия цели, у нее нельзя спросить «зачем», можно
только спросить «почему».
— А естественный отбор? Он отвечает на вопрос
«зачем», он улучшает виды.
— Да, но какими нелепыми средствами и какой
ценой! Присмотритесь весною внимательно к этой не-
винной, милой рощице. Вы увидите здесь бойню, неис-
товую драку. В ней сразу гибнет чуть ли не полови-
на того, что едва успело родиться.
— Ну что же, природа отбраковывает негодное,—
заметил Гринченко.
— Но ведь только неумелый и нерадивый работ-
169
ник портит сотню заготовок, чтобы сделать одну хо-
рошую деталь! — возразил Петр Николаевич.— Вду-
майтесь, какие чудовищные глупости совершает эта
ваша природа. Она сама пожирает лучшее из того, что
создает. Она трудится миллионы лет, чтобы создать че-
ловека, а потом уничтожает его в один день. Холер-
ный вибрион по ее законам оказывается сильное Ге-
геля и убивает его. В сущности, нет ничего более дис-
гармоничного и бессмысленного, чем природа. Она да-
же азот синтезирует хищнически, тратя на это энер-
гии гораздо больше, чем человек на своих азотных за-
водах. Только человек делает природу осмысленной.
И все-таки, как он еще зависит от нее... Взять хотя бы
историю с железом. Этот шарик, на котором мы жи-
вем, почти целиком из железа. Все на земле пропита-
но им. Оно красит нашу кровь, а мы до сих пор с
величайшим трудом добываем для себя жалкие его
крохи. Какое унижение!
Мы молчали, даже Гринченко на этот раз воздер-
живался от обычных своих острот.
— Но теперь,—вдруг громко сказал Петр Николае-
вич,— мы покончим с этим унижением. Теперь мы эту
жестокую дуру наконец образумим. Я убежден, что ско-
ро наступит время, когда все процессы, в том числе и
биологические, будут направляться человеком. Совсем
покончим с глупым самоуправством природы. Чтобы
она шагу без нашего разрешения не могла ступить, а
делала только то, что мы ей закажем. И давала нам
столько всего, сколько нам нужно. По крайней мере с
железом уже сейчас будет именно так.
Он поспешно закурил, словно боясь, что ему по-
мешают высказать мысль до конца, и продолжал:
170
— Юра сегодня упоминал о моем проекте. Собст-
венно, ничего нового в нем нет, за исключением мас-
штабов. Просто я хочу предложить разрабатывать Гос-
тищевское месторождение открытым способом.
— Но ведь в Гостищеве руда лежит на глубине в
полкилометра,— удивленно сказал я.
— Ну и что же? Рудная полоса там широкая — два
километра, карьер можно построить. Пусть на Яков-
левском руднике будут и подземные шоссе, и подзем-
ные троллейбусы, и люминесцентное освещение, и пре-
красная вентиляция, а все-таки это — подземелье. Без
неба над головой, без солнечного света. Подземелье, в
котором земля диктует человеку каждое его движение,
ежеминутно напоминает о себе, иногда даже осмели-
вается угрожать ему. Правда, теперь мы уже не боим-
ся ее угроз; но каких это трудов и забот стоит! В Яков-
леве, к сожалению, карьера не построишь: рудная
полоса узкая. А в Гостищеве надо рассечь землю, взре-
зать ее, как арбуз, до самого рудного пласта и черпать
из него железо полными пригоршнями.
— Да, но возможно ли это? Сколько земли понадо-
бится снять!
— Очень много. Но при нашей технике это нам
уже по плечу. А затраты окупятся быстро: руда ста-
нет дешевой.
Он задумался на минуту и сказал:
—- Вы, наверно, слышали, в Америке есть Грэнд-
Кэньон — ущелье прорытое рекой Колорадо. Туристы
ахают: «Какое величественное зрелище!» Гостищевский
карьер будет величественнее Грэнд-Кэньона. Сейчас, ког-
да хотят подчеркнуть грандиозность какого-нибудь со-
оружения, произносят, в сущности, оскорбительную для
171
человека фразу: «Это кажется скорее творением при-
роды, чем делом человеческих рук». Я иногда мечтаю
о том времени, когда, глядя на горную цепь, будут вос-
клицать: «Это так грандиозно, что скорее похоже на
дело человеческих рук, чем на творение природы...»
Всю обратную дорогу Петр Николаевич шел впе-
реди нас и молчал, точно досадуя на себя. Прощаясь,
он был еще суше и чопорнее прежнего.
Когда мы остались вдвоем, Гринченко сказал:
— Великолепный инженер, светлая голова! У не-
го большое горе: его жена, микробиолог, делала опыт
с какой-то новой вакциной, заразилась и умерла. С тех
пор он вот такой... замороженный. Сегодня он что-то
разговорился.
Ночью я уехал. Междугородный автобус шел из Ял-
ты, в нем возвращались курортники, и каждый вез с
собой на север цветы. Автобус весь был завален цвета-
ми и лимонно-желтыми листьями, в нем стоял терпкий
запах поздней крымской осени. В креслах спали ко-
ричневые от загара люди. Казалось, кусочек осеннего
Крыма, оторвавшись от Черного моря, несется через
заснеженные, скованные морозом поля.
За окном в слабом свете месяца синевато-белыми
волнами уходила к горизонту равнина, порою мелькали
огни городов и деревень. И чудилось, что весь этот
древний край спит чутким сном, готовясь проснуться,
уже предчувствуя свою новую большую судьбу.
Не так много времени прошло с той поры, как я пи-
сал эту книжку; и уже многое, наверно, изменилось
в тех местах. Не изменилось лишь одно: люди по-
прежнему работают, спорят, волнуются и радуются,
мыслью своей и трудом стремясь к цели, ставшей
еще ближе.
ОГЛАВЛЕНИЕ
На полюсе...............................3
«Смута умов»............................G
Идеи имеют свои судьбы ....	17
Необыкновенная экспедиция	...	28
Обыкновенная экспедиция	.	.	.	41
Баллада о трех.........................55
Его глазами ...........................67
«Открытчики» ..........................81
Цена жемчужины........................101
Здесь покоится прах ошибки	.	.	.	128
День завтрашний........................147
Могилевский Леонид Борисович
СУДЬБА ИДЕИ
М.» «Советский писатель», 1963. 176 стр.
Редактор Ф. А. Колунцев
Художник Г. В. Алимов
Худож. редактор В. И. Морозов
Техн редактор А. Е. Кандыкин
Корректоры Л. Н. Морозова
и С. С. Потресова
Сдано в набор 1/VIII 1963 г.
Подписано к печати 16/ХП 1063 г.
А 10345 Бумага 70хЮ81/32
Печ. л. 51/2(7,54). Уч.-изд. л. 6,69
Тираж 15 000. Заказ № 1227. Цена 30 к.
Издательство «Советский писатель»
Москва К-9,Б. Гнездниковский пер., 10
Учебно-производственная типография
издательства «Советский писатель»
г. Тула, проспект Ленина, 133
Издательство просит читателя дать отзыв
как о содержании книги, так и об оформлении ее,
указав свой точный адрес, профессию и возраст.
Библиотечных работников издательство просит
организовать учет спроса на книгу
и сбор читательских отзывов.
Все материалы направлять по адресу:
Москва К-9, Б. Гнездниковский пер, 10,
издательство «Советский писатель».
ЛЕОНИД МОГИЛЕВСКИЙ ® СУДЬБА ИДЕИ