Text
                    

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт всеобщей истории 0. В. Серова ГОРЧАКОВ,КАВУР ОБЪЕДИНЕНИЕ ИТАЛИИ В МОСКВА "НАУКА" 1997
УДК 94/99 ББК 63.3(10) С 32 Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) проект № 97-01-16011 Рецензенты: доктор исторических наук СП. Пожарская, доктор исторических наук Н.А. Ковальский Серова О.В. Горчаков, Кавур и объединение Италии. - М.: Наука, 1997. - 351 с., ил. ISBN 5-02-009639-3 В работе, воссоздающей широкую картину участия России в дипломатических акциях, в результате которых было осуществлено объединение Италии, центральное место отводится изучению роли в этом российского министра иностранных дел А.М. Горчакова и сардинского премьера и министра иностранных дел К. Кавура. Осмысление огромного пласта материалов архивов России и Италии, по большей части впервые вводимых в научный оборот, позволило автору углубить понимание происходивших событий, разобраться в логике позиций российской и итальянской дипломатии, проникнуть в суть международных отношений того времени. Для историков и всех интересующихся историей. По сети АК © О.В. Серова, 1997 ISBN 5-02-009639-3 © Издательство "Наука”, художественное оформление, 1997 © Российская академия наук, 1997
Памяти моих родителей посвящаю ПРЕДИСЛОВИЕ В истории отношений между Россией и Италией период, охватывавший всего полдесятилетия от подписания участницами Крымской войны в марте 1856 г. Парижского мира до провозглашения в марте 1861 г. едино- го итальянского государства, безусловно, занимает совершенно особое место. Ведь за этот короткий отрезок времени был пройден сложный и трудный путь от урегулирования отношений между Сардинским королев- ством и Россией (вчерашними врагами в только что закончившейся войне) до разрешения проблемы признания Россией, но теперь уже нового политического образования - Объединенного итальянского королевства. А по существу в эти годы были заложены основы и произошло станов- ление отношений между двумя странами, на характер которых не мог не наложить отпечаток тот факт, что эти годы обозначили исключительно важный этап в собственной истории как Италии, так и России. Для первой он ознаменовался движением за создание единого нацио- нального государства, превращения в политическое образование той Ита- лии, о которой в свое время австрийский канцлер Клеменс Меттерних сказал, что "это лишь географическое понятие”. Этот процесс, естест- венно, привлекал к себе пристальное внимание всей Европы. Тем более что, хотя в эти годы решение проблемы в значительной мере оказалось в руках либералов, не подлежит сомнению, что на происходящих на Апен- нинском полуострове событиях отражались революционные настроения демократических кругов: программе Камилло Бенсо ди Кавура проти- востояла программа Джузеппе Мадзини и Джузеппе Гарибальди, грозив- шая революцией, способной разжечь в Европе тлевшие искры событий 1848 г., а потому вызывавшая самую глубокую озабоченность европей- ской дипломатии и влиявшая на позицию держав. Роль этой дипломатии, однако, не ограничилась лишь выражением простой озабоченности. Ведь позиция гегемона, занятая умеренными либералами, привела к тому, что осуществляемое ’’сверху" объединение в значительной степени стало возможным в результате дипломатических комбинаций, включавших как сложные игры великих держав, в которых Италии довольно часто отводилась роль разменной монеты, так и огром- ные усилия сардинской дипломатии, действовавшей чрезвычайно активно, чтобы направить развитие событий в желаемое русло, привлечь на свою сторону правительства других держав, в том числе России. Благодаря не только активности, но также мастерству и исключи- тельной целеустремленности сардинских дипломатов и особенно самого Кавура достичь этого в определенной степени удалось. И далекая, казалось бы, Россия (а в те времена она иначе и не воспринималась) откликнулась на обращенный к ней призыв о поддержке. 3
В этой связи, естественно, возникает необходимость найти ответ на ряд вопросов: чего добивался Турин от Петербурга, какой помощи ждал, в решении каких общих и конкретных задач возлагал на него надежды, как оценивал свои успехи на этом поприще. Что касалось России, то для нее это были трудные времена. Едва выйдя из Крымской войны, ей предстояло ликвидировать тяжелые послед- ствия войны и заняться крайне сложными проблемами как внутри страны, так и вне. Если частичное решение первых нашло свое выражение в реформе 1861 г., то решение вторых потребовало от нее коренного пере- смотра внешнеполитической ориентации в целом и особенно ее отношений с Францией и Австрией. А это, в свою очередь, - разумеется, наряду с другими факторами — в силу исключительной вовлеченности этих держав в события на Апеннинском полуострове должно было неизбежно повлиять на позицию России в итальянском вопросе. Какой была эта позиция, в чем конкретно проявлялась, чем характери- зовалась, чем диктовалась, насколько отвечала истинным потребностям того или иного момента или им противостояла, иными словами, как ее можно оценить с точки зрения влияния на решение проблемы итальян- ского единства - вот еще один комплекс вопросов, поиск ответов на кото- рые входит в задачу данной работы. Наряду с указанными конкретными проблемами, освещение которых позволяет довольно полно воссоздать картину развития отношений между двумя странами, логически возникала еще более общая задача - поста- раться прояснить основные намечавшиеся в этом развитии тенденции, складывавшиеся традиции, т.е. извлечь из прошлого опыт, всегда полез- ный, независимо от того, позитивен он или негативен, учит ли он, как следует или, наоборот, как не следует поступать. Восстанавливая широкую панораму дипломатических акций России в связи с объединением Италии, автор подробно рассматривает роль в этом российского министра иностранных дел А.М. Горчакова и итальянского премьера и министра иностранных дел Камилло Бенсо ди Кавура, одно- временно давая характеристики и других политиков. Это закономерно выдвинуло проблему выявления (в доступных вообще исследованию пределах) их "исторического сознания", их образа мышления (через пони- мание ими тех или иных событий, обоснование принимаемых решений), а также методов, особенностей стиля их деятельности, ведь речь идет о тех, кто не только вырабатывал, определял те или иные решения, но был призван сам активно проводить их в жизнь, по ходу событий часто их корректируя. Ставя перед собой эту непростую задачу, автор полностью разделяет справедливость замечаний известного итальянского историка Федерико Шабо, относя его не только к итальянским государственным деятелям, что "манера приступать к какой-то политике и осуществлять ее, манера ставить и обсуждать отдельные вопросы, манера реагировать - иными словами - стиль для таких деятелей, как наши (итальянские. - О.С.), яв- ляющихся людьми действия, а не кабинетными теоретиками, имеет по крайней мере не меньшее значение, чем так называемые общие програм- мы. Иначе говоря, невозможно различить в конкретной политической 4
акции, что составляет существо, и что представляет собой способ дости- жения этого существа: как у артиста и у политика - тоже по-своему ар- тиста, действующего по интуиции, а не в силу абстрактной логики, и если он действительно таков милостью божьей, а не из-за доктрины - форма и содержание составляют единое целое, и попытка пренебречь этим единством чревата созданием исследования, освещающего идеологию, а не политическую деятельность”1. При написании книги были широко использованы опубликованные источники: дипломатические документы, переписка, речи, выступления, дневники, биографии, мемуары, пресса. Но основной и наиболее важный материал был почерпнут в архивах двух стран. Что касается Италии, - это Историко-дипломатический архив МИД Италии, Центральный государственный архив, Государственные архивы Неаполя, Флоренции, Турина, Неаполитанского общества истории Роди- ны. В России речь идет об Архиве внешней политики Российской империи МИД РФ, Государственном архиве РФ, Российском государственном историческом архиве, Отделе рукописей Института русской литературы Российской Академии наук (Пушкинский дом). Привлечен также материал Исторического архива Эстонии. Разумеется, что главный пласт документов в этих архивах составляет переписка (в форме донесений, официальных и личных писем, телеграмм, инструкций) между соответствующим министерством иностранных дел и его представительствами. Поэтому была тщательно изучена переписка МИД России со своими миссиями в итальянских государтвах и соответ- ственно переписка МИД этих государств с их миссиями в Петербурге. Но этим задача не ограничилась. Чтобы расширить круг источников, ракурс видения происходивших событий, потребовалось подвергнуть сквозному просмотру материалы переписки российского и сардинского министров иностранных дел со своими представительствами в столицах всех великих держав - Вене, Париже, Лондоне, Берлине. Не только обширный, но и чрезвычайно важный материал дало знаком- ство с личными фондами дипломатов и государственных деятелей. При всем сходстве, как по характеру, так и по существу, материалов архивов двух стран обращают на себя внимание некоторые особенности материалов Архива внешней политики Российской империи. Дело в том, что хранящаяся в нем дипломатическая переписка имеет множество помет царя. Это могут быть просто отчеркнутые или подчеркнутые слова депе- ши, восклицательный или вопросительный знак и, короткое, а часто и весьма пространное замечание относительно затронутых проблем или ответ на замечание, ранее оставленное на полях министром. Очень близко к этому материалу примыкают ежедневные (а иногда и по нескольку раз в день) записки министра царю по наиболее злобо- дневным вопросам, по поводу которых Александр II тут же излагал свои соображения. Это делает из этих записок свидетельство своеобразного диалога министра с царем, диалога весьма эмоционального, не в послед- 1 Chabod F. Storia della politica estera italiana dal 1870 al 1896. Bari, 1951. Vol. 1. P. XIII. 5
нюю очередь, вероятно, по причине того, что он отражал первую реак- цию на прочитанное. Все эти пометы служат доказательством чрезвычайно серьезного отношения Александра II к руководству внешней политикой страны, а для историка становятся исключительно важным, фактически единственным (которым он располагает) источником, непосредственно фиксирующим позицию царя по тем или иным вопросам. Поражает объем прочиты- ваемого: царь был в курсе не только крупных, ключевых, но, казалось бы, и довольно мелких проблем, причем занимался ими явно с большим интересом. Характер помет, их содержание обнаруживают в нем человека с быстрой реакцией, мыслившего четко, ясно, прекрасно разбиравшегося в ситуации, в стоявших задачах, преследуемых целях. Еще одну особенность материалов этого архива составляет наличие ежегодных отчетов министерства. В них подвергались тщательному ана- лизу важнейшие события как международной жизни, так и внешней поли- тики России. Этого не было в практике других стран. Следует подчеркнуть, что значительная часть представляющих огром- ную ценность документов итальянских и российских архивов вводится в научный оборот по существу впервые. Особенно это относится к послед- ним, ибо в свое время они лишь в самой ограниченной мере были исполь- зованы Джузеппе Берти2, опиравшимся в основном на материалы итальянских архивов. Именно поэтому в его работе оказалась представлена гораздо полнее позиция итальянских государств, чем России, за что его упрекали оппоненты. Признавая справедливость этого упрека, Берти и через десятилетие после выхода книги в свет с сожалением констатировал: ’’Еще и поныне этот пробел остается невосполненным. И он сказывается тем более сильно, что в отношениях между Россией и итальянскими государствами в эпоху Рисорджименто решающую роль в развитии дипломатических связей, разумеется, играла держава, имевшая больший вес, а именно Россия”3. Этот пробел, до наших дней сохраняющийся в историографии, и при- звана восполнить представленная работа. Оговоримся, однако, что в ней не затрагивается такой аспект темы, как воздействие общественного мнения на дипломатию, ибо это слишком расширило бы задачу. Приступая к исследованию, автор ни в коей мере не тешила себя надеждой на возможность привлечения материалов итальянских архивов и испытывает тем большую благодарность к сделавшему чрезвычайно много, чтобы такая возможность могла реализоваться, профессору Энрико Серра, что впервые смогла получить удовлетворение от работы, осущест- вленной на основе полнокровных, полновесных источников, несомненно, облегчающих приближение к истине. Автор выражает самую искреннюю признательность профессорам Серджо Романо и Анжело Тамборра, взявшим на себя труд ознакомиться с рукописью, так же как всем участникам ее обсуждения в Миланском университете; благодарит сотрудников всех архивов России и Италии, в 2 Берти Дж. Россия и итальянские государства в период Рисорджименто. М., 1959. 3 Россия и Италия: Из итории русско-итальянских культурных и общественных отно- шений. М., 1968. С. 138. 6
которых были собраны документы для книги, за их неизменную благо- желательность и готовность помочь в выявлении и получении нужных материалов. И наконец, last but not least, глубокая благодарность автора МИД Ита- лии не только за использование материалов его архива, но и за мате- риально обеспеченную им возможность весьма продолжительной работы в нем.
Глава первая ЕВРОПА И ИТАЛИЯ НАКАНУНЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ Прочно устоявшееся в нашем сознании представление об Италии как о колыбели европейской цивилизации явно мешает нам отдавать себе отчет в том, что современное независимое национальное образование на Апен- нинском полуострове сравнительно молодо, и бурные события, связанные с его появлением, происходили не так давно. Ведь датой рождения единой Италии стал 1861 год. При этом исключительно итальянское государство, которое охватывало всю итальянскую территорию, возникло впервые в истории: такого не случалось ни в далекой древности, ни в средние века, ни в дальнейшем, когда на протяжении столетий в многочисленных государствах Апеннинского полуострова один иноземный пришелец сменял другого. Испанское господство, которому предшествовало, хотя и кратковре- менное, французское (его закрепил подписанный в Като-Камбрези в 1559 г. мир между Испанией и Францией), сменило австрийское в резуль- тате войны за испанское наследство и в соответствии с Утрехтским и Раштадтским мирными договорами 1713-1714 гг. Правда, после войны за польское и австрийское наследство (Венский договор 1738 г. и Ахенский - 1748 г.) только Миланская область продолжала находиться в непосред- ственном владении Австрии. Но позже ей удалось посадить на тосканский престол супруга будущей императрицы Марии Терезии Габсбургской, между тем как сыновья испанского короля Карл и Филипп Бурбоны полу- чили троны соответственно в Неаполе и Сицилии (1734) и в герцогстве Парма (1748). Затем, в 1768 и 1769 гг., благодаря бракам двух дочерей Марии Терезии Австрии удалось подчинить себе бурбонские государства Неаполь и Парму, а в 1771 г. бракосочетание второго сына австрийской императрицы с наследницей герцогства Модена содействовало распростра- нению влияния Австрии и на это герцогство. Все это время в особом положении находилось Пьемонтское государ- ство, сложившееся из ряда феодов, принадлежавших Савойскому дому. По окончании войны за испанское наследство оно стало королевством, значительно расширило свою территорию за счет присоединения прилега- ющих земель, а также Сицилии. Эта последняя в соответствии с Гаагским мирным договором 1720 г. после неудачной попытки Испании восстано- вить свое господство в Италии была насильственно обменена на Сарди- нию. Савойское государство стало называться Сардинским королевством. В ходе последующих изменений на полуострове Пьемонт продолжал проводить, хотя и весьма относительно, но все-таки независимую поли- тику, используя соперничество между Францией и Австрией и неизменно Я
сохраняя дружеские отношения с Англией. В свою очередь, дипломатия этих стран отводила ему роль буферного государства, призванного урав- новешивать влияние соперниц, но вместе с тем была против неизменно обнаруживаемой им тенденции к такому расширению и его усилению, которое могло ему обеспечить прочные позиции в Северной Италии. Пьемонт, однако, разделил участь других итальянских государств в период начавшегося в 1792 г. французского нашествия, когда весь полуостров на долгое время превратился в театр непрерывных военных действий, включивших новое завоевание Италии, осуществленное Напо- леоном I в два этапа: 1800—1802 гг. и 1805—1809 гг. После этого вне пределов наполеоновского влияния оставались лишь два острова - Сици- лия и Сардиния, находившиеся под английской защитой с 1806 г. В качестве участницы антифранцузской коалиции (она включала также Англию, Австрию и Турцию) направила на Апеннинский полуостров свои войска и Россия. Ее армия под руководством фельдмаршала А.В. Суво- рова в 1799 г. совершила свой знаменитый переход через Альпы и участвовала в военных действиях, а в Неаполь тогда же прибыла эскадра под командованием адмирала Ф.Ф. Ушакова. После закончившихся полным крахом завоевательных замыслов фран- цузского императора территориальное устройство Апеннинского полу- острова определялось решениями Венского конгресса. В соответствии с ними Австрия значительно расширила здесь свои владения. Помимо принадлежавшей ей прежде Ломбардии (с центром в Милане), она сде- лалась обладательницей территории Венецианской республики, а также ряда областей на Севере, примыкавших к империи. Кроме того, импер- ские князья правили в герцогствах Парма, Модена и Великом герцогстве Тосканском. В Неаполитанском Королевстве, или как его еще называли, Королев- стве обеих Сицилий, благодаря австрийской вооруженной интервенции была восстановлена власть Бурбонов, оказавшихся в полной зависимости от Австрии по причине договора о постоянном оборонительном союзе. Правда, Австрии не удалось реализовать свой план создания конфе- дерации или лиги итальянских государств с ее участием, что послужило бы юридическому обоснованию ее безраздельного господства на полуострове, ибо решениями конгресса было восстановлено частично присоединенное к Французской империи во времена итальянской кампании Наполеона I Папское государство (оно включило Лацио, Марку, Умбрию и легатства: Романью, Болонью, Феррару), а Пьемонт, правительство которого не только отказалось заключить договор о союзе с Веной, но по настоянию Англии и России сумело расширить территорию государства в результате присоединения Генуи, а также получило гарантии европейских держав, сохранял независимость1. Итак, вновь, как и на протяжении почти трех веков, судьбу Италии определили решения великих держав, согласно которым в большинстве государств Апеннинского полуострова закрепилось австрийское господ- ство. Однако годы Французской революции и наполеоновского влады- 1 Канделоро Д. История современной Италии. М., 1961. Т. 2. С. 18-21. 9
чества не прошли для них даром, к тому же не существовало силы, способной воспрепятствовать их социально-экономическому и культурному развитию, начавшемуся в XVIII в., а также сломить возникшее в период революции патриотическое движение за национальную независимость, ставившее своей целью объединение страны. Для Италии уже начался период ее истории, известный как эпоха Рисорджименто (Возрождение), в самом названии которой отразилась связь итальянского национального движения с предшествующей историей. Это был сложный процесс, вклю- чавший в себя как политико-территориальный, так и общественно-полити- ческий аспект, процесс, в конечном итоге приведший к появлению единого национального государства не только независимого, но и современного, буржуазного. При этом важную роль сыграл международный фактор, деятельность европейской дипломатии, и далеко не в последнюю очередь российской. Для лучшего понимания роли России необходимо обратиться к предыстории ее отношений с итальянскими государствами, остановив- шись, естественно, лишь на основных вехах. Ранее других, в 1777 г., дипломатические отношения с Россией устано- вило Королевство обеих Сицилий. С этого времени и до 1860 г. они не прерывались. Отдавая себе отчет в неизменно сохранявшихся притяза- ниях Англии на Сицилию, в Неаполе видели в России традиционного союз- ника, поэтому не только обменялись в 1778 г. с Петербургом посланни- ками, а в 1787 г., заключили торговый договор, но и присоединились тогда же к вооруженному нейтралитету, направленому преимущественно против Англии2. В 1782 г. были установлены отношения с Россией Венецианской респуб- ликой (до этого в 1768 г. Екатерина II назначила своего представителя в Венецию, не дожидаясь ответного шага), а в 1783 г. - с Сардинским королевством, Генуэзской республикой и Великим герцогством Тоскан- ским3. Весьма своеобразный характер носили отношения между Россией и Папским государством, установившиеся еще в царствование Екатери- ны II. Неприятие Россией на своей территории какой-либо духовной власти и церковной иерархии, возглавляемой папой, исключало чисто религиозное представительство папы в России. Со своей стороны послед- няя имела в Риме свое светское дипломатическое представительство. За ним было признано исключительное право на передачу корреспонденции Ватикана, что создавало единственную возможность Риму поддерживать связь с католическим духовенством на территории России и Польши, а посему Ватикан не мог от нее отказаться4. Все последующие годы положение оставалось неизменным: Папское государство, как любое светское государство, могло поддерживать свои дипломатические отношения с Россией, но не могло быть и речи о пред- ставительстве духовной власти Святого престола. Ничего не переме- нилось после поездки Николая I в 1845 г. в Рим, где он встречался с папой 2 Берти Дж. Россия и итальянские государства в период Рисорджименто. М., 1959. С. 74, ИЗ. 3 Там же. С. 82-83. 4 Там же. С. 122-123. 10
Григорием XVI, так же как по завершении переговоров между государст- венным секретарем кардиналом Луиджи Ламбрускини и прибывшим из России во главе специального посольства Д.Н. Блудовым, хотя в их результате был заключен 3 августа 1847 г. Конкордат или, по официаль- ному названию, "Статьи, подписанные уполномоченными императора и папы". Дело в том, что в ходе переговоров по поводу подписания Конкордата российская сторона отказалась от обсуждения таких вопросов как дипло- матическая взаимность, предоставление католическому духовенству прав на непосредственные сношения с Римом, на церковный иммунитет; одно- временно она высказалась против возвращения духовенству конфискован- ного государством имущества. Конкордат, первое подписанное между Святым Престолом и Россией соглашение, фиксировал юридический статус католиков России, но при этом речь шла лишь о минимуме юридических гарантий5. Отношения России с остальными, более мелкими государствами Апен- нинского полуострова не выходили по существу за рамки протокольных отношений дворов. Что касалось отношений России с Пьемонтом и Королевством обеих Сицилий, то уже упоминалось о ее роли в принятии решений Венским конгрессом, определившим их судьбы. После конгресса Россия, как и Франция, не только относилась благосклонно к стремлению Пьемонта проводить антиавстрийскую политику, но вместе с Францией обнаружила заинтересованность в осуществлении им конституционных реформ в духе французской хартии 1814 г., чтобы создать трудности для Австрии6. В принципе позиция России, как, впрочем, и других великих держав, в значительной мере диктовалась стремлением расширить свое влияние в этом регионе, сократив таковое Австрии. Но на ней сказывались и другие факторы. Это особенно выявилось в ходе революционных кризисов 1820- 1821 гг. и 1848-1849 гг. В июле 1820 г. в результате выступления приверженных идее нацио- нального освобождения и конституционного строя карбонариев, членов тайного общества, и военных, сторонников конституции, Королевство обеих Сицилий было преобразовано в конституционную монархию. Осно- вой конституции послужила введенная в Испанском королевстве в 1812 г., более демократическая, чем французская хартия, поскольку она резко ограничивала королевскую власть и предусматривала только одну выбор- ную палату. В ответ Австрия обнаружила намерение осуществить воору- женную интервенцию. Первоначальная реакция Петербурга на события в Неаполе свелась к следующему: он выступил против австрийской интервенции, но за сохра- нение конституционного строя и замену испанской конституции француз- ской хартией. Из-за оппозиции со стороны России и Франции вопрос интервенции, как и отношения к неаполитанской революции в целом, был вынесен на 5 Там же. С. 490-491; Попов А.Н. Последняя судьба папской политики в России. 1845- 1867 гг. СПб., 1868. С. 26-29. 6 Канделоро Д. Указ. соч. Т. 2. С. 53. 11
обсуждение конгресса великих держав в Троппау в конце октября 1820 г. На нем Меттерниху удалось убедить царя изменить отношение к интер- венции: Австрия, Пруссия и Россия подписали протокол, санкциониро- вавший отправку в Неаполь австрийского экспедиционного корпуса. Но, поскольку Англия и Франция заявили протест, было решено пригласить на новый конгресс великих держав, намеченный на январь 1821 г. в Лайбахе, неаполитанского короля Фердинанда I, с тем чтобы ознакомиться с его соображениями по поводу урегулирования неаполитанского вопроса. В связи с тем, что Фердинанд I в Лайбахе просил об осуществлении интер- венции, вопрос участниками конгресса был решен положительно7. В марте 1821 г. к еще не успевшим разъехаться с конгресса австрий- скому, российскому и прусскому монархам был обращен новый призыв о вмешательстве Священного союза. На сей раз о помощи просил из Турина Карл Феликс, брат сардинского короля, только что отрекшегося от пре- стола в ходе начавшегося восстания. В ответ Австрия начала подготовку к военной оккупации Пьемонта. Царь, подстраховывая ее на тот случай, если не удастся подавить восстание, держал наготове стотысячную ар- мию, вмешательства которой не потребовалось. Австрийские войска оккупировали Королевство Обеих Сицилий и Пьемонт. Это означало, что вновь весь полуостров оказался подчинен господству Австрии8. Следующим серьезным испытанием для отношений России с Пьемон- том стали события 1848-1849 гг. Когда в Ломбардии в ходе восстания в Милане австрийские войска были обращены в бегство, Пьемонт в ответ на просьбу миланских либералов объявил войну Австрии. Поскольку это противоречило трактатам 1814-1815 гг. и австро-пьемонтским военным соглашениям 1831 г., великие державы поспешили выразить свое отри- цательное отношение к акции Пьемонта. Далее других, до полного раз- рыва в апреле 1848 г. зашли Пруссия и Россия. Петербург, не скрывав- ший накануне принятия Пьемонтом его решения, что в подобном случае окажет поддержку Австрии и откажется от своей традиционной линии в отношении Пьемонта, предписал своему посланнику Н.А. Кокошкину потребовать возвращения его паспорта9. Осенью 1849 г. Турин предпринял попытку восстановить отношения с Петербургом, воспользовавшись охлаждением его отношений с Веной. С этой целью туда был направлен видный пьемонтский дипломат Эдуардо Де Лонэ. В полученной им инструкции от 31 октября 1849 г. подчер- кивалось огромное значение, придаваемое отношениям с Россией: "Не следует забывать, что, если в Европе и существует держава, которая может оказать нам реальную поддержку и даже способствовать нашему территориальному расширению, то это будет только Россия. Гарантией этого является та лояльная поддержка, которую она всегда оказыва- ла Савойскому дому". К тому же в Турине отдавали себе ясно отчет, что следует считаться со сложившейся в Европе новой ситуацией: того равно- весия сил между Францией и Австрией, в антагонизме которых Пьемонт 7 Там же. С. ПО, 112-114, 116. 8 Там же. С. 142, 145. 9 Берти Дж. Указ. соч. С. 505-506; Канделоро Д. Указ. соч. М., 1962. Т. 3. С. 217. 12
Виктор Эммануил II (1820-1878). С портрета, выполненного неизвестным художником в 1855 г. мог до некоторой степени черпать свою силу, больше не существовало. Теперь, когда было очевидно, что Франция не в состоянии защитить Пьемонт от притязаний Австрии, здесь полагали, что ’’одна только Россия может ее (Австрию. - ОС.) обуздать’’. И признавались: "Мы нисколько не рассчитываем на покровительство со стороны других держав, которые, пожалуй, только и мечтают о том, чтобы разделить между собой нашу страну”10. Посланца снабдили объяснениями в связи с вопросом, обсуждения кото- рого, как предполагалось, не удастся избежать. Речь шла о группе поль- ских офицеров, состоявших в сардинской армии. Напоминалось, что поль- ский корпус больше не находился на службе и выражалась готовнось удалить из армии еще оставшихся в ней поляков, как только представится удобный случай11. 10 Берти Дж. Указ. соч. С. 511. 11 Там же. С. 513-514. 13
Официально цель миссии ограничивалась вручением российскому импе- ратору послания Виктора Эммануила II, извещавшего о своем вступлении на престол, после отречения его отца Карла Альберта. Одновременно Де Лонэ снабдили верительными грамотами, которые ему, однако, разреша- лось предъявить лишь в том случае, если у него возникнет уверенность в готовности Петербурга принять представителя короля. Воспользоваться этим разрешением Де Лонэ не пришлось. Петербург отказался восстановить дипломатические отношения с Пьемонтом. Нико- лай I не ответил на письмо Виктора Эммануила И. Позднее он не напра- вил соболезнования сардинскому королю, когда он оповестил монархов Европы о смерти Карла Альберта. Великие князья, посещая Италию, останавливались в Венеции, Милане и других городах, но не заезжали в Турин12. Между тем во время кризиса 1848 г. традиционно дружеские отноше- ния между Неаполем и Петербургом укрепились, особенно после того как последний зимой 1848 г. поставил Лондон в известность, что не допустит никаких изменений в Королевстве Обеих Сицилий, которые были бы равносильны разрыву или ослаблению связей, соединяющих две части этого государства. Это свидетельствовало о том, что Петербург занял позицию, направленную как против революции 1848 г. в Палермо, так и против возможных попыток Англии обосноваться в Сицилии13. Не изменился характер отношений между двумя странами и во время Крымской войны, на протяжении которой, несмотря на серьезное давле- ние со стороны Англии и Франции, Неаполитанское королевство остава- лось на позиции благожелательного нейтралитета, хотя не только было очевидно, но и поступило специальное предупреждение самого Николая I, что не следует рассчитывать на помощь России в случае англо-фран- цузской интервенции14. Совершенно иную позицию занял Турин. Здесь пристально следили за развитием восточного кризиса и размышляли над предполагаемыми последствиями его для Европы и Италии. Среди тех, кто делал это осо- бенно заинтересованно, был Кавур, впервые возглавивший правительство в ноябре 1852 г. Впрочем, к этому времени он уже немалого достиг на экономическом поприще, возглавляя в 1850-1852 гг. экономические министерства - сель- ского хозяйства, торговли, финансов и морского флота. Его путь к успеху пролегал через создание собственной концепции на основе тщательного изучения опыта других стран, новейших теорий в этой области и об- ширной практической деятельности. Наряду с чисто научным интересом было одно жизненное обстоятельство, которое вынудило Кавура приоб- щиться к экономическим проблемам, не ограничиваясь при этом лишь теоретическими изысканиями. Дело в том, что, хотя Кавур родился (10 августа 1810 г.) в старинной аристократической семье, обладавшей крупными земельными владениями, 12 Massari G. La vita е il regno di Vittorio Emanuele II di Savoia primo re d'Italia. Milano, 1878. Vol. 1. P. 306-307. 13 Берти Дж. Указ. соч. С. 507, 509. 14Там же. С. 559. 14
Камилло Бенсо ди Кавур (1810-1861). С портрета Ф. Ганена он был младшим сыном, а посему все имущество и титул маркиза на- следовал его брат. Ему же как второму сыну традиция предписывала стать военным. С этого он и начал. Он окончил военную академию, но, не чувствуя призвания, в 1831 г. оставил военную карьеру и занялся хозяйством, стремясь обеспечить себе независимое материальное поло- жение, и весьма в этом преуспел. Он совмещал с этим занятием научные исследования в области политической экономии, к чему рано почувствовал вкус, вел обширную переписку с видными экономистами и политическими деятелями разных стран, с которыми познакомился во время поездок во Францию, Англию, Бельгию, Швейцарию, много размышлял над судь- бами народов, стран, цивилизации. Уже в юношеские годы Кавур обнаружил необыкновенную силу духа и ума. И, как отмечал один из его первых биографов, сотворил себя сам: "Его побуждали действовать и стимулировали обстоятельства, но складом 15
ума и закалкой души он был обязан образованию, которое сам себе дал и усовершенствовал во время путешествий, бесед с самыми выдающимися европейскими деятелями, а также благодаря чтению современных книг... Из его богатой политической и научной культуры родились разнообразные склонности, навыки наблюдения, уверенность суждений, легкость группи- ровки фактов и выведения из них закономерностей. Нет его речи, где не было бы общего стержня, придававшего единство отдельным изложенным в ней фактам... он иногда размышлял над вопросом о стиле, способах выработать его у себя и соразмерить с содержанием, а также об искусстве доходчиво излагать собственные мысли”15. Политические взгляды молодого Кавура формировались под влиянием реалий в его стране и в Европе. Особенно серьезно на них сказались июльская революция 1830 г. во Франции и последовавшие за ней восста- ния в Италии, и ответные репрессии. ’’Положение Италии, Европы и моей страны было для меня источником самой острой боли, - признавался он 4 января 1832 г. в письме к своей тете Сесиль де Селлон. - Сколько обманутых надежд, сколько утраченных иллюзий, сколько несчастий обрушилось на нашу прекрасную Родину! Я никого не обвиняю, возможно, что так решил рок, но факт, что июльская революция, после того как она породила самые прекрасные надежды, вновь погрузила нас в худшее, чем прежде, состояние. Ах, если бы Франция сумела воспользоваться своим положением, если бы она обнажила шпагу, по возможности, этой весной. Не думайте, что мои душевные муки сколько-нибудь отвратили меня от прежних идей. Эти идеи - часть меня самого. Я их буду исповедовать, буду их придерживаться до последнего дыхания”16. После революции определился политический выбор Кавура. Он стал умеренным либералом, придерживаясь, как сам признавался, ’’золотой середины”, "желая, стремясь и работая во имя социального прогресса изо всех сил”, но, решив "никогда не покупать его ценой всеобщего полити- ческого и социального потрясения"17. При этом, по убеждению Кавура, политику, обеспечивающую прогресс, должны были характеризовать здравый смысл, реализм, соответствие требованиям времени. Это озна- чало, что восприятие им формулы "золотой середины” отличалось ббль- шей гибкостью, чем это было присуще французскому либерализму во вре- мена Луи Филиппа. Как бы подводя итог формирования своего политического мировоз- зрения, Кавур в октябре 1847 г. писал: "Годы и занятия очень изменили мои воззрения, не переменив их тем не менее. В сущности, я по-прежнему либерал, каким и был в восемнадцать лет, в том смысле, что я всегда желаю того, что может в наибольшей степени пойти на благо чело- вечества и развитие цивилизации. Как и при выходе из колледжа, я со- вершенно убежден, что мир вовлечен в фатальное продвижение в на- правлении новой цели и что пытаться остановить ход событий, значит, вызвать бурю, не имея шансов заставить корабль вернуться в порт. Но x5Berti D. П conte di Cavour avanti il 1848. Roma, 1886. P. 12. 16 Cavour C. Lettere edite ed inedite. Torino, 1883. Vol. 1. P. 271. 11 Cavour C. Epistolario. Bologna, 1962. Vol. 1. P. 130. 16
теперь я убежден, что единственно реальный прогресс - это прогресс медленный и благоразумно упорядоченный. Я убежден, что порядок необходим для развития общества и что изо всех гарантий порядка за- конная власть, которая имеет глубокие корни в истории страны, является наилучшей. Поэтому, взвесив все, я не считаю себя большим либералом, чем большинство из тех, кто занимает подъездные дороги власти"18. Кавур был решительным противником абсолютизма, осознавал кризис старой аристократической системы, выступал за отмену феодальных привилегий. Он был сторонником конституцинной монархии и неизменно сохранял приверженность идее политического и экономического возрож- дения своей родины. Кавур рано ощутил в себе желание приобщиться к политической дея- тельности, чему, однако, мешали его взгляды, не позволявшие сделать это в абсолютистском государстве и одновременно побуждавшие его счи- тать заговорщическую деятельность бесполезной и даже вредной. Именно поэтому его политическая карьера началась довольно поздно, лишь в 1848 г., когда на июньских дополнительных выборах он был избран в пар- ламент; первые выборы в соответствии с дарованной королем 4 марта 1848 г. Конституцией состоялись в апреле. Но тогда Кавур потерпел поражение. Ко времени избрания в парламент он уже играл первостепенную роль в торговых, аграрных и банковских кругах Пьемонта, пользовался широкой известностью у себя дома и за рубежом как исследователь политических, социальных и экономических проблем, обладал собственной программой их решения. И что немаловажно для политика, его энергичная деятельность обеспечила ему совершенно независимое материальное положение. Еще до 1848 г. Кавур примкнул к борьбе умеренных либералов Пье- монта за реформы, которые продолжил, используя парламентскую три- буну. По его убеждению, реформы были важны не только сами по себе, но и в качестве предохранительного клапана от угрозы революции при своевременном их проведении. Он опирался при этом на негативный и позитивный опыт европейских стран. Так, напоминая депутатам парла- мента 7 марта 1850 г. о пронесшейся недавно революционной буре, от которой не смогли уберечься ни германские князья (почти все их столицы обагрила кровь), ни Франция (здесь за несколько часов был опрокинут трон), он отмечал, что лишь Англии удалось избежать подобной участи. Он объяснял это тем, что "в этой стране государственные деятели, при- держивавшиеся консервативных принципов, сумели не только заставить уважать власть, но и имели мужество осуществить множество реформ... Хотя даже значительная часть их сторонников оспаривала как неумест- ные" эти реформы. Кавур ссылался на пример Англии и для доказа- тельства того, что реформы, проведенные вовремя, усиливают власть и одновременно ослабляют силу революционного духа19. Отсюда его призыв следовать по пути реформ, не боясь, что они будут объявлены несвое- временными, не опасаясь ослабить власть конституционного трона. Кроме ,8Ibid. Firenze, 1978. Vol. 4. Р. 349. ^Cavour С. Discorsi parlamentari. Vol. 1-11, Torino, 1863-1872. Vol. 1. P. 407. 17
того, он считал, что "если упреждать события, поощрять все, что есть справедливого, благородного в народных инстинктах, то можно избежать революции"20. Рецепт предотвращения революции распространялся Кавуром и на социализм: "Равенство в правах никогда не покончит с неравенством условий, - полагал он. - Поэтому есть лишь один способ предотвратить социализм: высшие классы должны посвятить себя улучшению положения для низших классов, иначе гражданская война неизбежна"21. Касаясь различных сторон процесса проведения реформ, Кавур вы- ражал убеждение в том, что они "должны вызревать медленно, что их следует хорошо обдумать, но после того, как их решили прово- дить, следует действовать твердо, смело и быстро", соблюдая, однако, при этом большую осторожность и не проявляя излишней торопливости22. Отдавая себе отчет в тех превратностях, которые ждали его на политической стезе, Кавур, тем не менее готов был пройти этот нелегкий путь ради достижения своей цели. "Я не стремлюсь, как вы знаете, к власти ради власти; я к ней стремлюсь, чтобы помочь моей стране, - писал он в 1851 г. - В тот день, когда вознамерятся помешать мне это делать, я отдам должное моим политическим соперникам и займусь сель- ским хозяйством; я хорошо знаю, что не пользуюсь репутацией святого у большинства моих политических друзей (подчеркнуто в тексте. - О.С.), но полагаю, что эти так называемые друзья не отвернутся от меня, пока они нуждаются во мне"23. Вернувшись к этому вопросу в 1852 г., но не в частном письме, а вы- ступая в парламенте, Кавур заявил: "Я знаю, что, когда избираешь по- литическую стезю в столь трудные времена, следует приготовиться к самым большим разочарованиям. Я к этому готов. Даже если мне придется отказаться ото всех моих друзей детства, а мои самые близкие знакомые станут моими ярыми врагами, я не нарушу своего долга; я никогда не откажусь от принципов свободы, которым я посвятил мощ карьеру и которым я был верен всю мою жизнь"24. Итак в лице Кавура страна обрела трезвого и гибкого политика, уме- лого стратега и тактика. Об этом свидетельствовали его дела, как, впро- чем, и собственные признания. "Ты меня знаешь достаточно, чтобы не заподозрить в склонности к угодничеству, - писал он 28 февраля 1857 г. военному министру Альфонсо Ла Мармора. - Но призванный решать множество проблем, считаю полезным умение иногда уступать в малом, чтобы добиться бблыпих результатов"25. В другом письме от 21 января 1856 г. французскому министру иностранных дел Александру Валевскому: "В политике необходимо избегать неопределенности и уточнять, насколь- ко возможно, курс, которому следовать в данный момент"26. Он считал, 20Ibid. Vol. 1. Р. 407; Vol. 11. Р. 278. 2lIl conte di Cavour in Parlamento. Firenze, 1868. P. XXXIX. 22Cavour C. Discorsi parlamentari. Vol. 5. P. 112. 23Cavour C. Lettere edite ed inedite. Vol. 1. P. 241. 24Cavour C. Discorsi parlamentari. Vol. 5. P. 124. 2SCavour C. Lettere edite ed inedite. Torino, 1883. Vol. 2. P. 252. 26Ibid. P. 168. 18
что, "чем труднее времена и серьезнее обстоятельства, тем решитель- нее... должно действовать правительство”27. Вот как, по его убеждению, в политике соотносятся осторожность и смелость: "Я считаю, что политику следует быть исключительно осто- рожным в словах и исключительно решительным в поступках, - писал он 15 апреля 1856 г. министру внутренних дел Урбано Раттацци. - Бывают ситуации, когда дерзкое решение гораздо менее опасно излишней осто- рожности”28. А в письме от 9 апреля того же года тому же адресату Кавур утверждал: ’’Будучи умеренным в своих воззрениях, я скорее скло- нен к средствам крайним и дерзким. Я считаю, что в этом веке дерзость была наилучшей политикой. Помогла Наполеону, может помочь и нам"29. Известный своими остротами итальянский писатель Алессандро Манд- зони по этому поводу заметил, что Кавур является ’’подлинным государст- венным деятелем: он обладает всей осторожностью такового и всей его неосторожностью"30. Кавур призывал политиков смотреть правде в глаза, "иметь мужество оценивать дела, не как хотелось бы, а так, как они есть"31. С этим созвучно другое его высказывание: "В политике, если хочешь добиться успеха, по моему мнению, прежде всего следует избегать дурной славы утописта. Репутация, которая более всего обеспечивает удачу перего- воров в области политики и дипломатии, это репутация прагматика"32. Кавур понимал, как должно соотноситься в политике возможное и желаемое. "Я уповаю на политическую мудрость моих друзей-политиков, умеющих отличать возможное от желаемого. В конституционных прави- тельствах оппозиционные партии, которые не несут ответственности за тот или иной курс, не скажу могут, но, естественно, должны бороться за желаемое; партии же, обремененные тяготами правления и ответствен- ностью за ход дел, осознавая желаемое (подчеркнуто в тексте. - О.С.), должны придерживаться возможного", - считал он33. Опыт убедил Кавура, что "политика меняется ежедневно", что "ни в истории, ни в политике нет никакого абсолютного правила", что "в политике не существует ничего более абсурдного, чем злопамятность", что, "насколько легко заметить затруднения, ошибки, злоупотребления какой-либо системы, настолько же трудно найти против них подходящее лекарство"34. Он отдавал себе отчет в том, что занятие политикой налагает немалые обязательства: "Для политика существует суровая необходимость прислу- шиваться к голосу разума, заставляя молчать голос сердца". Он считал, что "государственный деятель, который не расположен пожертвовать 21Cavour С. Discorsi parlamentari. Vol. 9. Р. 283. 2*Cavour С. Lettere edite ed inedite. Vol. 2. P. 370. 29Ibid. P. 215. Mas sari G. 11 conte di Cavour, ricordi biografici. Torino, 1873. P. 438. ^Cavour C. Discorsi parlamentari. Vol. 11. P. 164. 32Ibid. Vol. 10. P. 52. 33Ibid. Vol. 9. P. 294. ^Cavour C. Lettere edite ed inedite. Torino, 1886. Vol. 4. P. 83; Idem. Discorti parlamentari ed. cit. Vol. 2. P. 23; Vol. 7. P. 397; La Rive W. de. Le comte de Cavour. P., 1862. P. 271. 19
своим именем ради блага страны, не достоин управлять себе подоб- ными"35. Что касалось его самого, то он к такой жертве был готов. "Пусть по- гибнет мое имя, погибнет моя слава, лишь бы была Италия", - заявил он с парламентской трибуны. А в другом случае он замечал: "Меня мало заботит, что Император (Наполеон III. - О.С.) жалуется на меня: я служу Стране не ради того, чтобы нравиться монархам". И еще: "Моя отстав- ка должна сделать менее трудной вашу задачу... Сделайте из меня иску- пительную жертву, чтобы добиться дружбы французского прави- тельства"36. Среди многих качеств, отличавших Кавура, как политика, особо обра- щает на себя внимание его стремление разобраться в проблемах окру- жающего мира. Оставил он немало свидетельств и по поводу собствен- ного характера. Приведем некоторые из них: "Мой темперамент подвер- жен взрывам". "Я никогда не знал, как заставить себя скучать". "Я ничего не умею делать наполовину. Однажды взявшись за дело, я отдаюсь ему полностью". "Случается, что у меня иногда бывает дурная голова, зато у меня всегда доброе сердце". "Я никогда никому не делаю зла, даже моим врагам". "Я, может быть, даже слишком привык забывать обиды, но оказанные услуги никогда не изглаживаются ни из моей памяти, ни из моего сердца"37. Кавур вовсе не считал себя непогрешимым. "В первый же день, когда у меня появится время, я составлю список моих политических ошибок: это будет не менее, чем для меня, назидательным уроком для вас"38, - заявил он с трибуны парламента. Став премьером, как случается с цельной, по-настоящему одаренной личностью, отличавшейся к тому же исключительной активностью, тру- долюбием, работоспособностью, наделенной практическим складом ума, он сумел полностью реализовать свой недюжинный талант политика. Именно ему итальянцы в немалой степени обязаны созданием единой Италии. Итак, вскоре после прихода к власти Кавур был поставлен перед не- обходимостью решить труднейшую задачу - принимать ли его стране участие в Крымской войне. И он ее решил. Уже на исходе войны, 10 января 1855 г. Сардинское королевство присоединилось к антирусскому союзу. Не вдаваясь в сложные перипетии переговоров, приведших к принятию этого решения, обратимся лишь к его побудительным причинам, мотивам, т.е. к вопросу, привлекавшему неизменно внимание всех историков, какими бы аспектами проблемы внешней политики Пьемонта этого периода они ни занимались. Большинство итальянских историков - и их мнение представляется убедительным - по существу сходятся на следующем. Решение о вступ- 35Cavour С. Lettere edite ed inedite. Vol. 4. P. 83, 123. 36I1 conte di Cavour in Pariamento. P. XLVI; Cavour C. Lettere edite ed inedite. Vol. 4. P. Ill; Vol. 3. Torino, 1884. P. 114. 31 Cavour C. Lettere edite ed inedite. Vol. 2. P. 161, 220; Vol. 3. P. 134; Massari G. Op. cit. P. 439; La Rive W. de. Op. cit. P. 76. 38I1 conte di Cavour in Pariamento. P. XXXVII. 20
лении в союз явилось итогом трезвой оценки положения Сардинии в новой международной ситуации, которая поставила ее руководителей перед необходимостью отказаться от осуществлявшегося до этого антиавстрий- ского плана, активно включиться в решение вопроса, занимавшего вели- кие державы, исключить угрозу изоляции страны в условиях обнару- живаемой Австрией враждебности; участие в антирусской коалиции было продиктовано стремлением контролировать в ней позицию Австрии, поме- шать отрицательному влиянию войны на итальянскую ситуацию и, нако- нец, открыть для себя перспективу покончить с австрийским господством, установившимся на полуострове после революции 1848-1849 гг.39 Союз стал для пьемонтского премьера необходимостью, а не результатом свободного выбора. Он создавал, хотя и минимальную, возможность действовать, каковой Пьемонт лишал себя, оставаясь вне союза. К тому же на будущее из этого вырисовывалась перспектива участия в работе международного конгресса, что могло предотвратить повторение проис- шедшего в 1814-1815 гг., когда государства Апеннинского полуострова оказались предметом обменов и сделок. Изоляция Пьемонта в условиях англо-франко-австрийского союза бес- покоила его руководителей не только в силу соображений внешнепо- литического порядка. ’’Оставаться в этом случае нейтральным, - писал итальянский историк, - было бы равносильно отказу от всякой, пусть даже малейшей, возможности влиять на ход событий и, значит, полностью предоставить Мадзини и демократам инициативу в национальном вопросе. Наоборот, примкнуть к союзу - это означало оставить открытым путь для будущих дипломатических действий’’, столь существенно облег- чивших, как показали дальнейшие события, объединение Италии ’’свер- ху”40. По сути после заключения Австрией 2 декабря 1854 г. союзного договора с Англией и Францией и получения ею в качестве компесации по соглашению от 22 декабря гарантий (в форме обещания союзниц тесного сотрудничества перед лицом опасности революционной агитации в Италии) Сардинии не оставалось возможности для раздумий и отступ- лений. Как уже отмечалось, решение ее правительства было, таким об- разом, предопределено. Могло показаться, правда, что оно имело все основания считать себя преданным Англией и Францией. Подобный вы- вод, выглядя вполне закономерным, если исходить из имевшей место дипломатической акции - союза этих держав с Австрией, на деле не имел под собой почвы, потому что именно в то время начала давать о себе знать двойственность итальянской политики Наполеона III. Итальянский вопрос из инструмента в дипломатической игре начал постепенно обре- 39 О modeo A. L’opera politica del conte di Cavour. Firenze, 1945. Pt. 1: (1848-1857). Vol. 2. P. 40; Valsecchi F. L’alleanza di Crime. Milano, 1948. P. Ill; Le relazioni diplomatiche tra la Gran Bretagna ed il Regno di Sardegna dal 1852 al 1856: Il ceateggio diplomatico di Sir James Hudson. Torino, 1956. Vol. 1. P. XCIV; Cognasso F. Vittorio Emanuele II. Torino, 1942. P. 127; Mar- celli U. La politica estera cavouriana (1855-1859). Bologna, 1957. P. 133; Cialdea B. L'Italia nel concerto europeo (1861-1867). Torino, 1966. P. 18; Romeo R. Cavour e il suo tempo (1854-1861). Roma; Bari, 1984. Vol. 3. P. 62-63; Берти Дж. Указ. соч. С. 539, 558; Канделоро Д. Указ, соч. М., 1966. Т. 4. С. 173-174, 178. ^Канделоро Д. Указ. соч. Т. 4. С. 173-174. 21
Наполеон III (1808-1873) С портрета Фландрена тать значение подлинной цели политики Наполеона III и сделался в течение одного года преобладающим элементом его политики41. Внешне этот факт обнаружил себя, когда 7 декабря 1855 г. во время встречи в Компьене в ответ на очередной раз повторенную просьбу Кавура (в ходе визита сардинского короля в Париж и Лондон в конце ноября-начале декабря 1855 г. он его туда сопровождал) по поводу 4I£)i Nolfo Е. Europa е Italia nel 1855-1856. Roma, 1967. Р. 159. 22
гарантий в отношении Австрии, Наполеон III предложил сардинскому премьеру: "Изложите конфиденциально Валевскому, что, по вашему мнению, я мог бы сделать для Пьемонта и Италии"42. Это предложение не было простой любезностью, за ним скрывался интерес французского императора к итальянскому вопросу, продиктован- ный его внешнеполитическими планами, направленными на изменение устройства Европы, определенного договорами 1815 г. Иными словами, этот интерес диктовался теми же самыми планами, которые наряду со стремлением восстановить силы Франции, обусловили осенью 1855 г. желание Наполеона III прийти к миру с Россией43, а в дальнейшем к установлению дружеских и даже союзных отношений с ней. Именно в связи с этими планами итальянский вопрос займет важное место во франко-русских отношениях после Парижского мира. Естественно, что в Турине поспешили воспользоваться благоприятным моментом. К тому же, до того как была подготовлена записка, новое обстоятельство дало повод Кавуру для еще одной попытки привлечь внимание союзных держав к положению на полуострове: у него вызвал большую обеспокоенность очевидный факт, что дипломатический успех Австрии, только что направившей ультиматум России, неизбежно должен был еще усилить ее позиции. Во врученной 29 декабря 1855 г. англий- скому и французскому послам сардинской ноте говорилось, что, поскольку заключенный на основе австрийских предложений мир обеспечит Австрии господствующее положение в Европе, так как утвердится ее преобла- дание на Балканах, то следует не только ограничить ее влияние в Италии, но и заставить ее, по крайней мере, вывести войска из легатств и герцогств. Что касалось последних, из Турина намекали на возможность присоединения их к Пьемонту после предоставления герцогам Пармы и Модены управления Дунайскими княжествами44. В переданной Валевскому 21 января 1856 г. памятной записке эти требо- вания по существу расширялись и уточнялись. В ней, в частности, речь шла об оказании союзницами давления на Австрию, чтобы заставить ее отме- нить решение о конфискации имущества ломбардских эмигрантов; их при- 42Cavour С. Lettere edite ed inedite. Vol. 2. P. 158. 43Тогда переговоры были начаты в форме тайной переписки председателя Национального собрания герцога Шарля Огюста Морни (сводного брата Наполеона III) с российским послан- ником в Вене А.М. Горчаковым через посредство космополитического (греко-австрийского) представителя финансовой верхушки венского банкира барона Жоржа Сина. С ними в рос- сийской столице связывали надежды на менее стеснительные условия предстоявшего мир- ного соглашения. Довести эти переговоры до конца, однако, не удалось. 23(11) декабря 1855 г. Горчакову из Петербурга предписывалось: ’’Что касается начатых нами прямых переговоров с Францией... они прерваны французским правительством вследствие сделанного венскому кабинету сообщения условий, на которых Его Величество (Александр II. - О.С.) было готово заключить мир. Очевидно, западные державы предпочли такого рода пере- говорам те, которые еще раз возвратят венский кабинет в их лагерь” (АВПРИ. Ф. Канце- лярия. 1855. Д. 226. Л. 408). Хотя момент сочли неподходящим, чтобы перейти от переписки с Морни к встрече, Горчакову тем не менее рекомендовалось ее не прекращать (Там же). Но, позднее, депешей от 12 января 1856 (31 декабря) 1855 г., после принятия предложенных Веной условий для ведения мирных переговоров в Петербурге сочли, что Горчакову следует порвать отношения с Морни (Там же. Л. 452). ^Канделоро Д. Указ. соч. Т. 4. С. 192-193. 23
зывали также повлиять на неаполитанского короля Фердинанда И, чтобы режим Королевства Обеих Сицилий стал менее реакционным; вновь настаивали на прекращении оккупации Австрией папских легатств (по- скольку это противоречило договорам 1815 г.), а после вывода австрийских войск предлагали создать там автономное светское управление под вер- ховной властью папы. Причем в Турине находили, что эти требования могут послужить основой для обсуждения итальянского вопроса на мирном конгрессе45. Поначалу Наполеона III заинтересовала идея перемещения герцогов Пармы и Модены. Более того, он стал выдавать ее даже за свою. В ходе продолжительной беседы с Кавуром (он прибыл 16 февраля в Париж для участия в работе конгресса) 21 февраля император выразил готовность предложить герцогу Модены и герцогине Пармы отправиться в Молдавию и Валахию и передать герцогства Сардинии. Он уведомил также Кавура, что обсуждал эту идею с британским министром иностранных дел лордом Джорджем Уильямом Кларендоном, который видел на пути ее реализации хотя и большие, но вполне преодолимые трудности, если только удастся получить согласие России46. Накануне открытия конгресса, т.е. в начале марта 1856 г., в Турине эти идеи нашли дальнейшее развитие в двух проектах территориального расширения Сардинии. Согласно первому, трон в княжествах Молдавии и Валахии передавался герцогу Моденскому с последующим перемещением герцогини Пармы на его место и передачей в свою очередь, Пармы Сардинии. По второму проекту (с тем же результатом для Сардинии) предполагалось переместить в княжества герцогиню Пармы Марию Луизу Бурбонскую, предварительно выдав ее замуж за кузена Виктора Эмма- нуила II принца Евгения Кариньянского, которому и вручить корону с условием последующей ее передачи малолетнему сыну герцогини. Кавур считал ’’наиболее выгодным для Сардинии, наиболее отвечаю- щим подлинным интересам Италии” первый проект. При этом он от- четливо видел, в чем состояли изъяны проектов и трудности их реали- зации: первого - по причине отрицательного отношения в княжествах к кандидатуре герцога Моденского, бывшего эрц-герцогом, кузеном авст- рийского императора Франца Иосифа, а также нежелания России иметь подобное соседство; второго - из-за отрицательной реакции Австрии. Правда, он полагал, что второй вариант будет благоприятно встречен в княжествах и к нему будет благосклонна Россия, всегда проявлявшая интерес к младшей ветви Бурбонов47. Поставленные в известность об этих двух возможных комбинациях английский премьер Генри Джон Пальмерстон и Наполеон III отнеслись к ним по-разному. Первый оказался более расположен ко второй, а второй - к первой из них. Со своей стороны Кавур хорошо понимал, что реализация этих проек- тов будет зависеть прежде всего от решений конгресса по вопросу объе- 45Cavour С. Lettere edite е inedite. Vol. 2. Р. 189. 46ASD. Indici dell’archivio storico. Vol. 1-7. Roma, 1947-1955. Vol. 1: Quattro buste relativi alia guerra d'Oriente. Busta 93 (1). 47Cavour e I'lnghilterra / Carteggio con V.E. D'Azeglio. Bologna, 1933. Vol. 1. P. 259-260. 24
динения Молдавии и Валахии48. Действительно, поскольку в условиях возникших в ходе его работы разногласий между Францией и Россией, с одной стороны, высказывавшихся за объединение княжеств, и Турцией, Австрией и Англией, с другой, с этим не согласных, 11 марта было реше- но перенести рассмотрение вопроса о княжествах в специальную комис- сию; таким образом, Кавур оказался лишен возможности поиска дальней- ших комбинаций вокруг нового устройства княжеств, которое создало бы возможности для расширения Пьемонта. Что касалось собственной позиции Кавура по обсуждавшимся на конгрессе конкретным проблемам относительно Дунайских княжеств, то он выступал решительным защитником их объединения и предоставления им независимости. 7 марта в письме к Эмануэлю Д’Адзелио, посланнику в Лондоне, он характеризовал сохранение господариата и существовавшего положения княжеств позором для конгресса49. Одним из побудительных мотивов (а возможно, и главным) в отстаивании Кавуром принципа единства в отношении Молдавии и Валахии, служил расчет на то, что, применив его здесь сегодня, назавтра было бы трудно не признать и итальянское единство, т.е. он исходил из практических интересов своей страны. Кавур придерживался также тезиса, что появление в центре славянских государств единой Румынии было бы "чрезвычайно полезно” для Запада, которому она симпатизирует. К тому же, учитывая латинское происхождение румын, это новое государство могло стать реальным препятствием стремлению к объединению, явно обнаруживаемому славян- скими народами, важным барьером между ними и Россией, т.е. барьером, разделяющим великие и малые славянские нации50. Как известно, накануне конгресса Пальмерстон и Наполеон III дали Кавуру обещания поднять в ходе его работы итальянский вопрос. На деле этого не произошло. Кавуру в результате его напряженной дипломати- ческой деятельности удалось добиться лишь дискуссии по этому вопросу на заседании 8 апреля, когда Валевским был поставлен вопрос о злоупот- реблениях, допускаемых папским правительством, о недопустимых мето- дах управления страной, применяемых неаполитанским королем, а сам Кавур выступил против бессрочной оккупации Римских легатств. Австрий- ский, прусский и российский представители, однако, отказались обсуждать эти проблемы. Министр иностранных дел Австрии Карл Фердинанд Бу- оль-Шауенштейн сослался на то, что конгресс не имел права вмешиваться во внутренние дела независимых государств; глава правительства Прус- сии Отто Теодор Мантейфель намекнул на дело о Нефшателе51. "Я же, - писал А.Ф. Орлов, представлявший Россию на конгрессе, - сосредото- 48Ibid. Р. 264-266. 49Bianchi N. La politique du comte Camille de Cavour de 1852 a 1861: Lettres inddites avec notes. Correspondance particuli£re avec le Marquis Emm. d'Azeglio. Turin, 1885. P. 118. 5QCialdea B. Op. cit. P. 56; Tamborra A. Cavour e i Balkani. Torino, 1958. P. 63-64, 250. 5’Имеется в виду княжество, являвшееся наследственной собственностью прусского короля, которое в 1815 г. было присоединено к Швейцарии в качестве одного из кантонов, а в 1848 г. получило конституцию. В ответ на протест прусского короля великие державы Лондонским протоколом от мая 1852 г. подтвердили его права при условии, что до нового указания он воздержится от того, чтобы заставить признать их силой. На конгрессе прусские делегаты возобновили протесты, но безрезультатно. 25
чился на мысли, что мои полномочия ограничиваются восстановлением мира, что после того как эта задача решена, я не полномочен вступать в рассмотрение других вопросов вне моих инструкций; наконец, что я не признаю за конференцией право судить о материях, не имеющих отно- шения к ее миссии”52. Кавуру было ясно, что конгресс не принес ’’никаких практических ре- зультатов” для Пьемонта и, прежде чем покинуть Париж, он вручил 16 апреля 1856 г. бывшим союзницам протест по поводу того, что участники конгресса разъезжаются "не только даже в самой малой мере не облегчив участь Италии, но не оставив ей и луча надежды на буду- щее”53. Вместе с тем пребывание в Париже, беседы с Наполеоном III, Кла- рендоном, Орловым, само участие в работе этого международного форума и последующая поездка в апреле в Лондон оказались чрезвычайно плодот- ворными для Кавура, убежденного, как отмечалось, что в политике важно избегать неопределенности и уточнять направление курса на данный момент54. Наблюдения и почерпнутые за это время сведения позволили ему многое прояснить в своих прежних представлениях и понять, ка- кие коррективы следует внести во внешнеполитический курс, чтобы, в частности, открылись определенные перспективы для реализации пла- нов территориального расширения Пьемонта, за которые он активно ратовал. Сардинский премьер теперь ясно отдавал себе отчет в том, какова новая расстановка сил в Европе после Крымской войны и Парижского конгресса: было очевидно, что существуют глубокие разногласия между Австрией и Россией, растет престиж Наполеона III в Европе, наметилось сближение Франции с Россией, а Англии с Австрией. Что касалось итальянского вопроса, то Кавур пришел к выводу, что его решение будет возможно лишь в результате войны с Австрией, в ходе которой Пьемонт наверняка поддержат Англия и Франция. Правда, поездка 17 апреля в Лондон рассеяла его иллюзии в отношении англий- ского правительства, но одновременно он понял, что в большинстве своем английское общественное мнение сохраняло прежние симпатии к Пье- монту, хотя это, естественно, не могло решить проблему. Среди сделанных для себя Кавуром в Париже выводов особенно важ- ным стало осознание наметившегося франко-русского сближения, о чем он до этого не подозревал. Его приятно удивило, что российские предста- вители на конгрессе не только не обнаружили неприязни к нему - пред- ставителю страны, бывшей противницей в недавней войне, а напротив демонстрировали явное расположение. Последнее, как показали после- дующие события, в значительной степени проистекало из нового харак- тера отношений Франции с Россией и итальянских планов Наполеона III, о которых он, впрочем, не спешил осведомить Кавура, демонстрируя лишь сочувствие и расположение к Пьемонту. 52АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 58. Ч. 1. Л. 62. 53Cavour е I'lnghilterra / Carteggio con V.E.D'Azeglio. Vol. 1. P. 436, 440, 444, 469, 471. 54Cavour C. Lettere edite ed inedite. Vol. 2. P. 168. 26
А.Ф. Орлов (1786-1861). С портрета Крюгера Французский император склонялся к франко-пьемонтскому союзу в войне против Австрии, которая должна была привести к территориаль- ному расширению Пьемонта на Севере Италии. В обмен на помощь Пьемонту он хотел получить Савойю и Ниццу, а в Центральной Италии и Неаполитанском королевстве намеревался посадить на престол родст- венников и подчинить тем самым Италию Франции. Осуществление этого плана, разумеется, требовало серьезной дипломатической подготовки. Важное место в его реализации отводилось России. При первой же беседе с Орловым по его прибытии в Париж Наполе- он III изложил свои далеко идущие планы, к выполнению которых он хотел подключить Россию. Их составной частью был и его итальянский проект. Когда доверительная и доброжелательная тональность беседы (а именно такой характер ей с самого начала постарался придать Орлов) достигла кульминации, император ловко воспользовался подготовленной почвой, поинтересовавшись мнением российского представителя о венском трактате и о возможности его пересмотра. Естественно, что Орлов ук- лонился от прямого ответа, а Наполеон предпочел смягчить ситуацию 27
ремаркой: "Но это просто разговор"55. Однако оба собеседника были слишком искушенными в политике, чтобы один дать, а другой рассчиты- вать на иной ответ. Наполеон достиг своей цели, раскрыв перед Петер- бургом главную стратегическую задачу французской внешней политики. Затем император перешел к двум конкретным проблемам: о Польше, религия которой подвергается преследованию, и об Италии. В отношении последней он сказал: "Эта бедная Италия! Ведь в самом деле, не может же она оставаться в своем настоящем бедственном положении. Неужели нельзя ничего для нее сделать? Говорил об этом графу Буолю. Он мне на это ничего не ответил. По-видимому, это для него нежелательно"56. Орлов, если судить по его донесению об этой беседе, никак не отреа- гировал на замечание об Италии. Но, как показало последующее его поведение, отношение к итальянским представителям на конгрессе, он хо- рошо уловил настроение Наполеона III и пошел ему навстречу, естест- венно, по согласованию с Петербургом. Со своей стороны Наполеон III уже из этой беседы вынес впечатление, что Россия расположена, если не поддержать, то, по крайней мере, не мешать осуществлению его проектов57. Он не ошибался. В своей основе реакция была именно такой, хотя после этой беседы у российских руководителей оставалось немало открытых вопросов. Ссылка Наполеона лишь на Италию и Польшу в связи с пересмотром Венского договора не казалась им убедительной. Они не поверили, что именно эти две проблемы послужили подлинными мотивами, которые заставили его желать этого пересмотра. И терялись в догадках: "Не следовало ли их искать скорее в желании укрепить свою династию внутри страны и вовне, устранив из Венских соглашений статьи, особенно оскорбительные для Франции и рода Бонапарта?"58. Надежду установить, "до какой степени было обоснованным такое предположение", связывали с проницательностью Орлова. На случай, если бы он удостоверился в справедливости высказанного предположения из Петербурга 3 марта ему предписывалось решить, "может ли быть еще необходим для успеха нынешних переговоров намек на наше (Петербур- га. - О.С.) благорасположение в этом отношении"59. Идти дальше таких намеков на Неве не были склонны. Высоко ценя расположение Наполеона III и желая его сохранения, здесь не были намерены следовать за французским императором "в предприятиях, кото- рыми он может соблазниться и которые должны потребовать напряжения всех наших (России. - О.С.) сил", иными словами, в военных предпри- ятиях. Поэтому здесь отнеслись с одобрением к твердости, с которой Ор- лов устранился от обсуждения с Наполеоном всего того, что касалось 55АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 147. Л. 68. 56Там же. 57Charles-Roux F. Alexandre II, Gortchakoff et Napoleon III. P., 1913. P. 102. 58B трактате содержалось около 20 статей, касающихся Наполеона и его династии. В одной из них говорилось об отречении Наполеона как за себя, так и за своих наследников и нисходящих потомков от всякого права на верховную власть во Французской империи и Итальянском королевстве (АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 152. Л. 246). 59Там же. 28
польского вопроса и сдержанности, которую он соблюдал в том, что касалось Италии60. Важность поддержки России в реализации планов, пока еще для самого Наполеона III окончательно не принявших конкретные формы, довольно быстро уловил Кавур. 13 февраля он отправился в Париж из Турина, а его письмо от 20 февраля Раттацци явно свидетельствовало о полученном от Наполеона, по крайней мере, намеке на необходимость сближения с Россией: "Я дал отчет в моей специальной депеше о беседе, которую имел с императором. Мне остается немного добавить к тому, что я изложил. Я могу только уверить вас, что император действительно хотел бы сделать что-то для нас. Если мы сможем обеспечить себе поддержку России, то реально достигнем кое-чего; в противном случае мы должны будем удовольствоваться потоком дружеских заверений и сердечных слов. Если я не добьюсь успеха, это произойдет не из-за недостатка усердия”61. Действительно, отказать Кавуру в усердии на этой стезе нельзя: он был неутомим и использовал весь свой дипломатический такт. Уже в ходе работы конгресса он немало сделал, чтобы расположить в свою пользу российских представителей. Он впервые взял слово на конгрессе, когда встал вопрос о навигации по Дунаю. Австрийские представители добива- лись монополии в этом для своей страны, что, естественно, затрагивало интересы России. Кавур выступил против австрийского предложения и способствовал тому, что конгресс его отклонил. Вообще, при обсуждении положений, особенно интересовавших Россию, Кавур не обнаружил пред- взятой враждебности, не выступал с предложениями, могущими ее уяз- вить. Его благожелательное поведение было оценено российскими пред- ставителями, как мы знаем, уже настроенными Наполеоном в его пользу62. Он имел действительно все основания претендовать на ту оценку своей деятельности на конгрессе, которую сам дал в письме от 29 марта 1856 г., направленном из Парижа министру иностранных дел Луиджи Чибрарио. «Хотя в ходе этих долгих переговоров (накануне на заседании конгресса были приняты последние статьи мирного договора. - ОС.) мы не смогли добиться никакой прямой выгоды для нашей страны, но, по крайней мере, мы завоевали дружбу и симпатии нескольких держав, Пруссии и России в особенности. Действительно, барон Мантейфель, очень осторожный по натуре человек, нам выражает при всяком удобном случае чувства уваже- ния и дружбы... Что касается русских, они очень экспрессивны. Граф Орлов испытывает к нам самые дружеские чувства. Баронесса Зеебах, дочь Нессельроде* превозносит нас, задевая тем самым австрийских представителей и барон Бруннов2*, расточает нам похвалы. Вчера, 60Там же. Л. 340, 341. 61 Cavour С. Lettres inedites du conte de Cavour au commandeur Urbano Rattazzi. P., 1982. P. 237-238. 62 Mas sari G. Il conte di Cavour: Ricordi biografici. Torino, 1873. P. 137-138. * M.K. Зеебах - жена саксонского посланника в Париже Лео Альбина Зеебаха, дочь ми- нистра иностранных дел России К.В. Нессельроде. 2*Ф.И. Бруннов - второй полномочный представитель России на Парижском конгрессе, бывший в то время аккредитованным при германском сейме. 29
наконец, граф Орлов сказал мне, пожимая руку: "Я напишу императору, что мы можем быть чрезвычайно довольны сардинскими представите- лями!” Это не те блестящие результаты, - заключал Кавур, - которые принесут немедленно материальные выгоды, но это зародыши будущих событий, которые должны помочь нашей стране выполнить славную миссию, предначертанную ей провидением...»63. В апреле 1856 г. после аудиенции у Наполеона III Кавур в письме к Раттацци вновь возвращается к этому вопросу: ’’Орлов выражает мне тысячу дружеских заверений, он признал, что положение Италии невыно- симо, и почти позволяет мне надеяться, что его правительство охотно пойдет на то, чтобы положить этому конец”64. Наконец, 9 мая 1856 г., подводя итог своего участия в работе конгресса, в речи в палате депутатов, т.е. на этот раз публично, Кавур заявил о расположении российских представителей на конгрессе к Пье- монту. Он отдал дань уважения их приверженности духу примирения и законности, обнаруженным "по отношению ко всем союзникам, но осо- бенно к нашей стране". Он также выразил уверенность, что Парижский договор не только установил мир между Пьемонтом и Россией, но и восстановил добрые отношения, столько времени существовавшие между двумя нациями, а также дружеские связи, в течение веков объединявшие Савойский дом и дом Романовых65. Кавур имел основание для таких оптимистических заключений, ибо действительно двумя непосредственными последствиями Парижского конгресса стал, с одной стороны, рост охлаждения в отношениях Австрии с Пьемонтом, а с другой - возобновление дружбы Пьемонта с Россией. Напомним, однако, что и то, и другое было частью глубоких сдвигов, которые повлекла за собой Крымская война: она фактически уничтожила европейскую систему, покоившуюся на Венских трактатах 1815 г., привела к распаду австро-русско-прусского союза, разрыву Австрии с Россией и последующему ее сближению с Англией. В Европе сложилась новая, так называемая крымская система, основой которой служил англо- французский блок, имевший антирусскую направленность. Россия утра- тила свою былую руководящую роль в международных делах, ее место заняла Франция. Такое положение просуществует до франко-прусской войны, по окончании которой начнется новый этап в истории Европы66. 63Cavour С. Lettere edite е inedite. Vol. 2. Р. 210-211. м Cavour С. Letteres inedites du comte de Cavour au commandeur Urbain Rattazzi. P. 261. 65Atti del pariamento italiano. Sessione 1855-1856 (V legislatura dal 12 nov. 1855 al 16 giugno 1856). Roma, 1872. Vol. 4: 2° delle discussioni della camera dei deputati dal 17 marzo al 16 giugno 1856. P. 1651. ^Киняпина H.C. Внешняя политика России второй половины XIX века. М., 1974. С. 3-4.
Глава вторая ВОССТАНОВЛЕНИЕ ОТНОШЕНИЙ САРДИНСКОГО КОРОЛЕВСТВА С РОССИЕЙ ПОСЛЕ КРЫМСКОЙ ВОЙНЫ 16 марта 1856 г., сообщая Виктору Эммануилу II об установившихся у него добрых отношениях с российскими представителями на конгрессе, Кавур писал, что Орлов его почти заверил, что российский император на- мерен известить короля о своем восшествии на престол. В свою очередь Кавур передал Орлову пожелание короля возобновить дипломатические отношения с Россией1. Инициативу в этом, однако взял на себя Петер- бург, о чем Кавур был информирован Орловым 10 апреля в Париже. Тем самым на Неве стремились засвидетельствовать, что принципиальные вопросы, приведшие к разрыву отношений, не входят больше в полити- ческие соображения российского правительства, а также доказать на деле широту взглядов, которая будет присуща политике России, основываю- щейся отныне лишь на ее собственных интересах2. Под прошлым, таким образом, подводилась черта. Это было тем про- ще, что к руководству в России пришли новые лица: в феврале 1855 г. на престол вступил Александр II, а 15 апреля 1856 г. министром иностранных дел был назначен А.М. Горчаков. Новый российский монарх по воспитанию, образованию (не забудем, что ими занимался один из просвещеннейших людей того времени великий русский поэт В.А. Жуковский, относившийся чрезвычайно ответственно к миссии наставника) оказался хорошо подготовленным к выполнению своих обязанностей. Обращали на себя внимание и его человеческие качества. Вот как писал о нем ставший к тому времени послом в России Морни Наполеону III в декабре 1856 г. по возвращении в Петербург с коронации в Москве: ’’Между нами сказать, нельзя быть любезнее этого государя. Все, что я узнаю о нем, о его семейных отношениях, дружеских связях и, должен прибавить, о действиях его по внутреннему управлению, носит отпечаток прямодушия, справедливости, даже рыцарского духа. Он не злопамятен, полон уважения к старым слугам своего отца и своей семьи, даже когда они плохо ему служили. Он никого не оскорбляет, верен слову, чрезвычайно добр. Невозможно не полюбить его. Он обожаем своим на- родом, и в царствование его Россия дышит свободно, чего не было при покойном его отце. Он, быть может, не столь театрален, как император Николай, но я не сомневаюсь, что он больше принесет пользы своей Ро- 1 Cavour е I'Inghilterra / Carteggio con V.E. D’Azeglio. Bologna, 1933. Vol. 1. P. 332. 2 АВПРИ. Ф. Личный архив А.Г. Жомини. On. 802-a. Д. 42. Л. 15, 89. 31
дине во всех отношениях и в несколько лет, чем его отец во все про- должение своего царствования”3. Суждения дипломата были справедливы. Александр II, безусловно, обнаружил ббльшую широту взглядов, чем его покойный родитель, и оказался способен откликнутся на требования момента как внутри страны, где осуществил ряд остро необходимых умеренно-либеральных реформ, так и вовне, где сумел переступить через сложившиеся традиционные свя- зи с некоторыми иностранными дворами. Сменивший престарелого консервативного Нессельроде, послушного и малоспособного чиновника, к тому же по сути иностранца (он не умел ни говорить, ни писать по-русски4) в течение трех с половиной десятилетий направлявшего внешнеполитический курс России, князь Горчаков пред- ставлял полную ему противоположность. Он происходил из одного из древнейших родов России (родился 4 июня 1798 г.), получил прекрасное образование, отличался широкими познаниями, глубоким ясным умом. Горчаков окончил с золотой медалью привилегированное учебное заведе- ние, каким был царскосельский лицей, приравнивавшийся к российским университетам. О его успехах в науках было хорошо известно5. Так что Александр I, как вспоминал сам Горчаков, при встречах на конгрессах Священного союза в Лайбахе, Троппау и Вероне отличал молодого дипло- мата своею благосклонностью и ’’всегда отмечал как одного из лучших питомцев лицея”6. Еще в годы учебы, избрав дипломатию в качестве своей будущей профессии, Горчаков уделял особенное серьезное внимание предметам, могущим быть полезными на этом поприще, - истории, языкам. Принадлежа к одному с А.С. Пушкиным лицейскому выпуску, он сохранил с ним дружеские отношения. Возвращаясь в 1825 г. в Россию из полученного для поправления здоровья отпуска, проведенного за грани- цей, и проезжая через Псковскую губернию, он встретился с другом юно- сти, отбывавшим ссылку, не посчитавшись с последствиями, которыми мог 3 Цит. по: Татищев С.С. Император Александр II, его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. 1. С. 234; Моту Ch. Extrait des memoirs: Une ambassade en Russie, 1856. P., 1892. P. 182. 4 О Нессельроде было метко замечено, что он "представлял из себя разительный пример притягательной силы, существующей между ничтожеством и фортуной" (Скальковский К.А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 10). 5 Прежде всего по откликам многих преподавателей лицея. Профессор русской и ла- тинской словесности Н.К. Кошанский (запись от 15 декабря 1813 г.) находил его "одним из немногих воспитанников, соединяющих многие способности в высшей степени. Особенно за- метна в нем быстрая понятливость, объемлющая вдруг и правила и примеры, которая, соединяясь с чрезмерным соревнованием и с каким-то благородно сильным честолюбием, открывает быстроту разума в нем и некоторые черты гения. Успехи его превосходны". Преподававший физику и математику Я.И. Карцев так характеризовал Горчакова: "был, как и всегда, весьма внимателен; отменно прилежен, в суждении тверд и основателен; успехи оказывает быстрые и решительные; вел себя превосходно". И в том же 1813 г., гувернер Г.С. Чириков писал о нем: "Благоразумен, благороден в поступках, любит крайне учение, опрятен, вежлив, усерден, чувствителен, кроток, но самолюбив. Отличительные его свойства: самолюбие, ревность к пользе и чести своей и великодушие" {Селезнев И. Исто- рический очерк Императорского бывшего царскосельского ныне Александровского лицея за первое его пятидесятилетие, с 1811 по 1861 г. СПб., 1861. Прил. С. 14). 6 Князь Александр Михайлович Горчаков в его рассказах из прошлого // Русская старина. 1883. № 10. С. 161. 32
А.М. Горчаков (1798-1883). С портрета И. Келлера 2. Серова О.В. 33
оказаться чреват подобный поступок для молодого дипломата, материаль- но к тому же полностью зависевшего от получаемого жалованья, так как он отказался в пользу сестер от своей доли наследства. Свою службу Горчаков начал в 19 лет под руководством И.А. Капо- дистрии, отличавшегося исключительными дипломатическими способно- стями греческого патриота, в 1816-1822 гг. совместно с Нессельроде уп- равлявшего министерством иностранных дел России. Расположения перво- го было достаточно, чтобы вызвать неприязнь второго. Однажды Нес- сельроде заявил дяде Горчакова о его молодом племяннике: "Посмотрите, он уже теперь метит на мое место!" Горчаков отдавал себе отчет, что вследствие этой неприязни министра, он не пользуется благоволе- нием Николая I. И даже когда последний за переговоры в Вене повелел прислать Горчакову ленту и звезду Александра Невского, Нессельроде не исполнил повеления. Горчаков получил этот орден лишь семь меся- цев спустя, т.е., вероятно, после отстранения Нессельроде с его пос- та7. Вступив на дипломатическое поприще и ощущая себя преемником тра- диций русской дипломатии, Горчаков тщательно изучал деятельность вид- ных дипломатов. Он придерживался умеренно-либеральных убеждений, был человеком твердого характера, и, как признавали знавшие его, пре- восходным собеседником. "Князь представляет собой одного из самых вы- дающихся государственных деятелей, - писал о нем в дневнике в 1856 г. сардинский поверенный в делах в Петербурге Филиппо Ольдоини, - это сугубо русский и либеральный министр, разумеется, в той мере, в какой это возможно в его стране. Он не примыкает ни к консервативным кругам русского общества, время которых прошло, ни к представителям так на- зываемой немецкой партии, которыми окружил себя в свое время Нико- лай I, что позволило князю Горчакову занять совершенно определен- ную и независимую позицию. Человек он умный и приятный, но очень вспыльчив. Он прекрасно понимал положение России после Крымской войны..."8 Другой современник и непосредственный участник событий видный французский политический деятель Эмиль Олливье отзывался о нем не просто с приязнью, а, можно сказать, с изрядной долей восхищения. Его явно поразила одухотворенность самого внешнего облика Горчакова: "Среднего, скорее даже высокого, чем низкого роста, не очень правиль- ные мелкие выразительные черты лица, тонкие губы прозорливого скеп- тика, глаза, искрящиеся остроумием за стеклами золотых очков, лицо, озаренное мыслью, которая то и дело давала о себе знать в добродушных или колких остротах, его разговор очаровывал. Он об этом знал и любил ему предаваться, ему нравилось, когда его называли оратором, сожалели даже, что в России для него не было трибуны"9. Не оставило равнодушным и дипломатическое мастерство российского министра. "Горчаков, - писал Олливье, - обладал умом возвышенным, 7 Там же. С. 168, 170. 8 Берти Дж. Россия и итальянские государства в период Рисорджименто. М., 1959. С. 706. 9 Ollivier Е. L'Empire liberale. Р., 1898. Vol. 3. Р. 376. 34
большим, тонким, и его умение использовать дипломатические уловки не исключало лояльности. Он любил играть с противником, приводить его в замешательство, захватывать врасплох, но никогда не позволял себе об- ращаться с ним грубо или его обманывать. Ему не приходилось прибегать к репризам и хитростям, так как его замысел был всегда ясен и лишен загадок. С очень немногими из дипломатов общение было так легко и надежно”10. Стиль деятельности Горчакова, таким образом, доказывал, что соблю- дение этических норм вовсе не чуждо политики, хотя, увы, далеко не всегда. Признавая за Горчаковым умение вести разговор, который очаровы- вал, умение превосходно составлять искусные и логичные ноты, Олливье относил к главным недостаткам следующее. ’’Суть его деятельности, - писал он, - сосредоточивалась на том, чтобы сказать. Когда он покорял беседой или депешей, он полагал, что сделал все. Всегда готовый к конференциям, конгрессам, где говорят или пишут, он был менее готов к акции быстрой, дерзкой, рискованной, могущей привести к борьбе. Муже- ственный риск героических предприятий его пугал и, хотя ему доставало достоинства, первым движением было уклониться от них прикрывшись снисходительностью, а если нужно и робостью”11. Основанием для таких заключений Олливье, безусловно, служило дей- ствительно большое внимание, уделяемое Горчаковым тщательной отра- ботке, редактированию подготавливаемых им документов, которое само по себе, естественно, не может считаться недостатком, но поскольку этот факт очень бросался в глаза, он мог вполне породить убеждение, что создание этих документов являлось самоцелью. К тому же не следует забывать, что Горчаков был министром в самодержавном государстве и это лимитировало его возможности принимать решения, а тем более рискованные, от него и без того требовалось мужество, усилия и такт для проведения линии, отличной от той, на которой настаивал император, и как бы ее корректировать. Определенным диссонансом звучит характеристика Джорджа Лусон- Гоэра Гранвилла, во временном качестве посла со специальной миссией находившегося в России по случаю коронации Александра II. 30 августа 1856 г. он писал королеве Виктории: ’’Князь Горчаков приятен в общении благодаря легкости разговора и остроумию. Он тщеславен, любитель поговорить и не скромен. Он перескакивает с одно предмета на другой и так небрежен в своих высказываниях, что из отдельно взятых фраз может сложиться впечатление об их смысле, который будет не точен...”12. Речь в данном случае идет о суждении, вынесенном после весьма поверхностного, краткого знакомства, к тому же во время торжества, собравшего представителей большинства стран мира, каждому из которых Горчаков должен был уделить внимание. Ко времени назначения на пост министра Горчаков обладал большим 10 Ibid. Р. 376-377. 11 Ibid. Р. 377. 12 The Letters of Queen Victoria. L., 1911. Vol. 3. P. 204. 2* 35
Александр П (1818-1881). С портрета Боброва опытом дипломата, наблюдательного, умного, тонкого, способного даже со своих не слишком высоких постов13 (далее которых ревностно опасав- шиеся талантливого соперника Нессельроде и окружавшая его камарилья не расположены были его допустить) не только вынести трезвые суж- 13 Не воспроизводя весь его послужной список, укажем только, что с 1841 г. он был чрезвычайным послом в Штутгарте при Вюртембергском дворе (с 1850 г., кроме того, уполномоченным при Германском союзном сейме во Франкфурте-на-Майне), летом 1854 г. был переведен посланником в Вену, где вел переговоры в 1854-1856 гг А на заре своей дипломатической карьеры он занимал пост секретаря миссии в Риме, поверенного в делах во Флоренции и Лукке. 36
дения о положении России в системе международных отношений, но имевшего мужество довести эти, разумеется, вовсе не ласкавшие слух сильных мира сего оценки по их прямому назначению. И хотя этим он приобрел репутацию человека отнюдь не удобного, более того создавав- шего определенный дискомфорт своим непосредственным начальникам, тем не менее Александр II, явно отдавая должное его опытности, та- ланту, уму, преданности делу, которому он служил, и России остановил свой выбор на нем, вопреки попытке Нессельроде помешать этому назначению14. Последний рекомендовал в свои преемники А.Ф. Будберга, а о Горчакове, не сумев скрыть неприязни, сказал царю: "Он был у меня в министерстве в течение тридцати лет, и я всегда считал, что он не пригоден ни к чему серьезному"15. Такая характеристика выглядит осо- бенно красноречиво на фоне приведенных выше отзывов о Горчакове итальянского и французского дипломатов и лишний раз доказывает, с каким трудом во все времена истинный талант занимает подобающее ему место и как посему это редко случается. А если и происходит, то, как в данном случае, чаще всего на крутых поворотах истории, ибо не подлежит сомнению, что на решении Александра II не в последнюю очередь ска- залось осознание им и его ближайшим окружением того критического положения, в котором находилась Россия после Крымской войны, так что интрига должна была уступить место трезвым оценкам подлинных челове- ческих ценностей. Интересные подробности в этой связи содержатся в воспоминаниях Горчакова. Когда на первое предложение Александра II занять пост ми- нистра он ответил решительным отказом, Нессельроде, узнав об этом от Горчакова сказал: "Совершенно напрасно вы, князь, отказываетесь от места министра. Теперь в России министру иностранных дел, после заклю- чения Парижского мира, совершенно нечего будет делать... Так ориги- нально, - прокомментировал Горчаков, - смотрел Нессельроде на поло- жение своего преемника"16. Придерживаясь противоположной точки зрения, Горчаков тем не менее во время вскоре последовавшего но- вого объяснения с императором дал согласие. Наконец на посту минист- ра иностранных дел оказался "просвещенный государственный деятель и блестяще образованный дипломат России XIX века", способный "быст- ро ориентироваться в сложной международной обстановке, опреде- 14 Нелишне вспомнить следующие курьезы. Горчаков первым в своих депешах стал употреблять выражение: «’’государь и Россия’’. ’’До меня, - говорил он, - для Европы не существовало другого понятия по отношению к нашему Отечеству, как только ’’император’’. Нессельроде укорял его за это. "Мы знаем только одного царя, говорил мой предместник: нам дела нет до России”». Интересно, что не "предместник” Горчакова, а он сам значился долгие годы, как стало ему известно, в списках III Отделения с такою пометой: "князь Александр Горчаков не без способностей, но не любит России” (Князь Александр Михайлович Горчаков в его рассказах из прошлого. С. 168, 170). 15 Дневник П.А. Валуева, министра внутренних дел. М., 1961. Т. 1: 1861-1864. С. 102. Причины этой неприязни объяснил один из современников: "Нессельроде не любил его за русское знатное имя, за русские чувства, за отсутствие искательства в начальстве и в сильных людях и более всего еще не любил его по влиянию князя Меттерниха" (Долгору- ков П.В. Петербургские очерки, 1860-1867. М., 1934. С. 150). 16 Князь Александр Михайлович Горчаков в его рассказах из прошлого. С. 171. 37
лять задачи, выбирать момент их осуществления и смело добиваться цели”17. Возглавив министерство, Горчаков значительно обновил его состав, отстранив многочисленных иностранцев (немцев, французов) и заменив их русскими людьми. Весьма любопытна характеристика, данная Горчакову Е.В. Тарле. В одной своей работе он отмечал, что ’’это был умный, даровитый, нрав- ственно чистоплотный человек”, очень самолюбивый и отличавшийся ’’большим самомнением, что ему не всегда удавалось скрывать”. В другом случае он писал: ’’Это был человек умный, проницательный, с широким кругозором. Горчаков не блистал глубиной образования, но ближайшую к современности дипломатическую историю Европы знал хорошо. Харак- тера он был довольно независимого, за что его не терпел и долго не давал ему ходу канцлер Нессельроде”18. Безусловно, эта характеристика гре- шит субъективизмом, а в свете приведенных выше оценок представляется по меньшей мере странной. Трудно понять, как могло случиться, что человек таких данных - ума, способностей и знаний, - имевший к тому же возможность их получить, в итоге так и не смог ими овладеть. Что же касается его независимого характера, то приведенное выше заявление Нессельроде свидетельствует, что причиной неприязненного отношения его к Горчакову служил не сам характер, а обычное неприятие человеком бездарным всего талантливого, умного, действительно образованного. Сложившаяся после Крымской войны международная ситуация выдви- нула чрезвычайно серьезные проблемы перед новыми руководителями внешней политики России. Ведь Парижской договор не только положил конец чудовищной борьбе, но ознаменовал окончательное падение поли- тической системы, в течение сорока лет определявшей европейское рав- новесие. Все предстояло строить заново. И было еще невозможно пред- видеть, что возникнет на руинах прошлого. Россия вышла из войны ослабленная, и уязвленная в ее национальном достоинстве, но одновременно обогащенная опытом, освободившаяся, от всяких уз, обретшая независимость в своих действиях. Было очевидно, что столь жестокий кризис, как Восточная война, нельзя разрешить дого- вором. Предстояло сообразовать свои дипломатические шаги со склады- вавшейся в Европе политической ситуацией. Разумеется, что на этой начальной стадии речь могла идти лишь о том, чтобы наметить общие принципы и вехи, которыми руководствоваться в последующих акциях. Но прежде всего нужно было решить следующую двойную задачу: покон- чить с прошлым, с теми традициями, воспоминаниями, дружбами, связями, которых придерживались долгие годы, и сохранить на будущее полную свободу принятия решений как при выборе союзников, так и при опре- делении политического курса19. Напомним, что итоги Парижского конгресса были фактически зафик- 17 Бушуев С.К. А.М. Горчаков: Из истории русской дипломатии. М., 1944. Т. 1. С. 4; Якубовский В.П. Предисл. Н Бушуев С.К. А.М. Горчаков. М., 1961. С. 4. 18 Тарле Е.В. Соч. М., 1959. Т. 9. С. 270; История дипломатии. М., 1959. Т. 1. С. 691. 19 АВПРИ. Ф. Отчет МИД. 1856. Л. 11-12: Ф. Личный архив А.Г. Жомини. Оп. 802-а. Д. 42. Л. 1. 38
сированы в двух документах: договоре от 30 марта, подписанном всеми участниками конгресса, и договоре от 15 апреля, заключенном между Австрией, Англией и Францией. Гарантируя целостность и независимость Турции, этот последний отражал готовность трех держав вести войну против всех, кто посмеет нарушить Парижский мирный договор. О том, что означали эти документы для России, Горчаков позднее, в 1858 г., писал: "В Европе договор от 30(18) марта нас оставил без союзников. Договор от 15 апреля на поставил в изоляцию перед лицом коалиции, дух которой все еще существует"20. Итак, в Петербурге должны были не только извлечь уроки из не- давнего прошлого, но и наметить пути выхода из изоляции. К тому же оказались перед труднейшей альтернативой, поставить на первый план поиск решения внешнеполитических или внутриполитических проблем в условиях кризисного положения внутри страны, ибо война обнаружила всю порочность дореформенного крепостнического строя и глубокую экономи- ческую отсталость, рутинность бюрократической системы управления. В итоге приоритет был отдан внутренним проблемам, которые поглотили все внимание и все силы, так что "долг Министерства иностранных дел состоял, таким образом, в том, чтобы содействовать изо всех своих сил этому делу возрождения и ему подчинить полностью все расчеты своей внешней политики"21. В такой ситуации России пришлось на довольно долгое время отказаться от активного внешнеполитического курса, а его изменение поставить в значительной мере в зависимость от успешного продвижения на внутреннем фронте. Большое влияние на ход преобразований в этой области имел Гор- чаков. Позднее он вспоминал: "Первое время... не было дела, не было вопроса, о котором бы государь император не совещался со мною. Уже перед коронациею в 1856 году государь изволил говорить со мной об освобождении крестьян и о разных других реформах"22. В лице Горчакова Александр II имел решительного сторонника проведения реформ от военной до цензурной, но в первую очередь, конечно, крестьянской ре- формы, свои соображения по поводу которой он изложил в специальной записке. Что касалось существа внешней политики России на ближайшее время, его выражала сделавшаяся крылатой фраза "Россия не сердится, она сосредоточивается"23. Эта фраза вошла в первый ставший широко из- вестным документ, подготовленный новым министром иностранных дел, - посвященную неаполитанскому вопросу циркулярную ноту от 21 августа 20 АВПРИ. Ф. Отчет МИД. 1858. Л. 137. 21 АВПРИ. Ф. Личный архив А.Г. Жомини. Оп. 802-а. Д. 42. Л. 2. 22 Князь Александр Михайлович Горчаков в его рассказах из прошлого. С. 172-173. 23 Форма этого выражения, как разъяснял С.С. Татищев, определялась тем, что это был как бы ответ на замечание в статье Шрейдера (в "Новой прусской (крестовой) газете" от 24(12) августа 1856 г.) о "холодной сдержанности России по отношению к Неаполю" и на его рассуждения по поводу очевидных для него причин такой сдержанности. "Россия выдержала горькие испытания за великодушно оказанную помощь, - писал он. - Что она дуется (dass es schmollt) это по-человечески естественно, но с политической точки зрения, чем дальше это продолжается, тем менее может быть оправдано" (Татищев С.С. Император Николай и иностранные дворы. СПб., 1889. С. 409). 39
1856 г., направленную из Москвы (а потому часто упоминаемую в каче- стве московского циркуляра) российским дипломатическим представителям для передачи соответствующим правительствам. Сам Горчаков в отчете о работе министерства за 1856 г. объяснял это так: ’’Россия мысленно сосредоточивалась не из чувства задетого само- любия, а с осознанием силы и своих подлинных интересов. Однако она не отказывалась ни от попечения о своем достоинстве, ни от ранга, принад- лежавшего ей среди великих держав Европы". Более того политика воз- держания, которой решено было следовать, вовсе не исключала для российской дипломатии изучения возможностей и подготовки к заклю- чению новых союзов, не принимая, однако, никаких обязательств в отно- шении кого-либо, пока собственные национальные интересы ей этого не предпишут24. В свете приведенного выше положения справедливо утверждение оте- чественного историка, что одной из основ прлитики на новом этапе была такая: "Россия сосредоточивается, воздерживается от активного вмеша- тельства в европейские дела, оправляется от понесенных потерь. Вторая основа, - писал С.К. Бушуев, - сводилась к тому, что Россия не намерена жертвовать своими интересами для поддержания принципов Священного союза". И как отмечал другой исследователь, эта нота "содержала намек на то, что Россия лишь временно будет мириться с тяжелыми условиями Парижского трактата"25. Последующие действия российского правительства показали, что борьба за отмену ограничительных статей этого трактата (в них речь шла о нейтрализации Черного моря, что делало незащищенной и открытой для военного нападения черноморскую границу России) стала центральной стратегической целью его внешнеполитического курса на ближайшие полтора десятилетия, осуществление которой помогло бы поднять между- народный престиж страны. Следует при этом подчеркнуть наличие определенного "оттенка между мыслями императора и министра" относительно средств для достижения этой цели. Оба негодовали по поводу вероломства Австрии, а в Англии видели исконного непримиримого противника. Но если Александр II был склонен к союзу с Пруссией, надеясь "двойственным союзом" с ней заме- нить соглашение трех "охранительных дворов", то Горчаков признавал недостаточным союз со слабейшей из великих держав для возвращения России ее прежнего положения в Европе и достижение положительного результата связывал с тесным сближением с Францией. Александр II согласился на такую политическую линию, хотя усилия Наполеона III по части изменения установленного в Европе Венским конгрессом порядка и "революционные приемы" его внешней политики не внушали ему ни сочувствия, ни доверия26. Однако речь шла о слишком жизненно важной для России проблеме, а посему стремление к достижению ее решения в значительной мере определило характер отношений России с Францией 24 АВПРИ. Ф. Отчет МИД. 1856. Л. 14, 239-240. 25 Бушуев С.К. А.М. Горчаков. С. 79; Якубовский В.П. Предисл. //Там же. С. 5. 26 Татищев С.С. Император Александр II, его жизнь и царствование. Т. 1. С. 230. 40
после Крымской войны и опосредованно через этот факт сказалось на позиции России в итальянском вопросе и ее отношениях с Пьемонтом. Для оценки последующих конкретных шагов российской дипломатии важно понять, как она сама воспринимала ту общую ситуацию в после- военной Европе, которая, естественно, служила одним из определяющих ее действия факторов. На вопрос о том, какая система установилась, какие принципы или тенденции направляли формирование нового равновесия в Европе, ответ был следующим: принципы утрачивали всякое значение, а тенденции представлялись таким образом. Франция начинала явно испытывать разочарование по поводу итогов Крымской войны; она колебалась между революционными доктринами, послужившими источником власти императора Наполеона (т.е. его изб- рания президентом республики в 1848 г.), а также советами его окружения и политическими устремлениями, которые его влекли то на Рейн, то в Италию. Французское правительство склонялось к сближению с Россией, но желало одновременного союза с Англией. Английское правительство оставалось враждебно России; оно сохраня- ло глубокую неудовлетворенность результатами войны и Парижского договора; оно внимательно следило за отношениями России с Францией и рассчитывало удержать последнюю в орбите своего влияния; оно дейст- вовало в Константинополе, чтобы использовать к своей выгоде послед- ствия последней войны, а в Персии и Китае искало средства поднять свой престиж27. Составителям доклада министерства иностранных дел за 1856—1858 гг. представлялось очень трудным охарактеризовать в целом сложившуюся ситуацию, "неясную, меняющуюся изо дня в день, основанную на всеоб- щем недоверии, полную опасностей и не предлагающую какой-нибудь идеи, принципа, убеждения, которые могли бы объяснить ее измен- чивость. Таковы, - заключали они, - были первые последствия новой эпохи, начавшейся под названием политики интересов (подчеркнуто в тексте. - О.С.), звучного слова, которым пытаются прикрыть полную анархию идей"28. Особое положение России, утверждалось в докладе, позволяло при- вести свои интересы в соответствие с общими интересами Европы. Тем не менее российское правительство должно было смириться со сложившейся ситуацией и постараться извлечь из нее возможно большую пользу для своей системы оборонительной политики. А для этого рекомендовалось следующее: "Содействовать нашему внутреннему делу, не допуская, чтобы внешние осложнения от него нас отвлекали. Следить за тем, чтобы это воздержание не обернулось в ущерб нашим политическим интересам и чтобы неопределенность, характеризовавшая общее положение в Европе, не привела к возникновению неблагоприятного для нас равновесия. Осла- бить союз между Францией и Англией и помешать тому, чтобы он возоб- 27 АВПРИ. Ф. Личный архив А.Г. Жомини. Оп. 802-а. Д. 42. Л. 23-24. 28 Там же. Л. 25. 41
новился на почве революционных идей. Сблизиться с Францией, чтобы в обмен на оказанную нами поддержку ее политических интересов, она оставила опасный для нас путь потрясения Европы принципом на- циональностей. Если же целью ее устремлений окажется перекройка карты Европы к ее выгоде, мы были бы заинтересованы в том, чтобы она этого достигла политическими, а не разрушительными средствами. Наконец, достичь соглашения между нами и французским правитель- ством для того, чтобы интерпретация и применение Парижского договора на Востоке не создали такого положения вещей, которое благоприятст- вовало бы видам Порты, поддержанной ее австрийским и английским союзниками в ущерб нашим интересам и интересам Франции”29. Таким образом, отношениям с Францией во внешнеполитической кон- цепции России отводилось совершенно особое место. Неудивительно по- этому, что Горчаков отнесся исключительно серьезно и ответственно к назначению посла в Париже: он изложил императору условия, которым, по его мнению, должен был отвечать претендент. ’’Это пост, - поделился он своими соображениями в июне с находившимся в Париже Брунновым, - самый важный в нашей будущей политике и мне представлялось бы крайне рискованным доверить его лицу, неискушенному в дипломатии. Император решит”30. Выбор показал, что Александр II внял доводам министра, но не раз- делял его соображений относительно обязательного замещения этого поста профессионалом. В июле 1856 г. послом в Париже был назначен генерал П.Д. Киселев. Само предложение императора было для него весьма неожиданным. Ему шел 68-й год и, хотя он занимал до этого высокие административные и военные посты, он не был дипломатом31. Пренебрегая последним обстоятельством, Александр II последовал примеру Наполеона III, только что сделавшего своим представителем в Петербурге Морни, бывшего до того председателем законодательного корпуса. Прямо отметив этот факт в беседе с Морни в августе, Алек- сандр II так объяснил свой выбор: ”Он (Киселев. - О.С.) был одним из самых старинных друзей моего отца; он является издавна моим другом. Он руководит в настоящий момент одним из важнейших в империи де- партаментов. Его наклонности, его возраст не меньше, чем занимаемая 29 Там же. 30 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 152. Л. 484. 31 Киселев получил свое боевое крещение в компании 1807 г., активно участвовал в 26 сражениях во время Отечественной войны 1812 г., в том числе в битвах при Смоленске, Бородино, Дрездене, Лейпциге, Париже. Был флигель-адъютантом при Александре I, затем генерал-адъютантом, начальником 2-й армии. Участвовал в русско-турецкой войне 1828 г. В 1829-1835 гг. управлял Молдавией и Валахией, где провел ряд прогрессивных реформ. При его участии была подготовлена и принята (1831-1832) конституция этих княжеств, известная под названием Органических регламентов. Ими предусматривалось следующее: разделение властей, создание министерств, реорганизация местной административной системы, уничто- жение внутренних таможен. И не только признавалось право Молдавии и Валахии на объе- динение, но и говорилось о его необходимости. С 1835 г. Киселев был постоянным членом всех секретных комитетов по крестьянскому вопросу. В качестве министра государственных имуществ (1837-1856) подготовил и провел в жизнь в (1837-1841) реформу управления государственными крестьянами. 42
им в России должность, казалось, исключали для него миссию в таком отдалении, и, чтобы решиться его туда отправить, равно как для него решиться уехать, понадобилось мое желание осознавать, что при импе- раторе Наполеоне меня представляет лицо, пользующееся моим полным доверием. Граф Киселев им обладает целиком, и я вас прошу передать императору, что он может доверять тому, что он будет ему говорить”32. Безусловно, Киселев являлся одним из выдающихся государственных деятелей своего времени. Его отличал ясный тонкий ум, мудрая рассу- дительность. Это был человек честный, неподкупный, усердный. Он стоял на либеральных позициях33. В опубликованной в Париже биографической справке справедливо отмечалось: ’'Прекрасное понимание политики, глубокое знание людей и вещей, бесспорный здравый смысл и просвещенный патриотизм: таковы качества, которые завоевали г-ну графу Киселеву доверие его правитель- ства и поддержку общественного мнения”34. Он знал несколько языков, прекрасно владел французским, у него был легкий слог и выразительное перо. Чтобы составить более полное представление о личности Киселева, обратимся к его собственным высказываниям, 19 февраля 1860 г. он так формулировал свое кредо в дневнике: ”...я успел убедиться, в течение многолетней своей жизни, что, постоянно гоняясь за правотою и спра- ведливостью, всегда остаешься в дураках: приобретаешь друзей бездуш- ных и врагов непримиримых. Но, не взирая на все, я останусь при своих правилах и до конца жизни, во что бы то ни стало, стоять буду за истину и справедливость”35. Большое достоинство Киселев обнаружил при следующих обстоятель- ствах, связанных с его назначением послом. На принятый обычно запрос, 32 Моту Ch. Op. cit. Р. 69-71. 33 Даже известный своими памфлетами против самодержавия и аристократии князь П.В. Долгоруков, давший крайне отрицательные характеристики большинству политических деятелей, о Киселеве отзывался в целом положительно. Отмечая, что “он ярко выделялся своими заслугами среди большинства ничтожных людей", которыми был переполнен госу- дарственный совет, он особо подчеркивал, что ему были известны замыслы заговорщиков Южного общества, возглавляемого П.И. Пестелем. Пожалуй, самый крупный его недо- статок Долгоруков видел в том, что он “оставался царедворцем, и как таковой всю жизнь умел приноравливаться ко всем партиям, ко всем убеждениям" (Долгоруков П.В. Указ. соч. С. 353). При этом он явно разделял сказанное о Киселеве 19-летним А.С. Пушкиным. В послании "Орлову" поэт признавал за генералом Киселевым, что "он враг коварства и не- вежд", но не склонен был возлагать на него свои надежды по причине того, что "он при- дворный: обещанья // Ему не стоят ничего" (Пушкин А.С. Поли. собр. соч.: В 10 т. Л., 1977. Т. 1. С. 315). Безусловно, прав был биограф посла, полагавший, что речь шла об обещаниях Киселева, только что назначенного начальником штаба второй армии в Тульчине, касаю- щихся желания Пушкина поступить в гусары, о чем есть намек в самом стихотворении. К тому же позднее, в 1822 г., Пушкин в письме к брату Льву замечал, что "Раевский или Киселев - оба не откажут" в просьбе о переводе его в гвардию (Там же. Л., 1979. Т. 10. С. 37). 3 июня в 1834 г. поэт записал в дневнике о Киселеве: "Он может, самый за- мечательный из наших государственных людей" (Там же. Л., 1978. Т. 8. С. 40; Заблоцкий- Десятовский А.П. Граф П.Д. Киселев и его время. СПб., 1882. Т. 3. С. 439). 34 Glot L. La veritd biographique. P., 1857. P. 2. (АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Д. 15. Л. 3). 35 Заблоцкий-Десятовский А.П. Указ. соч. Т. 3. С. 166. 43
отнесется ли благоприятно французский двор к его назначению, по телеграфу был получен утвердительный ответ. "Однако позднее, - писал он своему брату, российскому посланнику в Риме, - сообщили, что он будет таковым, если я буду брать пример не с брата36, а с графа Орлова, которым император был совершенно доволен. - Я ответил, что вовсе не нуждаюсь в примерах, которым должен следовать, а намерен выполнять инструкции и указания, которые мне будут даны императорским прави- тельством, как это, очень вероятно, делали и мой брат и граф Орлов"37. Отметим, что в силу того значения, которое приобрел итальянский вопрос в русско-французских отношениях, Киселев оказался широко вов- лечен в его обсуждение. Показательно в этом отношении, что к полу- ченной им при отъезде в Париж инструкции от 26 июля были приложены копии инструкций, направленных российским представителям в трех столицах - в Турине, Лондоне и Константинополе. Уже на этом первом этапе явно обозначившегося сближения с Фран- цией, определяя для себя его пределы, Горчаков не спешил с принятием точно выраженных обязательств. Посему Киселеву предписывалось соб- людать золотую середину в отношениях с Луи Наполеоном, не заходя в них слишком далеко, чтобы не пришлось принять на себя гораздо ббльшие обязательства, чем намеревались, и, быть может, содействовать пополз- новениям, из которых России не удастся извлечь для себя никакой вы- годы. Но одновременно в инструкции говорилось, что не следует дер- жаться отчужденно, ибо это может вынудить императора, который утра- тит в таком случае надежду на поддержку в лице России, искать ее в другом месте"38. К этому времени в Петербурге окончательно пришли к заключению, что целью политики Наполеона Ш было укрепление позиций его династии, и прозорливо полагали, что лишь по прошествии пары лет он приступит к реализации своих завоевательных планов. На этот случай определили для себя и политические итоги, которые отвечали бы желаниям российского правительства: в первую очередь - это охлаждение связей Франции с Англией; во вторую - ослабление позиций Австрии39. Отношение к конкретным переменам в Европе в связи с реализацией Наполеоном III его планов формулировалось следующим образом: "Если славные воспоминания об императоре Наполеоне I побудят его преемника предпочтительно направить свои действия в Италию; если Ницца и Са- войя, которых он давно страстно желает, станут в его глазах чарами, которые его увлекут настолько, что Сардинии придется возместить убыт- ки в Ломбардии, Вы можете, - предписывал Горчаков в инструкции от 26 июля Орлову, продолжавшему после конгресса находиться в Париже, 36 Будучи поверенным в делах во Франции накануне Крымской войны, Н.Д. Киселев подготовил по просьбе Петербурга памятную записку, содержавшую не слишком лестные характеристики членов французского двора и окружавших Наполеона III лиц. Эта записка каким-то путем попала во французское посольство, переславшее ее в Париж. Ее автору пришлось покинуть французскую столицу (Там же. С. 9-10). 37 ИРЛИ. Ф. 143. Д. 176. Л. 7-8. 38 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 153. Л. 131. 39 Там же. Л. 188, 192-193. 44
П.Д. Киселев (1788-1872) С портрета Крюгера куда Киселев должен был прибыть лишь 21(9) октября40, - равным образом дать ему понять, что моральная поддержка и материальная по- мощь России больше не находятся в распоряжении венского кабинета. Вы прибегнете в особенности к этому крайнему средству, когда заметите, что прежняя граница на Рейне привлекает вожделения французов”. Но Ор- лова предупреждали, что ни в коем случае он не уполномочен "обещать уже теперь материальную помощь России". При обсуждении этой проблемы с Наполеоном, Орлов должен был дать понять, что в обмен на льготы, на которые согласится Россия, от него ожидали столь же 40 С согласия Горчакова он откладывал свой отъезд до окончания работы конференции по урегулированию вызвавших спор положений Парижского договора. На ней, как пред- полагалось, Россию должен был бы представлять Бруннов, если все державы решат на- править на нее своих вторых представителей Считая аномальным присутствие в это время в Париже не участвующего в работе конференции посла и желая избежать для себя такой ситуации, Киселев счел за лучшее задержаться с отъездом (АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Д. 2. Л. 69, 71). 45
благоприятных перспектив для нее на случай возникновения новых ослож- нений на Востоке41. Между тем отложивший свой отъезд из России Киселев не терял времени зря. Как он сам признавался: "Однажды согласившись на миссию, я принимаю ее всерьез. Мой административный опыт меня побуждает изучать досконально и самым прозаическим образом процессы и дипломатические вопросы". И конкретизировал: "Я употребил мое время здесь (в Москве. - О.С.), чтобы проникнуться всем тем, что может про- яснить важный вопрос, стоящий на повестке дня. Изучение прошлого не- обходимо, если желают составить точное представление о требованиях настоящего и будущего. Вообще, крайне полезно установить связь между прежней Россией и нынешней Россией. Москва предоставляет для этого много источников". Размышляя о своих новых обязанностях, Киселев на- деялся избежать, насколько это будет возможно, такого положения, когда в официальной переписке "за неимением фактов отделываются пустыми фразами"42. Знакомство с предоставленными Горчаковым материалами, получен- ными инструкциями, личные беседы в сентябре в Москве с Александром II и Горчаковым привели Киселева к ряду заключений. "В нашем положении вынужденной изоляции добрые отношения с Францией абсолютно необхо- димы", - полагал он, а посему, независимо от того, последуют ли какие-то демарши или предложения в отношении заключения регулярного союза, следовало постараться завоевать доверие Наполена III43. Суметь лично добиться его расположения - в этом на данном этапе Киселев видел главную, но трудную задачу своей миссии, ибо отдавал себе отчет, что для этого надо понять непростой характер человека, которому нравилось слыть загадочным, которого отличали непредсказуе- мость, непреклонность воли, твердость44. Киселев был сторонником союза с Францией, но без Англии, ибо союз трех держав, которого как утверж- дали, желал Наполеон III, Киселев не находил отвечающим интересам России. Понимая, что Франция нуждалась в союзе с Англией, посол считал необходимым временно отложить реализацию идеи франко-рус- ского союза, прикрывшись принципом "воздержания", который нужно при- нять и проводить в жизнь. Ему было очевидно, что российские дела в Азии привлекут к себе внимание Англии. С ней следовало поддерживать отношения, чтобы избежать конфликтов, и никоим образом не рас- считывать при этом на помощь Франции45. А что касалось таких вопросов, как итальянский, испанский, пьемонт- ский, Киселев полагал, что они были призваны "служить лишь ставкой в более тесных отношениях с Францией и особенно поддерживая ее в ее разногласиях с Австрией и Англией"46. Оценка Петербургом места Италии в планах Наполеона, естественно, 41 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 153. Л. 193-196. 42 АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 2. Л. 71; Д. 11. Л. 72-73. 43 Там же. Д. 2. Л. 71. 44 Там же. Д. 11. Л. 128-129. 45 Там же. Д. 2. Л. 71-73. 46 Там же. Л. 72. 46
послужила дополнительным стимулом для урегулирования отношений Рос- сии с Сардинией. В начале мая 1856 г. в Турин прибыл со специальной миссией россий- ский представитель, чтобы поставить в известность Виктора Эммануила II о восшествии на престол Александра II и передать его личное письмо королю. Им был находившийся в качестве военного агента в Вене Э.Г. Стакельберг. При этом в Петербурге надеялись, что во время пребы- вания в Турине ему удастся собрать сведения, которые могли бы в какой- то степени повлиять на будущие отношения с сардинским двором. Известие об этой миссии стало полной неожиданностью для Буоля, которого Стакельберг в присутствии российского посланника в Вене В.П. Балабина навестил накануне отъезда. Под внешним спокойствием, которое его никогда не покидало, "за тоном полнейшей вежливости", министр не смог сдержать своей резкости и гнева. Они прорвались нару- жу, когда он заговорил о претензии Сардинии выдавать себя за защитницу судеб Италии, а также горько жаловался на Кавура и слабость сардинс- кого правительства, испытывающего давление революционных партий. Он засвидетельствовал этим самым свое стремление традиционно играть на антиреволюционных настроениях на Неве. Затем он попытался на- вести определенные мосты в русско-австрийских отношениях, объяснив, что "сделал все, что мог, чтобы воспротивиться посылке сардинского комиссара в княжества*, ибо он не мог бы там делать ничего другого как сеять раздоры и анархию", что, как было ему очевидно, не могло устроить Петербург. Отъезд Стакельберга, писал Балабин, вызвал в Вене сенсацию, тем более что для него как военного агента не су- ществовало тайн в вопросе военной организации Австрии47. В свете этого сделанный в Петербурге выбор, хотя, очевидно, продиктованный наме- рением в дальнейшем назначить Стакельберга посланником, явно не был лишен и желания уязвить Вену. Если импровизированная речь Буоля во время упомянутой выше беседы свидетельствовала прежде всего о враждебном в принципе настрое венского кабинета в отношении Сардинии, то в ходе последующих встреч с ним для Балабина прояснился еще один важный аспект этой проблемы. Посланник пришел к убеждению, что в итальянском вопросе Вена стремится лишить Россию независимой позиции, снова привязав к своей консервативной политике и погрузив тем самым в былую рутину, из которой Австрия сама же заставила ее выйти. Таким путем, будучи исключена из договора от 15 апреля, который вывел Австрию из изо- ляции, но не обеспечил прочных союзов, Россия была бы призвана в нем участвовать к выгоде двух главных подписавших его держав - Франции и особенно Австрии; она сделала бы вновь из своей армии оплот этой державы или, присоединившись к нему, она заставила бы, по крайней мере, склониться чашу весов в пользу Австрии вопреки нерешительной позиции Англии. Тогда Россия, бросившись в сети австрийского консерва- тизма, утратила бы ту независимость, ту свободу, которую она завоевала * Имелись в виду Дунайские княжества - Молдавия и Валахия. 47 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 224. Л. 4, 6. 47
с оружием в руках, ту позицию, которая оказалась столь роковой для Австрии и вызвала такую досаду у западных держав48. При этом в Вене не настаивали ни на каких письменных обяза- тельствах, будучи готовы удовольствоваться устными заверениями и тем, что им будут соответствовать инструкции, а также поведение и речи будущих российских представителей в Турине. А чтобы усыпить подозри- тельность Петербурга, полагал Балабин, похоже, постараются завлечь Россию на полуостров в качестве пособника Австрии вовсе не через Турин, а через Неаполь, считая, что оттуда до северной Италии через Рим - всего один шаг49. Беседы Буоля с Балабиным происходили уже после завершения миссии Стакельберга в Турине. Сказанное министром явно служило ответом на успех этой миссии и на тот факт, какое важное место в переговорах заняла проблема отношений Пьемонта с Австрией. Судя по оставленным им свидетельствам, Стакельберг прекрасно справился с возложенными на него задачами. Он подробно изложил ход своих встреч с пьемонтскими государственными деятелями и подвел итоги личных наблюдений в двух пространных донесениях, посланных в Пе- тербург в один и тот же день, 24 мая, и озаглавленных первое "Отчет о моих делах и поступках", а второе "Беглый взгляд на нынешнее поло- жение Пьемонта (итог 6-дневного пребывания в Турине)". Формально его утверждение о "беглом взгляде" справедливо, но на самом деле это, конечно, итог не только 6-дневного пребывания. Ведь занимаемый Ста- кельбергом пост военного агента в Австрии не только позволял, но и требовал уделять серьезное внимание событиям в соседней Сардинии. Поэтому вынесенные им суждения представляются результатом серьез- ных долгих размышлений, обогащенных впечатлениями от непосредствен- ного, хотя и весьма непродолжительного, общения. Выразивший при первой беседе со Стакельбергом надежду на возобновление отношений, о разрыве которых Пьемонт горько сожалел, Кавур затем предался воспоминаниям о Парижском конгрессе, о полном согласии, царившем на нем между российскими и пьемонтскими предста- вителями, о доброте, проявленной Орловым в отношении лично Кавура. Вот как Стакельберг воспроизводил одну из частей этого разговора: «Когда мы расставались, - сказал он мне, - граф (Орлов, - О.С.) обнял меня, заявив, что наши страны вновь стали друзьями и без злопамятства; то же самое между Францией и Россией, но что касается Австрии, они никогда не забудут ее гнусное поведение". Воспользовавшись переходом, Кавур принялся говорить о венском кабинете, о бездне, которая разде- ляет его политику с политикой Пьемонта, о ненормальной ситуации, созданной в Италии иностранной оккупацией...»50. Восприняв это как просьбу дать совет, Стакельберг предпочел уклониться от прямого ответа, признав, что среди итальянских претензий были справедливые. Подводя затем итог встречам с остальными министрами, с каждым из 48 Там же. Д. 223. Л. 419-420. 49 Там же. 50 Там же. Д. 219. Л. 7-8. 48
которых обсуждались специальные вопросы возглавляемых ими минис- терств, Стакельберг отмечал два общих вопроса, затронутых всеми, - кто будет представлять Россию в Турине и какова будет в будущем позиция России в отношении Австрии51. Весь пафос речи короля во время встречи 10 мая по существу свелся к осуждению Австрии. ’’Как бесчестно поступила Австрия по отношению к вам! Очень надеюсь, что Вы этого не забудете никогда и отплатите ей за это. Отныне мы питаем к ней такое же отвращение, и со своей стороны я только что им (австрийским руководителям. - О.С.) сказал в лицо то, что думаю о них”52. В ответ Стакельберг четко обозначил пределы поддержки российским правительством сардинского в итальянском вопросе и подчеркнул резкое охлаждение в отношениях России с Австрией. Он заявил: "Сир, я не знаю, какие решения в будущем примет Россия, но полагаю, что вы можете рассчитывать на ее симпатии, без того чтобы при этом она могла бы поддержать революционную политику в Италии. Со своей стороны я надеюсь, что мы никогда не забудем неблагодарность венского кабинета и отныне вы можете быть уверены, что мы не служим больше арьергардом Австрии”. Он уверил, что в России "не хранят никакого злопамятства" на Пьемонт* из-за его участия в войне53. Итак, примирение России с Пьемонтом начиналось по традиционному для подобных случаев сценарию, ибо "в политике, - писал французский историк и дипломат Франсуа Шарль-Ру, - первое еловое, которое произно- сится примиряющимися противниками, это чаще всего выражение нена- висти в адрес третьего"54. В своем втором донесении Стакельберг обнаруживает наблюдатель- ность, глубокое понимание происходящего в политической жизни Пье- монта, оценивает в целом ситуацию, дает четкие характеристики поли- тиков, в том числе Кавура, одновременно размышляет над тем, каких конкретных шагов, какой линии поведения следует в будущем от него ожидать, отталкиваясь от прошлого опыта и отдавая себе отчет в еще только подлежащих решению проблемах. Он также делится своими сооб- ражениями по поводу позиции, которую следует занять России в отно- шении Пьемонта. Обращаясь к недавнему прошлому, Стакельберг пытается выяснить причины следующего феномена: почему, несмотря на то что большинство нации и армии выступало за воздержание от участия в Крымской войне, возобладало противоположное мнение. Он видит причины этого в геогра- фическом положении Пьемонта и в ситуации, когда каждая из участниц антирусской коалиции, в силу собственных соображений была заинтере- сована и настойчиво добивалась привлечения Пьемонта к участию в войне. Он отдает себе отчет и в далеко идущих планах, которые свя- зывал с этим участием Кавур, и в неутешительных итогах такового. 51 Там же. Л. 10. 52 Там же. Л. 14. 53 Там же. Л. 14, 17. 54 Charles-Roux F. Alexandre II, Gortchakoff et Napoleon III. P., 1913. P. 198. 49
Э.Г. Стакельберг (1814-1870). С портрета Анжели "Г[осподи]н Кавур, убежденный в продолжительности войны, и надеясь, что общее смятение дойдет до Италии и позволит Пьемонту взять реванш за Новару2*, - писал он, - убедил короля сыграть на его неприз- нании Россией и присоединиться к западной лиге... Последствия этого акта достаточно известны. Пьемонт, располагая гарантией держав, сделал заем в 70 млн франков (половина которых уже потрачена) и потерял от 3 до 4000 человек от болезни3*, не разделив славы исхода дела, которую французы сохранили лишь за собой”55. Стакельберг понимал, сколь серьезным разочарованием стали для Ка- вура Парижский конгресс и подписанный на нем договор, который рассеял 2* Здесь пьемонтские войска потерпели поражение от австрийской армии в марте 1849 г. 3* ’’Пьемонтцы потеряли убитыми и ранеными в Крыму лишь 31 человека’’ (сноска дана в донесении Стакельберга). 55 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 219. Л. 38-39. 50
последние надежды на какие-то материальные выгоды, дав Пьемонту лишь "слабое удовлетворение занять на конгрессе место среди великих держав". Он по достоинству оценил найденный Кавуром выход из сложной ситуации после возвращения из Парижа "с пустыми руками", когда он принял на себя роль адвоката Италии, публично засвидетельствовав разногласия между сардинским и австрийским кабинетами, а в качестве реванша заставил оценить не просто примирение, а восстановление преж- них дружеских отношений, состоявшееся между Россией и Пьемонтом. Дав характеристики членов сардинского кабинета, Стакельберг основ- ное внимание сосредоточил на премьере, признавая его особую роль в жизни страны. Он писал: "Это правительство олицетворяется в графе Кавуре, председателе совета министров, министре иностранных дел и министре финансов. Другие министры являются лишь его креатурами, если исключить Ла Мармора, за которым сохраняется, говорят, портфель военного министра, и который, впрочем, разделяет все идеи главы ка- бинета. Политические принципы, исповедуемые и провозглашаемые госпо- дином Кавуром, являются теми, которые мы обрисовали выше: развитие конституционных институтов и возрождение италийского полуострова. Из этого не следует заключать, что председатель совета является рево- люционером и желает изо всех сил предать Италию огню и мечу. Принадлежа к древнейшему пьемонтскому роду, господин Кавур, уна- следовав большое состояние, еще учетверил его в результате счастливой спекуляции. Он достиг высших почестей, получил цепь Аннунциаты4* и может считаться подлинным сувереном своей страны. Вот что касается материальной стороны. Что же касается характера, - это человек горячий, честолюбивый, прекрасно образованный, с прирожденным умом, обладающий даром слова и одинаково хорошо владеющий итальянским, пьемонтским, французским и английским языками. Как политический деятель он придерживается либеральных и конституционных воззрений и обнаруживает явно предпочтение перед английскими идеями и установ- лениями. Мне кажется, что теперь не следует испытывать опасений перед подобным характером, поскольку его честолюбие как человека вполне удовлетворено, а принципы его как министра применены во всем их объеме. Говорят, что никто не является большим консерватором, чем либеральный выскочка. Господин Кавур уже себя показал консерватором в 1848 и 1849 гг., когда национальное представительство было передано демагогам и когда его позиция должна была еще только формироваться. Сейчас, когда он достиг вершины, вероятно, не отказываясь от своих убеждений, он сумеет удержать равновесие системы и помешать ультра- либералам ее опрокинуть. Если он обнаружил горячность, отстаивая итальянские интересы, - это потому, что ему необходимо было вновь закалить свою популярность, оказавшуюся под угрозой из-за ничтожных выгод, достигнутых Пьемонтом в обмен на присоединение к западной лиге. 4* Высший сардинский орден, врученный ему Виктором Эммануилом II 29 апреля 1856 г. в знак признательности за участие в работе конгресса. 51
Он знал, что это лучшее средство, чтобы отвлечь внимание своих противников и чтобы удовлетворить общественное мнение, так как если существуют узы, которые связывают все партии, чувство, в котором сходятся конституционалисты, республиканцы, консерваторы, военные и эмигранты - это чувство ненависти к Австрии. Господин Кавур, воз- можно, не пошел бы так далеко, если бы знал о существовании договора от 15 апреля5*, но у него не было затруднений из-за большого выбора, и, поскольку Пьемонт не получил никаких материальных выгод, ему оставалось лишь ухватиться за эту лестную роль адвоката итальянских интересов, которую приняло сардинское правительство и которая в силу отсутствия всякого протеста со стороны конгресса казалась признанной перед лицом Европы. Представив конгрессу претензии Италии и конста- тируя перед парламентом глубокие разногласия, которые существуют между венским и туринским кабинетами, господин Кавур не хотел ни бросить вызов Австрии, ни ускорить момент нового конфликта. Он знает, что Австрия, несмотря на своим внутренние трудности, располагает сила- ми гораздо более значительными, чем во время войны 1848 г. Он также знает, что абсолютистское правительство Луи Наполеона солидарно с иностранной оккупацией и не может присоединиться к политическим потрясениям на полуострове. Поэтому он провозглашает, что его цель состоит лишь в том, чтобы разоружить революционную партию и лишить ее силы, взяв в свои руки итальянские интересы, предоставляя честным людям надежду увидеть их желания удовлетворенными легальными средствами, путем мирного вмешательства итальянского государства, защищающего дело общей Родины перед судом великих европейских держав. Господин Кавур претендует на то, что, действуя таким способом, он является более реально консерватором, чем Австрия, система слепого гнета которой увеличивает непрерывно недовольство народов и должна рано или поздно вызвать ужасный взрыв. В Пьемонте все убеждены, что этот взрыв наступит при первом же крупном европейском потрясении, либо в связи со смертью Луи Напо- леона, либо вследствие совершенно иного события, которое приведет в действие закон неожиданности, который отныне, кажется, играет столь широкую роль в судьбах мира. Именно для того чтобы быть готовым ко всяким случайностям, Пьемонт остается вооруженным и несет бремя военных расходов, которое превышает его средства. Сдерживать нацио- нальную агитацию прессой и парламентом, ожидать, надеяться и гото- виться к прямому вмешательству, если державы не удовлетворят претен- зии Италии, такова, кажется, линия поведения, принятая пьемонтским правительством. Эта система не мешает ему думать о материальных нуж- дах страны, развитию которой оно способствует насколько возможно...”* 56 Обращает на себя внимание отсутствие всякой предвзятости, исклю- чительная взвешенность характеристики Кавура, данной российским дипломатом, так же как оценки деятельности сардинского лидера, постав- 5* Кавур узнал о нем из печати после своего возвращения из Парижа в Турин. 56 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 219. Л. 49-54. 52
ленных им тактических задач и стратегических целей. Он, как мы видели, трезво обосновал, почему не только можно, но и следует положиться на Кавура, а значит, по существу поддержать его. И, естественно, что такая поддержка должна была проистекать не из симпатий к Кавуру, а из отношения в принципе к тому делу, которому он служил, к объединению Италии, причем на данном этапе позиция России в итальянском вопросе, по мнению Стакельберга, прежде всего, должна была диктоваться ее отношением к Австрии. Перспективы же развития отношений России к Пьемонту рисовались ему следующим образом. ’’Теперь, - писал он, - какова должна быть позиция России в отношении державы второго порядка, которая наме- ревается следовать системе, сопряженной со столькими опасностями и трудностями? Географическое положение Пьемонта и расстояние, на котором он находится от наших границ, лишают его всякой надежды получить когда-либо помощь как российской армии, так и флота. Тем не менее государственные деятели Пьемонта очень озабочены нашей по- зицией по отношению к Австрии. Они убеждены, что отношения доброй дружбы прерваны навсегда, а есть, возможно, среди них и те, кто воображает, что при ближайшем европейском потрясении мы отвлечем внимание венского кабинета в сторону Венгрии и облегчим освобождение Италии, парализуя действия части войск Австрии и проводя на ее границе такие же демонстрации, какие она недавно устраивала в отношении нас. Это мне кажется действительно максимум того, что Россия предполо- жительно могла бы когда-либо сделать для Италии и что возможно вовсе никогда не будет реализовано. При нынешнем положении дел в Европе мы можем ограничиться оказанием Пьемонту лишь моральной поддержки, советами и дружескими увещеваниями, не вмешиваясь в его внутренние дела, не протежируя той или иной партии, которая нам будет более симпатична. Наша роль будет, таким образом, пассивной ролью, ролью наблюдателя и официального советника, и еще следует приготовиться к тому, что наши советы будут бесполезными, потому что король не хочет заниматься ничем, а министры меняются и не похожи друг на друга!” Отчеркнув этот абзац, Александр II выразил согласие с мнением Ста- кельберга словами: "Совершенно верно”57. "Остается узнать, - продолжал Стакельберг, - при каких условиях мы окажем Пьемонту нашу моральную поддержку и каковы будут границы, которые мы ему запретили бы переходить. Очевидно, что наше собст- венное положение никогда не позволит покровительствовать в Италии политике восстаний и захватов, но что мы скажем, если это случиться в силу чрезвычайных обстоятельств - если Луи Наполеон, устав от плато- нической политики и обязанный занять своих неугомонных подданных, вздумает перекроить итальянскую карту, присвоить Савойю и заставить Пьемонт искать компенсации по ту сторону По и Тичино? Несмотря на очевидное согласие, которое царит между Францией и Австрией, можно всего ожидать от человека из Булони и Страсбурга, но если он перейдет Рубикон, то, вероятно, только лишь придя к согласию с нами, и тогда 57 Там же. Л. 55-57. 53
позиция России в отношении Пьемонта была бы вопросом заранее отрегу- лированным. Возвращаясь к нынешней ситуации, я полагаю, что у нас больше нет необходимости щадить самолюбие Австрии и, не ссорясь с ней, мы можем обнаружить свое расположение как к прекращению оккупации полу- острова, так и к некоторому расширению итальянских свобод, иначе говоря, к развитию национальной жизни, муниципальных учреждений, к созданию менее суровой и менее инквизиционной полицейской системы. Бесспорно, очень трудно априори определить, каковы должны быть наши действия в Турине, потому что наше поведение будет зависеть не только от оборота, который примут дела в Пьемонте, но особенно от общей ситуации в Европе. Во всяком случае положение российского посланника в Турине будет щекотливо, поскольку его малейшие замечания будут комментироваться, поскольку от него ожидают многого, а он сможет сделать, конечно, очень мало. Более того этот посланник окажется в большой изоляции от своих коллег, будучи принужден к большой сдержанности в отношении предста- вителя Австрии, к большой острожности - к представителю Франции и к активной бдительности в отношении представителя Англии до тех пор, пока общая ситуация в Европе не станет более спокойной и создание новых союзов покажет, на кого он может положиться”58. По возвращении в Вену после выполнения своей миссии в Турине Стакельберг вскоре, депешей от 9 июня, был информирован, что Алек- сандр II, внимательно и с большим интересом ознакомившись с посту- пившей от него корреспонденцией, признал справедливость его суждения относительно политики, которой России при данных обстоятельствах следует придерживаться в отношении Пьемонта59. Примирительный жест российского правительства, который знаме- новала собой посылка специальной миссии Стакельберга, вызвал живую реакцию Кавура. 15 мая 1856 г. в письме к Франческо Мария Саули д’Ильяно, послан- нику в герцогствах Тосканском, Пармском и Моденском, подводя итоги конгресса, он, в частности, писал: "Австрия, конечно, добилась очевидно некоторых дипломатических выгод; на конгрессе она была в положении посредницы, а иногда арбитра; но морально она понесла довольно боль- шой ущерб. Россия сейчас ее ненавидит подобно нам. Это общее чувство служит мощной связью, которая делает нас искренними союзниками. Орлов в Париже, Стакельберг в Турине, высказали мне свои симпатии к делу, за которое мы боремся, и желание императора быть нам полезным. Не придавая чрезмерного значения этим словам, следует воспользоваться этой моральной поддержкой России, чтобы разрушить престиж Австрии. Считаю поэтому полезным, чтобы Вы сблизились с представителем царя во Флоренции, если он не является тайным другом Австрии"60. Использование всех существующих каналов для сближения с Россией, 58 Там же. Л. 57-59. 59 Там же. Л. 305. 60 Cavour С. Nuove lettere inedite del conte Camillo di Cavour / Con prefazione e note di Ed. Mayor. Torino; Roma, 1895. P. 336-337. 54
можно сказать, сделалось в это время "идеей фикс" Кавура. Через два дня после письма к Саули, 17 мая 1856 г., в письме к Де Лонэ, посланнику при прусском и саксонском дворах, Кавур, основываясь на речах прусского посланника Мария Антона Брассьей де Сен-Симона, полагал, что Пруссия не расположена оказывать моральную поддержку Австрии в итальянском вопросе. "Этот посланник заявил мне от имени Мантейфеля, - писал Кавур, - что Пруссия свободна от каких бы то ни было специальных обязательств в отношении Австрии в том, что касается Италии. Выразив это мнение, он, конечно, хотел сказать не о готовности Пруссии помочь итальянцам сбросить австрийское иго, а о ее намерении сохранить пол- ностью свободу действий в итальянском вопросе. Это заявление, близкое к тем, что мне сделали в Париже граф Орлов и здесь граф Стакельберг, представляется мне чрезвычайно знаменательным. Пруссия должна быть сейчас ближе к России, чем когда-либо; и обе эти державы, кажется, вдохновляются желанием энергично противостоять австрийской политике. При встрече с бароном Мантейфелем Вы должны ему выразить все то удовлетворение, которое мне доставило заявление господина Сен-Си- мона... Вы будете говорить с российским посланником гораздо более реши- тельно. Торжественно заявляя о наших антиреволюционных намерениях, Вы от него не скроете, что неодолимая бездна отделяет нас от Австрии... Поскольку Австрия стала непримиримым врагом России, последняя должна нас рассматривать в качестве полезного вспомогательного средства и действенного инструмента ее мести"61. В письме к сардинскому посланнику в Швейцарии Алессандро Йокто от 24 мая 1856 г. Кавур сослался на свою речь в парламенте, из которой явствовало "о коротких отношениях" Пьемонта с Россией. В подтверж- дение этого он воспроизводил слова Стакельберга, сказанные ему нака- нуне в ходе беседы: "У нас нет противоположных интересов, и мы не держим даже зла друг на друга; это - два серьезных мотива, чтобы быть добрыми друзьями". "Королевское правительство, - замечал Кавур, - в равной мере желает видеть возрожденной вековую дружбу, которая объединяет Сардинию и Россию. Вы об этом заявите вашему коллеге6*, который представляет эту страну в Берне"62. Предполагая активно играть на антиавстрийских настроениях Петербурга, Кавур учел этот момент, выбирая в июне 1856 г. лицо, долженствующее заменить посланника в России. Вот как он охарак- теризовал графа Марио Бролья ди Казальборгоне, на которого этот выбор пал, в письме от 5 июля 1856 г. к пьемонтскому посланнику в Па- риже маркизу Сальваторе Пез ди Вилламарина: "Это хороший военный, образованный и честный, он всегда оказывал активную поддержку Ла Мармора. Он не ультралиберал, но он очень антиавстрийски настроен; это именно то, что нам надо при российском дворе..."63. Прибытию в июле Бролья на Неву предшествовала поездка туда 61 Ibid. Р. 340. 6* Этим коллегой был российский посланник П.А. Криденер. 62 Cavour С. Nuove lettere inedite del conte Camillo di Cavour. P. 333. 63 Ibid. P. 357. 55
генерала Джузеппе Дабормида, направленного для передачи ответного письма Виктора Эммануила II Александру II. Беседы Дабормида с Александром II и Горчаковым были посвящены двум вопросам - разрыву и необходимости восстановления дипломати- ческих отношений между двумя странами - Россией и Сардинским ко- ролевством. Что касалось первого, то от собеседников генерала после- довали ссылки на слабость, основательную ошибку, допущенную в прош- лом в отношении Австрии, "отплатившей неблагодарностью". Относи- тельно второго "всегда любезный и экспансивный Горчаков несколько раз повторил, что он страстно заинтересован" в его положительном решении. Из всего услышанного Дабормида вынес впечатление, что в Петербурге были расположены к Сардинии и очень негодовали по поводу Австрии64. Через него сардинскому правительству было официально передано по- желание российского правительства восстановить отношения между двумя странами. О том, каким в Турине видели будущее этих отношений, свидетельст- вует данная Бролья инструкция. В ней речь шла, в первую очередь, о стремлении укрепить узы дружбы, долгие годы связывавшие Россию и Сардинию, а расчет на их прочность строился на том, что к воспоми- наниям о прошлом присоединятся мысли о будущем, "в силу чего оба государя будут связаны отныне обоюдными интересами и общими для обеих наций антипатиями"65. Антагонизм Сардинии с Австрией стал лейтмотивом инструкции, приз- ванным как объяснить недалекое прошлое, так и определить обозримое будущее. Именно этот факт использовали для обоснования весьма свое- образной версии о причинах "окончательного разрыва" Пьемонта с Рос- сией, т.е. вступления в войну против нее. Оказалось, что наряду с дру- гими соображениями сардинское правительство, "привыкшее к коварной политике Австрии, усмотрело в этом разрыве... единственную возмож- ность достичь, наконец, возобновления отношений с Россией в более выгодной для обеих стран обстановке, т.е. тогда, когда и одно и другое правительства в равной мере убедились бы в злонамерениях прави- тельства Вены и в их обоюдной заинтересованности в ослаблении мощи Австрии"66. Естественно, напрашивается вопрос, зачем потребовалось прибегать к столь неправдоподобной версии. По мнению Берти, она "представляла собой не что иное, как попытку замаскировать в какой-то мере участие Сардинии в этом столкновении"67. Такое объяснение не представляется убедительным. Скорее за такой интерпретацией событий прошлого скрывался определенный маневр. Кавур, вероятно, посчитав неуместным возвращаться к рассмотрению причин участия Италии в войне, но вместе с тем и невозможным полностью обойти этот деликатный вопрос молчанием, таким способом постарался сместить акцент на "предельное 64 ASD. Indici. Vol. Г. Тге buste continent! istruzioni per missioni all'estero. Busta 120 (3). Russia. 65 ASD. La legazione sarda a Pietroburgo. Cartella 34. Fasc. 2. 66 Ibid. 67 Берти Дж. Указ. соч. С. 584. 56
доверие” к Австрии, "сниходительное отношение к ее политике” Нико- лая I, за что "Россия была жестоко наказана”, а также на "долгий и уни- зительный гнет” Австрии, ее "козни” и "ее коварную, узурпаторскую политику" в отношении Сардинского королевства. При такой трактовке событий Россия и Пьемонт выглядели одинаково пострадавшими от Австрии. И логичным было заявление Кавура, что сардинское прави- тельство рассматривает ее в качестве своего "злейшего врага”, что оно "твердо решило использовать любой благоприятный случай, чтобы освободить Италию от гнета"68. Что касается внутреннего положения, то, опровергая возведенную на сардинское правительство клевету, Бролья должен был повторять, что король и правительство "убеждены в том, что самыми заклятыми врагами этих (конституционных. - О.С.) институтов являются революционеры, что правительство короля, поэтому, не только не намерено снисходить до заключения с ними каких-либо соглашений или использовать их, но борется против их происков всеми законными средствами, имеющимися в его распоряжении”69. По прибытии в Петербург первоначально Бролья должен был выступать в двух качествах: полномочного представителя своей страны и главы чрезвычайной миссии сардинского короля по случаю коронации Александра II. Он имел все основания быть удовлетворенным оказанным приемом, тем более что это был прием со стороны нации, против которой Пьемонт совсем недавно воевал. При этом, как он сообщал Кавуру в депеше из Москвы от 8 сентября (27 августа), он слышал от высоко- поставленных российских представителей, даже принадлежавших к ок- ружению членов императорской фамилии, не только выражения глубокого уважения к Пьемонту, но и живое порицание поступков, совершенных в отношении него Россией в 1848 г. - поступков, вынудивших его встать в ряды врагов во время последней войны. Здесь не скупились и на со- жаления по поводу "моральной и материальной помощи, оказанной Австрии сначала в Италии, а затем в 1849 г. - в Венгрии, той помощи, без которой Австрия оказалась бы сегодня ослабленной до такой степени, что не смогла бы нейтрализовать усилия России в Восточной войне, как это ей, к несчастию удалось”70. Благожелательность, обнаруженная в отношении посланцев сардин- ского короля еще более оттеняла сдержанный прием, оказанный папскому посольству, прибывшему на коронацию во главе с князем Флавио Киджи, членом одной из знатнейших римских семей. Делая свой выбор, в Риме явно учли его настроения, ибо, как сообщал российский посланник в Ватикане Н.Д. Киселев, "этот прелат отличается своими в высшей степени консервативными принципами и как таковой всегда проявлял прочные симпатии к России"71. На эту миссию была возложена задача решения ряда таких трудных 68 ASD. La legazione sarda a Pietroburgo. Cartella 34. Fasc. 2. 69 Ibid. 70 Ibid. 71 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 190. Л. 203-204. 57
проблем, как соблюдение Конкордата 1847 г., возобновление переговоров о его дополнении; учреждение постоянной нунциатуры в Петербурге. Пытаясь обсуждать эти проблемы с Александром II и Горчаковым в тот момент, Киджи по существу ломился в открытую дверь. Дело в том, что к этому времени завершил свою работу учрежденный Александром II специальный комитет, изучавший требования Ватикана. В центре его вни- мания оказались в первую очередь те статьи Конкордата, исполнение которых встречало всякого рода трудности и препятствия, а также вклю- ченные в него или в отдельный протокол пункты, принятые российскими представителями ad referendum (к докладу), т.е. подлежавшие последую- щему рассмотрению и одобрению высшей инстанцией. До того же, хотя они и являлись частью ратифицированного соглашения и, стало быть, были обязательны, они оставались не утвержденными72. Ватикан со времени подписания Конкордата не переставал предпри- нимать все новые демарши, чтобы ускорить применение всех его поло- жений, а также настаивать на решении не урегулированных еще вопро- сов. И даже во время работы Комитета государственный секретарь Ватикана кардинал Джакомо Антонелли направил в Петербург две ноты, чтобы привлечь внимание к наиболее щекотлиым вопросам, принятым ad referendum. Вслед за этим папа Пий IX обратился с личным письмом к Александру II, напомнив вопросы, урегулирование которых считал особенно важным. Он также предложил направить в Петербург своего представителя, чтобы ускорить их решение73. В ответ император известил папу, "что предмет его демарша уже упрежден", интересующие его вопросы рассмотрены, и одновременно сообщил о скором прибытии в Рим в качестве полномочного предста- вителя российского правительства Н.Д. Киселева74. Что касалось Комитета, то в ходе своей работы он удовлетворил очень немногие из пожеланий Св. Престола. К тому же счел невозможным сделать это именно в отношении наиболее важных, таких, как предостав- ление папе права непосредственно и свободно сноситься с латинским духовенством и мирянами по делам совести и в целом по духовным делам; отменить постановления о смешанных браках (разрешить супругам при смешанных браках не подчиняться в брачных делах юрисдикции право- славного духовного суда, а обращаться в латинские духовные суды); возвратить имущества, отобранные у церквей и монастырей; учредить должность особого униатского епископа для империи; отменить закон против обращения латинским духовенством в католическое исповедание православных; изменить присягу на верность императору, ибо в ее нынеш- нем виде она задевала совесть католиков75. Итоги деятельности Комитета были зафиксированы в двух протоколах. Дальнейшие переговоры с Ватиканом возлагались на прибывшего в Рим в 72 АВПРИ. Ф. Отчет МИД. 1856. Д. 152. 73 Там же. Л. 154-155. 74 Там же. 12 июля (30 июня) 1856 г. Киселев телеграфировал в Петербург о вручении папе грамоты об аккредитации (АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 190. Л. 170). 75 Попов А.Н. Последняя судьба папской политики в России, 1845-1867. СПб., 1868. С. 43-48, 63. 58
июне Киселева, который, кстати, принимал участие в работе Комитета. Инструкцией от 28(16) апреля 1856 г. ему предписывалось следовать этим протоколам и поставить в известность папу и его министров, что "поже- лания Св. Престола были изучены самым тщательным образом, с искренним желанием пойти на сколь возможно широкие уступки. Если же тем не менее некоторые пункты не смогли получить решения, отве- чавшего желаниям папского двора, это зависело ... от особого характера, присущего этим деликатным и сложным вопросам. Следовало принимать во внимание их связь с существующим у нас положением вещей, дейст- вующим законодательством, административной системой, правами и правилами доминирующей религии. Комитет не мог исходить исключи- тельно из точки зрения римского двора при рассмотрении этих вопросов: он должен был найти решения такого рода, чтобы не ставить под угрозу высочайшей важности интересы, охрана которых составляет долг им- ператорского правительства"76. Первые беседы с папой и особенно с кардиналом Антонелли, которого Н.Д. Киселев нашел умным и хитрым, легким и непринужденным в общении, показались ему весьма обнадеживающими. По поводу свиде- тельств покровительства польским беженцам, интригующим против России (что, естественно вынуждает последнюю умерить искреннее ми- ролюбие в урегулировании вопросов, в которых в равной степени заин- тересованы Петербург и Рим), посланник получил заверения от своих собеседников в малых симпатиях к полякам, а также в намерении руко- водствоваться в переговорах беспристрастием, терпимостью и примире- нием. Он же со своей стороны напомнил, что, поскольку Рим был гораздо больше заинтересован в решении отдельных вопросов, ему и следует взять на себя инициативу их постановки77. В такой ситуации новое обращение Киджи к этим проблемам вызвало вполне закономерную реакцию. Император отклонил обсуждение отдель- ных вопросов, поскольку они входили в круг тех, переговоры о которых были поручены Киселеву. Так же он поступил в отношении вопроса о смешанных браках и о постоянной миссии папы в Петербурге. При этом, однако, сделал оговорку, что, если у папы появится желание направить своего полномочного представителя по специальным вопросам, он не откажется принять такую временную миссию. В этой связи Горчаков поделился с Киселевым опасением, как бы Киджи не истолковал это обещание слишком расширительно. Со своей стороны министр разъяснил Киджи неуместность выдвижения Ватиканом новых требований в момент, когда Петербург через своего представителя шел на широкие уступки78. По завершении своей миссии Киджи был награжден российским орденом Белого орла, который был ему вручен 7 октября(25) сентября79. Как утверждал в беседе с Киселевым кардинал Антонелли, Киджи остался чрезвычайно доволен приемом в Москве и беседами с Александром II и 76АВПРИ. Ф. Канцеляцря. 1856. Д. 190. Л. 346. 77 Там же. Л. 298-299. 78 Там же. Л. 361. 79Тамже. Д. 189. Л. 11, 15. 59
Горчаковым. Со своей стороны Антонелли выразил сожаление по поводу отсутствия положительного результата по двум главным вопросам, затронутым Киджи в этих беседах, - о представителе папы в Петербурге и вероисповедании детей, рожденных в смешанных браках. По первому Киселев возразил, что император не отказывался принять посланца папы, прибывающего в Петербург со специальной миссией, а в особо срочных случаях ситуацию для папы облегчало присутствие в Риме российской миссии, всегда готовой найти решение возникающих вопросов, либо связаться для этого с Петербургом. Что же касалось закона об обязательном воспитании рожденных от смешанных браков детей в преобладающем в России православии, то, поступая так, разъяснил он, Петербург лишь следовал примеру Рима, который не только не допускал воспитания детей, отец или мать которых были католиками, в иной религии, но даже не признавал законность брака, если он не заключался на этом условии80. Итак, в отношениях с Ватиканом обозначилась по крайней мере ббль- шая, чем прежде, определенность. В годовом отчете Горчаков в качестве главной исходной точки произошедшего между двумя правительствами сближения указал на предписанные императором меры для проведения в жизнь принятых ранее Россией обязательств и для того, чтобы сделать сколь возможно более ясной исключительную позицию России по отно- шению к Святому Престолу81. С этого же времени начала себя постепенно обнаруживать определен- ная эволюция и в отношениях России с Неаполитанским королевством. В условиях дипломатической кампании Англии и Франции против Фердинанда II (Англия была побуждаема к ней опасениями, что, тогдаш- няя политика Бурбонов окажется чревата революцией, а Франция - надеждами на реставрацию там династии Мюратов), служившей продол- жением выраженных в его адрес на последнем заседании Парижского конгресса их полномочными представителями призывов перейти от репрессий к умеренной политике, Горчаков в беседе с неаполитанским посланником герцогом делла Ре джина (Карло Капече Га л кота) 10 июля 1856 г. засвидетельствовал нежелание своего правительства следовать их примеру. Ибо, по его утверждению, оно считает, что "те или иные правительства имеют полное право сами осуществлять правление внутри их стран, а потому воздерживается давать советы как неаполитанскому, так и сардинскому королю"82. Это заявление министра примечательно не столько ссылкой на принцип невмешательства во внутренние дела, сколько сообщением об идентичной позиции по отношению к двум стра- нам: тем самым посланник был официально осведомлен о новом харак- тере отношений Петербурга с Турином, который предполагал поддержку либеральной политики последнего и его стремления выражать чаяния всей Италии. Это, однако, не означало устранения России от участия в дипломатической борьбе вокруг неаполитанского вопроса. 80Там же. Д. 190. Л. 257-258. 81 АВПРИ. Ф. Ответ МИД. 1856. Л. 151. 82 ASN. Minister© degli esteri. Busta 1700. 60
Так, в августе, на новом этапе развития конфликта между Неаполем, Парижем и Лондоном, когда последние решили отозвать свои миссии из Неаполя и направить туда эскадру под предлогом защиты своих под- данных в отсутствие посланников, а на деле с тем, чтобы вынудить неаполитанского короля пойти на переговоры, в Петербурге усмотрели за этим происки Лондона. Было решено приложить все силы, что- бы удержать Францию от совместных с Англией действий против Неаполя. При этом в Петербурге были движимы в значительной ме- ре серьезными опасениями по поводу существования каких-то обязательств Наполеона III перед Лондоном83, а не просто стремлением поддержать Неаполь. И позднее, после разрыва 21 октября 1856 г. дипломатических отношений Королевства Обеих Сицилий с Францией и Англией, российские представители, добиваясь их восстановления, неодно- кратно обращались по этому поводу к французскому правительству и лично Наполеону III. Между тем летом 1856 г. на пост посланника в Турине был назначен Стакельберг, всего за несколько месяцев до этого со специальной миссией навещавший Виктора Эммануила II. У отличавшегося большой требова- тельностью к людям и хорошо знавшего высшие круги России Долгорукого, Стакельберг получил высокую оценку: это был "человек честный, очень умный и весьма способный, несмотря на свое остзейское происхождение, искренно преданный России...7* В бытность свою по- сланником в Италии своею политикой, умною, истинно русскою, зна- чительно способствовал объединению Италии’’84. Эту характеристику подтверждал и французский дипломат, хорошо знавший Стакельберга по пребыванию в Турине. Он отдавал должное политическому такту и лояльности российского посланника85. В инструкции, данной 14 июля 1856 г. отправлявшемуся в Турин Ста- кельбергу, подчеркивалось: ’’Император, далекий от желания укорять за недавнее прошлое, представляющее собой в его глазах лишь минутное отклонение, не таит ни зла, ни задних мыслей’’86. Этим как бы подво- дилась черта под прошлым. Учитывая серьезность положения Италии, неясность ее политического будущего и очевидный факт, что Сардиния, в силу своей позиции, приз- 83 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 150. Л. 409. 7* Заметим, что от остзейского происхождения у него осталась по существу лишь фамилия. Он родился в 1814 г. в Вене, а умер в 1870 г. в Париже, будучи послом во Франции. В некрологе газеты "Liberte” от 14 мая говорилось, что "российский дипломат был во многих отношениях французом: француз по духу, француз по рождению. Младший сын графини Стакельберг, хорошо известной во всех парижских салонах, брат г-жи Деказ, он и сам женился на француженке г-же Тамисьей. Его семейные связи делали из него скорее француза проездом в России, чем русского проездом во Франции. Впрочем, он обладал больше, чем кто-либо, тем деликатным вкусом к умственным удовольствиям, той изысканной культурой ума, которая характеризует московскую аристократию и делает из этих потомков варваров подлинных любителей". Стакельберг увлекался литературными опытами. Он, в частности, небольшим тиражом и не для продажи опубликовал свою поэму "Сильвия". 84 Дол гору ков П.В, Указ. соч. С. 282. D'ldevil le Н. Journal d un diplomate en Italie: Notes intimes pour servir a 1’histoire du Second Empire. Turin, 1859-1862. P., 1872. P. 31. 86 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 219. Л. 310, 311. 61
вана играть на полуострове особенно важную роль, посланника призывали действовать крайне осмотрительно. Позиция России в отношении Сардинии, как и любого независимого государства, основывалась на невмешательстве в ее внутренние дела. При этом оговаривалось, что "Его Величество никогда не будет иметь ничего общего с политикой, вдохновлявшейся бы разрушительными тенденциями и проектами, могущими вызвать потрясение существующих основ. Но наш Августейший Монарх не смешивает прогресс с революцией и сохраняет за собой право судить об истинном положении вещей, не принимая чужих интерпретаций, продиктованных, возможно, личными целями и направленных на то, чтобы заставить Россию видеть рево- люцию повсюду, где их собственные интересы требуют, чтобы она ее видела. Недоброжелательные инсинуации не будут оказывать на него никакого влияния, если им будут противоречить факты, и Его Величество желал бы сохранить убеждение, что благоразумие сардинского кабинета помешает ему вступить на путь, на котором его собственные интересы подверглись бы опасности"87. Что касалось других итальянских правительств и реформ, потребность в которых они испытывали, то российский император не намерен был использовать свое влияние, чтобы оказывать давление на их решения. Придерживаясь лишь такой линии, полагали в Петербурге, можно будет сохранить в политике полную свободу действий в условиях той неизвест- ности, которой окутано будущее Италии. А чтобы события не могли за- стать врасплох, не следовало связывать себя никакими обязательствами, ибо это могло помешать предпринять однажды шаг, отвечавший бы ин- тересам России. В силу тех же самых соображений посланнику предписывалось вни- мательно следить за положением вещей и состоянием умов в Италии и держать министра "в курсе этого важного вопроса". При этом в своей информации он не должен был ограничиваться Пьемонтом - страной пребывания. От него ожидали, по примеру его предшественников, подроб- ных сведений и относительно положения в Ломбардии. Предметом особого интереса посланника должно было стать положение военных дел в Сар- динии. Достоинства пьемонтской армии, ее организация, ее успехи в об- ласти военного искусства и усовершенствования, вносимые в ее воору- жение, привлекали внимание российского императора и могли оказаться, говорилось в инструкции, практически полезными для России. Задача Стакельберга в качестве представителя при пармской герцо- гине-регентше, каковым он одновременно назначался, ограничивалась поддержанием доброжелательных отношений, поскольку Россия не имела там непосредственных интересов, могущих послужить основой для пере- говоров. Его, однако, просили подробно осведомлять Петербург о на- строениях в этой стране, "где умы кажется весьма возбуждены в на- стоящий момент"88. Проезжая через Вену к месту своего нового назначения, Стакельберг 87 Там же. Л. 312-313. 88 Там же. Л. 313-315. 62
10 августа имел беседу с Буолем, во время которой министр напомнил посланнику, что он прибывает в Турин в ответственный момент, когда сложившаяся ситуация может "рано или поздно вызвать кризис". В ответ на этот намек на возможность революции Стакельберг оценил ситуацию более трезво. Он считал "волнения скорее поверхностными и искусственными, чем реальными", а резкие речи сардинских представи- телей после их возвращения с конгресса на родину он объяснил "стрем- лением уравновесить любой ценой отсутствие результатов". С этим последним положением Буоль был согласен, полагая, что Кавур действовал так из чувства самосохранения, желая удержаться у власти. Предпринятая Стакельбергом попытка вмешаться в пользу отмены закона о секвестре8* (шаг весьма показательный для представителя страны, еще только восстанавливавшей отношения с государством, в интересах которого он предпринимал уже конкретную практическую акцию) не имела никакого успеха89. По прибытии в Турин Стакельберг в первой беседе с Кавуром 24(12) августа счел уместным сообщить ему некоторую часть своих инструкций, а "именно ту, которую было в наших интересах, - полагал он, - дать ему знать". Вот как протекала эта беседа. "Я ему сказал, - писал Стакельберг Горчакову, - что император намеревается уважать международные отношения, установленные миром, как Он желает их видеть уважаемыми другими, иначе говоря, Его Величество против всякого вмешательства во внутренние дела какого-либо независимого государства, и что в Италии, как и повсюду, Он вовсе не желает, насколько возможно, иностранного вмешательства. Что этот принцип должен успокоить сардинский кабинет на будущее, ему доказывая, что мы свободны ото всяких обязательств и отвергаем всякую солидарность в отношении того, что некоторые державы считают долгом сделать на полуострове. На это господин Кавур ответил, что он был в этом убежден, что не могло быть иначе после предательства, предметом которого мы были, и что еще в последний раз, Ваше Сиятельство, говоря с господином Бролья о трудностях, возникших в отношении острова Змеиный9*, ему сказали, что этой новой неприятностью мы обязаны нашим добрым друзьям (подчеркнуто в тексте. - ОС.) австрийцам"90. Таким образом, Турин не только информировали (как до этого Неа- поль) о следовании принципу невмешательства во внутренние дела стран Апеннинского полуострова, но и оповестили о свободе Петербурга от всяких обязательств и отсутствии намерений поддержать планы других держав. Любопытно, что в глазах Кавура такая позиция России дикто- валась прежде всего ее отношениями с Австрией. 8* Согласно этому закону, принятому австрийскими властями 13 февраля 1853 г., подлежало конфискации движимое и недвижимое имущество лиц, эмигрировавших по поли- тическим мотивам в Пьемонт из Ломбардо-Венецианского королевства. Многие из них к этому времени получили пьемонтское гражданство и стали подданными сардинского короля. 89 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 219. Л. 208, 210. 9* Крохотного островка в дельте Дуная, который не попал в статьи Парижского договора, но который оккупировала Турция явно с санкции Англии и Австрии. 90 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 219. Л. 61-62. 63
"Продолжая свое изложение, - сообщал далее Стакельберг, - я заявил господину Кавуру, что наш Августейший Монарх, никогда не вступая в сделку с политикой пострясений, далек от того, чтобы смешивать прогресс с революцией, и сохраняет за собой право судить об истинном положении вещей, не позволяя влиять на себя интерпретациям, коварным и недоброжелательным. Что зависит, таким образом, от Пьемон- та показать себя в благоприятном свете и что император убежден, что мудрость сардинского кабинета его предохранит от вступления на путь, на котором могли бы быть скомпрометированы его собственные ин- тересы"91. Выразив свое удовлетворение такого рода доверием, заявив, что рос- сийское правительство всегда "найдет в нем добрую волю, откровенность и лояльность", Кавур перешел к тому, что, как он понимал, особенно занимало это правительство. "Что касается революционных тенденций, - заметил он, - вам нечего опасаться с нашей стороны. Эта страна совер- шенно спокойна и ненавидит революции. Наш образ действия диамет- рально противоположен образу действия подстрекателей беспорядков. Мы их лишаем их главного оружия, давая законное удовлетворение желаниям народов и следуя прогрессу на почве законности. Эта система является лучшим средством против волнений, чем их слепое подавление. Будьте уверены, что если предоставят мадзинистам выбор освободиться от нас или от австрийского правительства, то они захотят сначала увидеть исчезнувшими нас, как самое большое препятствие осуществлению их проектов"92. В ответ на сообщение Стакельбергом деталей его беседы с Буолем и претензиях последнего к Пьемонту Кавур поблагодарил посланника за то, как он защищал сардинское правительство. Со своей стороны он подчерк- нул приверженность торговому договору 1851 г. с Австрией, отметил пре- пятствия, мешающие сохранению с ней добрососедских отношений, созданные секвестром в отношении совершенно невинных сардинских подданных. Затем дал разъяснения в связи с проблемой укрепления Алес- сандрии, которое было мерой безопасности, спровоцированной увеличе- нием австрийцами, не имевшими на то права, численности гарнизона в Пьяченце. Наконец, он коснулся макиавеллистической системы, исполь- зуемой Австрией для постоянной оккупации папских провинций. В заклю- чение он заявил: "Венский кабинет не может выдвинуть к нам серьезных претензий, но то, чего он нам не простит, это создания итальянского государства, свободного и хорошо управляемого, которое возбуждает зависть его подданных и их заставляет находить немецкий гнет все более и более тяжелым"93. Итак, при своей первой встрече собеседники не вышли за рамки проб- лем, сделавшихся уже традиционными: отношения с Австрией, и угроза революции на Апеннинском полуострове. В письме к Бролья от 29 августа 1856 г. Кавур характеризовал информацию Стакельберга о беседе с Буо- 91 Там же. Л. 63. 92 Там же. Л. 64. 93 Там же. Л. 65. 64
лем как доказательство того, ’’сколь благоприятно воспринимали в Пе- тербурге образ действий сардинского кабинета"94. Судить же о том, как Кавур в целом оценивал отношения с Россией и их перспективу, какое место отводил им в общей системе внешнеполитических приоритетов Пьемонта, позволяет его депеша в Париж к Вилламарина от 27 сентября 1856 г. В ней он сообщал о предпринимаемых Буолем (из желания навре- дить Пьемонту) усилиях убедить английское правительство в существо- вании "интимной связи, своего рода союза, заключенного между Россией и нами", что явно впечатлило лорда Пальмерстона, "одержимого подлинной русофобией"95. Он просил посланника формально разоблачить эту "авст- рийскую уловку". В трезвой, сбалансированной оценке Кавура эти отношения выглядели следующим образом: «Конечно, после подписания договора у нас нет больше причин находиться в плохих отношениях с Россией. Вопросы об острове Змеином, о Болграде10* нас слишком мало касаются. Российское правительство придерживается благоприятной позиции в отношении нас, а мы в отношении него; но до сих пор мы не имели тесных отношений с ним и не рассчитываем их иметь в данный момент. Конечно, мы рады видеть, что неблагодарность и двурушничество Австрии вызвали справедливый гнев русских. Мы стремимся и всегда будем стремиться к сближению с врагами австрийцев; но мы не намерены бросать старых союзников ради новых друзей. Граф Стакельберг в Турине и князь Горчаков в Москве ведут с нами те же беседы, что Орлов в Париже на виду у Франции и Англии. Вы объясните Валевскому, что если я поспешил принять русские авансы, то решился на это в значительной мере в силу советов импера- тора, неоднократно говорившего: "Постарайтесь помириться с русскими". Если представится случай говорить об этом с Каули11*, постарайтесь обыграть эти идеи, заверив, что российские интриги в Турине существуют лишь в воображении графа Буоля. Столь сильное раздражение Англии против России требует от нас большой осторожности. Я вас прошу поэто- 94 ASD. Indici. Vol. 1: Tre Buste contenenti istruzioni per le missioni all’estero. Busta 120(3). Russia. 95 О масштабах русофобии английского премьера в Турине могли, в частности, судить по его беседе с сардинским посланником Луиджи Корти 22 сентября. Пальмерстон поспешил осведомить сардинское правительство о якобы имевших место попытках России уклониться от исполнения решений Парижского конгресса, о ее планах на данный момент "посеять раздор между державами, входящими в четверной союз", о лживости ее утверждений, что она навсегда порвала с Австрией и воспользуется первым же поводом, чтобы отомстить ей, поскольку это российские дипломаты говорят в Турине, а в Вене представляют Сардинию "демократической и нарушающей порядок" страной. Открывая глаза Турину на эти "интри- ги" России, Пальмерстон одновременно выражал пожелание установить наилучшие отноше- ния между Сардиней и Австрией и ссылался при этом на соображения высокой политики, которые требовали (ради сохранения европейского равновесия) существования в Центре Европы германской державы, способной противостоять России, ибо, как показали события недавнего прошлого, полагаться в этом на Пруссию, нельзя. (ASD. La Legazione sarda in Londra (1730-1860). Cartella 83). 10* Небольшой населенный пункт, к югу от которого, согласно Парижскому договору, должна была проходить граница между Молдавией и Россией. Поскольку на месте оказалось два пункта с таким названием, возник спор, какой из них имел в виду конгресс. и* Каули Генри Ричард - английский посол в Париже. 3. Серова О.В. 65
му не связывать себя слишком близкими отношениями с этой старой лисой Брунновым"»96. Перечисленные в депеше от 27 сентября к Вилламарина факторы, благоприятствовавшие развитию отношений Пьемонта с Россией, - отсутствие каких-либо спорных вопросов, готовность пойти навстречу желанию Наполеона III в их улучшении, объединявшая две страны враждебность к Австрии - были дополнены в посланной в тот же день депеше в Лондон к Корти ссылкой на издавна существовавшие широкие торговые связи между двумя странами97. Тот факт, что в Пьемонте придавали серьезное значение восстановле- нию этих связей, подтверждает специальное указание по этому вопросу в инструкции Бролья, отправляющемуся в Петербург. В ней говорилось также и о необходимости подготовки заключения более выгодного, чем прежний, торгового договора. Довольно быстро удалось, однако, разре- шить лишь первую часть задачи: уже в августе 1856 г. вновь вступила в действие заключенная Россией с Пьемонтом 12 декабря 1845 г. конвенция о торговле и мореплавании98. Вопрос о новом торговом договоре оста- вался открытым до 1863 г. Итак, процесс восстановления отношений между двумя странами про- текал весьма успешно и потребовал немного времени. Свою роль в этом, безусловно, сыграл ряд международных факторов: с одной стороны, испор- тившиеся отношения России с Австрией после Крымской войны, с дру- гой - активная позиция Франции в этом процессе, продиктованная ее стратегическими целями. Но определяющее значение, конечно, имела заинтересованность в этом непосредственных участниц событий - России и Пьемонта. Эта акция ознаменовала собой один из важных этапов в развитии отношений между двумя странами, который, в частности, опре- делил позицию России в войне Пьемонта и Франции против Австрии в 1859 г. Подтверждением наметившегося сближения Пьемонта с Россией стал подчеркнуто доброжелательный прием, оказанный осенью 1856 г. вдовст- вующей российской императрице, по пути в Ниццу заехавшей в Геную. Виктор Эммануил II с готовностью предложил любой из своих дворцов, как только ему стало известно о ее намерении провести зиму в Ницце. Когда же 23(11) октября она прибыла в Геную, он встретил ее на вокзале и верхом сопровождал карету высокопоставленной гостьи до дворца. А через день участвовал в торжественных проводах на предоставленный ей корабль ’’Карл Альберт”, отбывавший в Ниццу. "Блеск, который сардинское правительство пожелало придать приему императрицы, должен иметь в наших глазах, - писал Стакельберг Гор- чакову 28(16) октября, - тем ббльший вес, что эта предупредительность не может быть приятна в Англии, которую обычно Сардиния стремится так щадить. В этом отношении овации, адресованные ее императорскому величеству, имеют действительно политический характер, и г-н Хадсон12* 96 Cavour С. Nuove lettere inedite del conte Camillo di Cavour. P. 422-423. 97 Cavour C. Lettere edite ed inedite. Vol. 2. P. 395. 98 Берти Дж. Указ. соч. С. 584, 587. ,2* Джеймс Хадсон - английский посланник в Турине. 66
нс заблуждается по этому поводу. Я был рад также заметить, что императрица отличила графа Кавура и пригласила его к своему столу, потому что это человек, которого мы заинтересованы привлечь на свою сторону, и который, впрочем, обнаружил самое большое усердие, руко- водя всей подготовкой путешествия и приема Ее Величества"99. Вопрос о желательности привлечь Кавура на свою сторону серьезно занимал Стакельберга. Об этом свидетельствует тот факт, что он вновь вернулся к нему в частном письме к Горчакову, написанном на следующий день, 29(17) октября: "Мои официальные депеши содержат почти все, что я должен был сказать Вашему Сиятельству, и я не буду больше оста- навливаться на блестящем приеме, оказанном императрице-матери. Я полагаю, что было бы политически верно прочно привязать к нам Кавура, и я надеюсь, мой князь, что Вы меня поддержите, когда будет проис- ходить обмен милостями"100. Горчаков явно разделял пожелания посланника, но это было нелегким делом, ибо, уже тогда же, осенью 1856 г. отношения Пьемонта с Россией должны были пройти через первое серьезное испытание. 99 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 219. Л. 247-248. 100 Там же. Л. 253. 3*
Глава третья УЧАСТИЕ САРДИНИИ В ЕВРОПЕЙСКОМ КОНЦЕРТЕ С полученной в результате участия в работе Парижского конгресса возможностью включиться в европейский концерт Кавур, как уже отмечалось, связывал немало надежд для решения проблем своей страны. Однако сбыться им было суждено далеко не сразу. Более того, участие в этом концерте осенью 1856 г. обернулось серьезными трудностями для сардинской дипломатии. Из направленной 14 июня 1856 г. Кавуром сардинскому посланнику в Константинополе Луиджи Мосси инструкции явствовало, что он рассчи- тывал извлечь для себя выгоду при осуществлении статута, предусмот- ренного Парижским договором для Придунайских княжеств, действуя сообща с Великобританией и Францией. Предполагалось поддержать пер- вую (с оговоркой, что при этом ни в коей мере не будет задета вторая) в расчете на то, что она предложит более либеральные, чем Франция, меры в пользу румын. Кавур извещал также посланника о своем благорас- положении к объединению двух княжеств, полагая, что единое княжество могло бы лучше выполнять функцию барьера между Россией и славянским населением Балкан, учитывая латинское происхождение румын. Таким образом, Кавур разделял политику антирусского барьера, которой следо- вал британский премьер. Тем более неожиданной для него стала направ- ленная в начале сентября в Турин нота английского правительства, в которой сообщалось о неприятии им объединения двух княжеств1. Ситуа- ция осложнялась кризисом, начавшимся еще ранее в связи со следующими проблемами. Первый спор касался небольшого Змеиного острова, расположенного чуть более чем в миле от устья Дуная и представлявшего собой не имевшую никакой ценности бесплодную скалу, на которой за 25 лет до этого российские моряки установили маяк для облегчения судоходства. Во время войны он был оставлен. Поскольку в мирном договоре о нем не упоминалось, он, естественно, должен был отойти к прежнему владельцу. Однако, прежде чем его вновь занять, российским правительством был сделан запрос в Лондон и Париж для выяснения того, не осталось ли там их войск. По получении отрицательного ответа туда направили небольшое военное судно, чтобы вновь установить маяк и оставить семь человек для его обслуживания. Прибывший отряд обнаружил, что остров занят турка- ми. Однако отряд высадился, получив приказ избегать всяких столкно- 1 Cialdea В. L'Italia nel concerto europeo (1861-1867). Torino, 1966. P. 56, 57. 68
вений. Узнав об этом, английская эскадра, только что покинувшая Черное море, в него немедленно и безо всяких формальностей вернулась. Один из английских фрегатов подошел к острову, после чего капитан предложил российским матросам перевести их в любой другой пункт, куда они пожелают. Несмотря на малую ценность острова, сложившаяся ситуация поста- вила российское правительство в трудное положение: оказать сопротивле- ние морским силам Англии было невозможно, примириться с ее высо- комерием - унизительно. После заверений французского правительства в том, что оно ничего не знало о случившемся и не одобряло этого, российское правительство заявило Лондону, что возникший конфликт касается интерпретации Парижского договора, что ни одна держава не может одна его разрешить и вследствие этого прибывший туда отряд останется там до тех пор, пока этот вопрос не решат подписавшие договор державы. Лондон удовлетворился этим ответом, но продолжал удерживать свою эскадру в Черном море, мотивируя это нарушение Парижского договора вторым, более серьезным инцидентом2. Он возник в августе при установ- лении новой границы между Молдавией и Валахией, которую наметили в общих чертах, а проведение ее на месте поручили специальной комиссии. Тем не менее учли замечание российского представителя, что город Болград является центром российской болгарской колонии, и решили, что этот город будет включен в российской территорию, а новая граница пройдет южнее, что зафиксировала ст. 20 Парижского договора. Вся эта работа была проделана по картам, предоставленным российской стороной. Но вскоре обнаружилось, что эти карты оказались неточными или, скорее, устаревшими. На месте оказалось, что есть два местечка с таким названием - одно к северу от озера Ялпук, другое - на его берегу. Возник спор о том, какое из них имел в виду конгресс. Англичане и австрийцы обвинили российскую сторону в желании созна- тельно ввести в заблуждение конгресс, чтобы сохранить водное сообще- ние с Дунаем. И те и другие настаивали на том, что она стремилась нарушить Парижский договор, и, воспользовавшись этим предлогом (к нему добавились жалобы о разрушении укреплений в Карсе и срытии оборонительных сооружений Рени и Исмаила, совершенные Россией после заключения мира), решительно заявили, первые о том, что останутся в Черном море, вторые, что не выведут войска из княжеств3. В середине сентября российское правительство поставило вопрос о созыве в Париже специальной конференции на уровне вторых полно- мочных представителей на Парижском конгрессе для обсуждения этих спорных проблем. При этом оно проявило большую заинтересованность в получении голоса Сардинии, в чем у него обнаружилось немало сопер- ников. Борьба приняла чрезвычайно острый характер. В ходе нее стороны прибегали - и с этой точки зрения знакомство с ее перипетиями также не лишено интереса - к самым разным методам. 2 АВПРИ. Ф. Личный архив А.Г. Жомини. Оп. 802-а. Д. 42. Л. 16-17. 3 Там же. Л. 17. 69
Итак, в дипломатической борьбе вокруг созыва конференции, а главное за голоса ее участников Пьемонт оказался, можно сказать, в центре этой борьбы, что вскоре стало очевидно всем. Находившийся в Париже Бруннов был согласен с Валевским, что в Турине будут затруднены в выборе: с одной стороны, постараются проти- водействовать Австрии, отдав голос в пользу России, а с другой - опасаться вызвать неудовольствие Англии, расходясь с ней во мнениях. Бруннов полагал, что Стакельберг мог бы попытаться склонить баланс в пользу России, воспользовавшись, в частности тем, что Сардиния не упоминалась среди держав, приглашенных участвовать в работе этого собрания. Взяв на себя в этом инициативу, он доставил бы "удовольствие Кавуру, который был бы польщен таким вниманием, если к тому же оно будет сопровождаться похвалой его хорошего поведения в отношении нас на конференциях"4. Что касалось Англии, то Бруннов и Валевский нисколько не заблужда- лись. Действительно, ее позиция была очень четкой и позволяла говорить отнюдь не о гипотетическом неудовольствии: как только возникла эта проблема, Лондон начал оказывать на Турин самое серьезное давление. Желая заполучить его голос, здесь прибегли сначала к ласкам, а затем пустили в ход завуалированные угрозы. В ответ Кавур, как явствует из его письма к Вилламарине от 17 сен- тября 1856 г., уклончиво заявил Хадсону, что, поскольку сардинские представители не принимали участия в проведении границы в Бессарабии, он не в состоянии высказаться по вопросу о Болграде5. Остаться в стороне Кавуру, однако, не удалось. На предпринятый французским правительством в конце сентября зондаж относительно проекта проведения конференции он ответил положительно6. Таким обра- зом, впервые оказавшись перед выбором между Лондоном и Парижем, Кавур сделал его в пользу последнего. В ходе дальнейшего развития кризиса положение Сардинии стало еще более деликатным: Пальмерстон счел, что вопрос о Болграде повлечет за собой пересмотр 20-й ст. Парижского договора в пользу России, а вовсе не устранит трудностей, возникших при исполнении договора, как на том настаивала Франция, и противопоставил инициативе французского прави- тельства предложение о созыве конференции, в работе которой должны были участвовать лишь прежние союзницы, а значит, Россия и Пруссия отстранялись. Кроме того, к этому времени ранее существовавшие подо- зрения Лондона в отношении франкофильской позиции Сардинии еще усилились, несмотря на попытки Кавура разубедить его в этом и заверить в готовности поддержать тенденцию Придунайских княжеств к объеди- нению7. Правда, такая ситуация продолжалась недолго. Она несколько изменилась, поскольку снизилась напряженность в англо-французских 4 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 150. Л. 468. 5 Bianchi N. Storia documentata della diplomazia europea in Italia dall'anno 1814 all'anno 1861. Torino; Napoli, 1870. Vol. 7: Anni 1851-1858. P. 341. 6 Cavour e 1’Inghilterra. Carteggio con V.E. D'Azeglio. Bologna, 1933. Vol. 2, t. 1. P. 58. 7 Mosse W.E. The Rise and Fall of the Crimea System 1855-1871. L., 1963. P. 81-83; Tamhorra A. Cavour e Balkani. Torino, 1958. P. 253-254; Cialdea B. Op. cit. P. 59. 70
отношениях благодаря более примирительной (по сравнению с Пальмер- стоном) позиции Кларендона, которую к тому же разделяла королева Виктория. Со своей стороны Петербург настойчиво стремился обеспечить себе голос Пьемонта. Не упуская никакого предлога, чтобы оказать давление на Турин, Горчаков 23(11) сентября конфиденциальным письмом осведо- мил Бролья о полученном от Бруннова из Парижа известии по поводу созыва конференции и обнаруживаемой представителем туринского прави- тельства в Париже благосклонности в пользу России. Не скрывая удов- летворения последним фактом, министр выразил надежду, что и Бролья со своей стороны будет содействовать таким настроениям Турина8. В это же время Стакельберга призывали дать знать Кавуру о том, сколь высоко в Петербурге оценили бы подобного рода ’’доказательство справедливости и доброй воли”9. В беседе с Кавуром в конце сентября посланник так аргументировал свою надежду на благоприятную России позицию Сардинии: во-первых, поскольку «речь идет о гуманности и цивилизации, мешая бежавшим из Турции несчастным вновь оказаться косвенно под игом, столь устраша- ющим для всех христиан; во-вторых, потому, что, голосуя за доброе дело, Пьемонт оказался бы, вероятно, на той же стороне, что и Франция, и наверняка в оппозиции к Австрии, которая не упускает никакого случая навредить нам. ”Во что я не могу поверить, - заявил он Кавуру, - так это в то, что сардинский кабинет хочет оказаться впервые согласным с господином Буолем именно в вопросе, который интересует Россию и который императорское правительство может рассматривать как пробный камень для своих возрождающихся отношений с Сардинией”»10. Наконец, намекая на авансы на будущее, он заверил Кавура, что император никогда не забывает добрых поступков, и со своей стороны выразил надежду, что Вилл амарина получит инструкции, отвечающие здравому смыслу. Кавур обещал приложить все усилия, чтобы удовлетворить пожелания Петербурга11. Но его положение становилось все более труд- ным по причине очевидной неизбежности изменения существующей сис- темы отношений между государствами, что хорошо осознавалось в сардинских дипломатических кругах. Своими соображениями по этому поводу, в частности с Кавуром, поделился пьемонтский посланник в Лондоне Эмануеле Д’Адзелио. 16 ок- тября он писал, что в условиях господствовавшей повсюду нестабиль- ности, шаткости тогдашней системы как в том, что касалось ее союзов, так и ее антагонизмов, в условиях ’’лишенной логики современной ситуа- ции и неопределенного будущего" государству, подобному Сардинскому королевству, следовало действовать предельно осторожно, пока положе- ние в Европе не прояснится. Он призывал взять пример с России, "соб- раться с силами" и выждать наступления новой фазы, к тому же считал вовсе не лишним воспользоваться советом, данным британским полко- 8 ASD. La legazione sarda a Pietroburgo. Cartella 34. 9 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 219. Л. 339. 10 Там же. Л. 227-228. 11 Там же. Л. 228. 71
водцем и дипломатом Артуром Уэлси Веллингтоном несколько лет назад португальскому посланнику в Лондоне: ’’Наш союз блестящ, - сказал он, - но нужно главным образом и прежде всего полагаться на самих себя”12. При этом особое беспокойство посланника вызывали глубокие разно- гласия между Францией и Англией почти по всем вопросам, а также враждебность между Россией и Англией, чреватая, по его мнению, опас- ным для Сардинии сближением Англии с Австрией. Что касалось раздававшихся в Лондоне упреков в адрес Сардинии по поводу ее отношений с Россией, Д’Адзелио считал, что положение его страны - между другом, находящимся на краю Европы, и врагом, пребы- вающим всего в нескольких часах езды от Новарры, - само по себе не что иное, как приговор, вследствие чего он также мало верил в прочность союза Сардинии с Россией, как и в продолжительность полного отчужде- ния между Россией и Австрией13. Внять этим советам Кавур не смог. Между тем в конце октября последовали новые настояния англичан. На сей раз, чтобы лишить сардинское правительство возможности укло- ниться от ответа (сославшись на его неучастие в работе комиссии по уточнению границы в Бессарабии), они направили ему для сведения протоколы этой комиссии. Их внимательное изучение привело Турин к выводу, что вопрос о Белграде не имеет той важности, которую ему придавали, с одной стороны, Англия с точки зрения торговой и военной, с другой - Россия с точки зрения обязательств, принятых ею в отношении болгарской колонии в Бессарабии. Здесь не считали, что обладание несколькими квадратными километрами вдоль озера Ялпулк могло бы дать России средства помешать навигации на Дунае или значительно увеличить ее наступательные возможности в случае войны. Вызывало также недоумение, почему Россия, оставив 41 из 84 деревень, входивших в ее болгарскую колонию, полагала, что ее честь окажется затронутой в случае утраты города Болграда, к тому же гораздо более молодого, чем другие местечки, долженствовавшие стать молдавскими14. На этот счет Петербург дал вполне откровенные разъяснения. Гор- чаков прямо признал, что эти проблемы имеют для России второстепенное значение, но приобрели определенную важность для российского прави- тельства, ’’желавшего знать, имеет ли Европа одного хозяина и все ли державы ему подчиняются”. При этом в беседе с Ольдоини Горчаков сослался на то, что Англия нарушает недавние постановления, удерживая свои корабли на Черном море и поощряя Австрию к продолжению оккупа- ции княжеств15. Итак, находя вопрос не слишком важным, Кавур видел его урегулиро- вание в примирении сторон. В случае если он станет предметом спе- циального обсуждения, по его мнению, задачу следовало сформулировать следующим образом: какой способ соответствует достижению двойной цели, выдвинутой на Парижском конгрессе при установлении новой гра- 12 ASD. La legazione sarda in Londra (1790-1860). 1857. Cartella 84. 13 Ibid. 14 ASD. Indici. Vol. 6: Quattro buste relativi alia guerra d’Oriente e al congresso di Parigi. Busta 94. 15 Bianchi N. Op. cit. Vol. 7. P. 341. 72
ницы в Бессарабии, чтобы защитить свободу навигации на Дунае и одно- временно нанести наименьший ущерб организации болгарской колонии в Бессарабии. Ограничение же задач будущей конференции, как того хотели державы, лишь точной, буквальной интерпретацией ст. 20 Париж- ского договора (исключая выработку новых документов или привлечение фактов, которые не упоминаются в протоколах комиссии по установлению границы в Бессарабии) заставило бы, считал он, придавать аргументам Англии гораздо большее значение, чем аргументам России. Эти сооб- ражения Кавур изложил Вилламарине в депеше от 30 октября и просил его ознакомить с ними французское правительство, полагая, что они очень близки к точке зрения Парижа на этот счет, судя по последним офи- циальным сообщениям. Той же депешой он известил посланника, что ему представлялось невозможным и далее уклоняться от прямого ответа английскому правительству16. Поскольку собственное беспокойство Ка- вура в связи с возникшими с Лондоном расхождениями не уменьшалось, он всячески стремился оправдать свою позицию и делал все, чтобы заверить английское правительство в лояльности. "Я глубоко огорчен, - писал он 27 сентября Д’Адзелио, - тем, что вступил в разногласия с английским правительством по вопросу о княжествах, и тем, что не имею возмож- ности разделить его чувства (я не скажу пыла) по вопросу о Болграде; но я не считаю себя вправе следовать линии, противоположной политическим принципам, которые всегда определяли нашу позицию. Мы не можем быть либералами на Западе и абсолютистами на Востоке. Вы можете тем не менее заверить английское правительство, что мы будем действовать с огромной осторожностью и не сделаем ничего, что может создать ему новые затруднения”. Обращаясь ко второй стороне проблемы, Кавур продолжал: "Что касается влияния, которое Россия якобы оказывает на нас, это сказки, выдуманные Австрией. Мы хотим жить в добром согласии с этой державой и поддерживать с ней хорошие отношения; но во всех крупных политических вопросах мы никогда не будем забывать, что она придерживается принципов, прямо противоположных тем, на которых основывается наша политика”17. Объясняя исключительно политическими принципами занятую им позицию, Кавур, конечно, лукавил. Стакельберг это прекрасно понимал. В эти же самые дни, подводя итог своим размышлениями о позиции Пьемонта в отношении России, посланник приходил к выводу, что она определялась в значительной степени произошедшей перегруппировкой сил на международной арене. "Что касается конгресса, - писал он Горчакову 29(17) октября, - господин Кавур полагает, что кончат тем, что договорятся, несмотря на недоброжелательство Англии. Сардинское правительство понимает, что это единственное средство прояснить сразу спорные вопросы, и оно начинает более искренне желать созыва пред- ставителей с тех пор, как венский и лондонский кабинеты согласились на сохранение австрийских войск в княжествах до урегулирования вопроса о Болграде. Охлаждение сердечного согласия между двумя морскими держа- 16 Ibid. Р. 342; ASD. Indici. Vol. 6. Quattro buste relativi alia guerra d’Oriente e al Congresso di Parigi. Busta 94. 17 Cavour e 1'Inghilterra. Carteggio con V.E. D’Azeglio. Vol. 2, t. 1. P. 71. 73
вами, установление в Испании враждебного Англии режима, наконец, очевидное сближение, которое происходит между Австрией и британским кабинетом, являются фактами, способными серьезно впечатлить Пьемонт и заставить его стремиться укрепить новые узы, которые его связывают с Россией. По крайней мере сардинское правительство благородно и явно продемонстрировало это стремление тем, как оно приняло ее величество императрицу-мать”18. Главным режиссером последующих событий стал Наполеон III. Однако его демарши по урегулированию этого вопроса, непосредственно затра- гивавшего интересы России, предпринимались одновременно и во многом определялись чрезвычайно важным обстоятельством в отношениях Франции с Россией - переговорами о союзе, острую потребность в кото- ром испытывали обе державы. При этом в Петербурге полагали, что, поскольку с Парижем у него не только не было никаких существенных разногласий, а, напротив, наблю- далось совпадение точек зрения по многим важным вопросам, новый союз предоставлял ему больше гарантий, чем прежние. В своем стремлении к его достижению Россия была движима не преходящим, кратковременным расчетом, не личными или случайными симпатиями, не расположением к тому или иному монарху или династии. На сей раз она руководствовалась исключительно соображениями о целесообразности и готова была к союзу с Францией, независимо от установившегося в этой стране режима, лишь бы он был законным. Это свидетельствовало, что речь шла о ради- кальном изменении направления политики, о создании новой системы, к чему приступали после полученного горького урока и зрелых размыш- лений19. С заключением этого союза на Неве связывали надежды отвлечь Францию от союза с Англией и обеспечить ее поддержку политики России на Востоке в обмен на поддержку Россией французской политики на Западе, в частности в Италии и на Рейне. Наполеон III же нуждался в дружбе с Россией для успешной реализации своего итальянского плана, но одновременно для этой же цели он был заинтересован в союзе с Англией20. Поэтому он был не склонен заменить один союз другим. Инициатором переговоров в ноябре выступил Горчаков21, настаивав- 18 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 219. Л. 250. 19 АВПРИ. Ф. Отчет МИД. 1856. Л. 244; Ф. Личный архив А.Г. Жомини. Оп. 802-а. Д. 42. Л. 8-9. 20 Charles-Roux F. Alexandre II, Gortchakoff et Napoleon III. P. 1913. P. 133. 21 Что касается атмосферы переговоров, достойно упоминания следующее обстоя- тельство, преувеличивать влияние которого, разумеется, не приходится. В конце октября 1856 г., согласовав этот шаг с Луи Наполеоном, его кузен принц Наполеон, сын младшего брата Наполеона I Жерома, через своего дядю короля Вюртемберга Вильгельма I просил руки племянницы Александра II, дочери великой княгини Марии, графини Лейхтенбергской и получил отказ. Мотивируя его, Александр II сослался как на молодость невесты, так и на традицию, которой он придерживался в выборе союзов для членов своей семьи. Сообра- жениям политического порядка он отводил второстепенную роль, а на первое место ставил ’’взаимную привязанность и сходство характеров, что обеспечивает семейное счастье" (АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 2. Л. 26-27). Сообщая об этом Кисе- леву, долженствовавшему поставить принца Наполеона в известность об отказе, Горчаков 74
ший в качестве предварительного условия заключения союза на подписа- нии конвенции. Это предложение встретило горячий отклик Морни, сделавшегося, по выражению российского министра, ’’главной действующей пружиной" переговоров22 и постаравшегося придать им глубоко секретный харак- тер23. Таким образом, они стали как бы продолжением упоминавшихся ранее переговоров, проходивших осенью 1855 г., причем прежними оста- лись непосредственные их участники, Горчаков и Морни, правда, высту- павшие теперь в новом качестве - министра и посла. Подготовленным российской стороной проектом конвенции предусмат- ривалось обязательство обеих держав воспротивиться любому нарушению условий Парижского мирного договора "путем немедленного соглашения о мерах, которые следовало совместно принять для обеспечения их выпол- нения, и с этой целью они отныне заручаются взаимной помощью их военных и морских сил"24. Речь шла, таким образом, об обязательстве, аналогичном предусмот- ренному соглашением от 15 апреля 1856 г. между Англией, Францией и Австрией. А поскольку этот договор фактически уже оказался нару- шен по причине неосуществленной к 28 октября эвакуации австрийских войск йз Придунайских княжеств и продолжающегося пребывания английского флота в водах Черного моря и Босфора, то соглашение, направленное против Австрии и Англии, должно было немедленно всту- пить в силу. Петербург спешил воспользоваться нарушением договора, поскольку усматривал в этом, с одной стороны, отвечавшее его собственным интересам "средство практически аннулировать англо-французский союз и порвать соглашение от 15(3) апреля без того, чтобы это было очевидно"; а с другой - избавить Наполеона от "в высшей степени затруднительного положения", в которое он был поставлен этими нарушениями условий Парижского договора25. В записке, именно такими соображениями мотивировавшей появление идеи о конвенции (ее-то Горчаков и диктовал лично Морни), выражалась готовность Петербурга пойти на ряд уступок, о которых Наполеон III одновременно информировал посла как о своем негативном отношении к принцу, так и Александра П. Призывая его не уделять слишком много внимания принцу, он писал 29(17) ноября: "Насколько его августейший кузен скрытен, как могила, настолько другой - болтлив, и это во всех отношениях". А в направленом через неделю письме еще добавил: "Я всегда воздерживался серьезно обсуждать как с ним, так и с его отцом какие-либо политические вопросы, и хорошо поступал, так как и тот и другой отличаются несравненной болтливостью и приписывают себе влияние, тени которого они не имеют. У императора точно такое же впечатление" (Там же. Д. 1. Л. 13, 20-21). 22 Там же. Д. 2. Л. 35. 23 Это обстоятельство несколько удивило даже Горчакова. Как он писал 8 ноября (27 октября) 1856 г. Александру II, стремление Морни сохранить их в тайне было столь вели- ко, что во время беседы он предпочел собственноручно записать изложенные Горчаковым соображения, чтобы сообщить о них Наполеону III, отказавшись от предложения пригласить писца. "По этой детали, - замечал Горчаков, - Вы можете судить о жаре, который он в них вкладывает" (АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 58. Ч. 2. Л. 156). 24 АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 2. Л. 33-34. 25 Там же. Л. 29. 75
должен был сообщить подписавшим Парижский договор державам. Речь шла об отказе России от прав на породившие спор пункты, вопрос о которых подлежал обсуждению на Парижской конференции, - о согласии эвакуировать войска со Змеинного острова, признать права собственности на них и на дельту Дуная за Портой, пожертвовать, с точки зрения России, ее бесспорным правом на Болград, центр болгарской колонии. И все это в обмен на компенсацию, которую Наполеон Ш сочтет справедли- вой. Но непременным условием этих уступок со стороны России было подписание Францией конвенции. При этом право решать, предавать ли ее гласности или держать в строгом секрете (в Петербурге между Александром II и Горчаковым, а в Париже - Наполеоном III и Морни), предоставлялось французской стороне26. А в ходе дальнейших перегово- ров было выражено согласие (если форма конвенции неприемлема) на любую иную форму договоренности: обмен письмами двух монархов, депешами двух министров иностранных дел или просто депешами, как в то время предлагал Париж. При этом, однако, настаивали "чтобы эта депеша, кроме трех пунктов, содержала обязательство о совместном ма- териальном выступлении в случае нарушения" условий Парижского дого- вора27. Твердо отстаиваемое Петербургом подписание такого документа в качестве предварительного условия переговоров о союзе призвано было служить способом для выяснения характера франко-английских от- ношений. Александр II полагал, что если Наполеон III отклонит предложение, то тем самым "лишь докажет, что у него руки связаны его английским союзом в ущерб собственного достоинства"28. При этом он был настроен далеко не оптимистически. "Судя по содержанию послед- них депеш из Парижа, я сомневаюсь, - написал он на записке Горчакова от 8 ноября (27 октября), - что мы сможем достичь желанного резуль- тата"29. Пока же было решено поставить в известность о переговорах Кисе- лева, соблюдая при этом все возможные предосторожности, чтобы обеспечить секретность, которой столь настойчиво требовал Морни30 31. Отдавая себе отчет в том, что принятие решения будет возможно лишь после получения окончательного ответа из Парижа, министр и царь ожи- 26 Там же. Л. 31-32, 35. 27 Там же. Л. 14. 28 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 58. Ч. 2. Л. 159. 29 Там же. Л. 156. 30 В своем ’’совершенно секретном и для Вас одного” письме Киселеву от 12 ноября 31 октября) Горчаков сообщал о принятом на себя обязательстве, что секрет переговоров останется в Париже между Наполеоном и Морни, а в Петербурге - Александром II и Горчаковым. Посему он просил посла, если Наполеон III с ним об этом не заговорит, не брать на себя инициативу, но, даже если заговорит, делать вид, что лишь ему одному он обязан доверием. Киселев счел такое положение для себя неприемлемым, убежденный, что не может рассчитывать на доверие иностранного правительства, если его собственное ему в этом отказывает. В написанном 27(15) ноября, но не отправленном Горчакову письме он выражал готовность подать в отставку. В нем же он информировал Горчакова, что с ним не говорили по этому вопросу, и выразил удовлетворение, что ему не пришлось играть роль, которая ему была отведена (АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 2. Л. 60). 76
дали от Киселева сведений, которые, как отмечал Александр И, "могут послужить большим подспорьем для наших размышлений"31. Посол оправдал ожидания. "Это трезвый и проницательный взгляд государственного деятеля", - охарактеризовал Горчаков высказанные послом суждения. А в другом случае нашел поступившие от Киселева письма "очень примечательными трезвостью, взглядом, обращенным в будущее, и особенно присущей им правдивостью"31 32. Александр II разделял мнение Горчакова: "В них содержатся очень любопытные вещи, которые заслуживают всего нашего внимания. Мы об этом поговорим в субботу"33. По-видимому, столь высоким оценкам в некоторой степени Киселев был обязан тому обстоятлеьству, что, еще до того как он был приобщен к переговорам Петербургом, это фактически сделал Париж. 6 ноября (25 октября) в ходе одной из первых бесед с ним (известно, что его прибытие в Париж намечалось на 21(9) октября) Наполеон III как бы мимоходом поинтересовался его мнением по поводу идеи заключения союза трех держав - России, Франции и Англии34. Запросивший указаний на этот счет посол был уведомлен Горчаковым депешей от 15(3) ноября об отрицательном отношении к этой идее, что, однако, ему не помешало предписать Киселеву следующее: если император вновь вернется к этому вопросу, не обескураживать его категорическим отказом обсуждать эту идею, а дать понять, что все будет зависеть от того, на каких основаниях и с кем из политических деятелей будет предложено это сделать. Если выдвинутые Англией основы будущего союза оказались бы, с российской точки зрения, разумными, они, возможно, были бы приняты. Относитель- но политиков, посол должен был разъяснить Наполеону III, что английское правительство, пока его возглавляет лорд Пальмерстон, отличавшийся вспыльчивостью и непостоянством, не внушает доверия, а посему всякое соглашение было бы иллюзорным. Если, учтя эти соображения, импе- ратор все-таки изыщет способ достижения союза, на Неве не воспроти- вились бы ему, но при непременном условии, что Англия оставит путь, по которому она следует и на котором встреча двух держав совершенно невозможна, ибо в России больше не хотят попадаться на удочку Англии. Одновременно, правда, даже сам Александр II полагал, что, соблюдая бдительность и памятуя об уроках прошлого, можно пойти даже на заключение такого союза. Ведь уже сама готовность сделать это должна была бы произвести благоприятное впечатление на Наполеона III, со- действуя упрочению его политических позиций и устранению главного мотива не только колебаний, но даже и недоверия по отношению к России 31 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 58. Ч. 2. Л. 174. 32 Там же. Л. 176. Делясь с самим Киселевым впечатлением от полученной от него корреспонденции, которая ’’наполнила его сердце радостью и обеспечивала покой его ночей", Горчаков писал: ’’Мы имеем на самом важном посту нашей дипломатии такого представителя императора, о котором я мечтал. Простите мне эту грубую лесть в упор. Я не располагаю временем, а потому не имею возможности сделать это более подходящим обходным маневром" (АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 1. Л. 13). 33 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 58. Ч. 2. Л. 176. 34 АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 12. Л. 2. 77
- убеждения, что якобы единственной ее целью было поссорить Францию с Англией35. Все это лишний раз свидетельствовало о том, насколько серьезно Россия стремилась к союзу с Францией. Воспользовавшись выраженной Горчаковым через Морни готовностью пойти на уступки ради заключения конвенции, Луи Наполеон просил Морни попытаться добиться от министра, чтобы на конференции Бруннов не на- стаивал на получении во что бы то ни стало Болграда, а был уполномочен в случае необходимости согласиться на сделку, т.е. на компенсацию. Все это для того, чтобы на конференции не оказалось бы ни побежденных, ни победителей, не были бы ущемлены ни Англия, ни Россия. Хотя данные Бруннову инструкции легко позволяли пойти навстречу этому желанию, тем не менее Горчаков постарался представить свое согласие в качестве но- вого доказательства большой любезности, оказываемой Наполеону III36. Со своей стороны Наполеон III в начале ноября проинформировал англичан об идее решить вопрос о Болграде путем предоставления России за него компенсации. При этом он им обещал, в случае невозможности ее реализации, обеспечить голос Пьемонта в их поддержку, когда речь будет идти об интерпретации статей договора. Одновременно он сделал все, чтобы создать перед ними видимость, что инициатива в этом исходит от самого Пьемонта, чего, как ему было известно, хотел Кларендон37. Для этого тайно, без ведома Валевского, он вызвал в Компьен Вилламарину и через него передал Кавуру личную просьбу, объяснив ее нежеланием нанести урон союзу с Англией и вызвать охлаждение отношений с Россией. Сославшись на то, что Сардиния занимает более сдержанную позицию в этом вызвавшем спор вопросе по сравнению с заинтересован- ными сторонами, зашедшими слишком далеко, чтобы отступить, импера- тор уверял, что только она теперь может помочь, т.е. поддержать пред- полагаемую сделку. При этом он намекнул, что, если в случае ее провала в ходе конференции Сардиния будет голосовать против Франции, Напо- леон "не будет испытывать досады", а наоборот, будет всегда помнить об оказанной ему лично услуге38. Итак, Сардиния должна была голосовать против тезиса, на котором настаивала Россия, в то время как Франция со своей стороны будет его поддерживать. Через Вилламарину, по получении конфиденций Наполеона III, спе- циально для обсуждения этого вопроса с сардинскими руководителями съездившего в Турин, император был извещен о готовности Виктора Эм- мануила II "дать открыто свидетельства искренней дружбы", что сле- довало понимать как намерение Сардинии действовать в соответствии с желанием Франции39 40. Кавур был рад этому предложению, охотно выдал за собственную инициативу^ подготовленное императором решение проб- 35 Там же. Д. 2. Л. 39^0. 36 Там же. Д. 1. Л. 23-24. 37 Ollivier Е. L’Empire liberal. Etude, recits, souvenirs. P., 1898. Vol. 3. P. 395-396. 38 Bianchi N. Op. cit. Vol. 7. P. 343. 39 Ibid. 40 Как писал Олливье, ”он приписал себе всю заслугу комедийной роли, которую ему под- готовили, и итальянские историки, не моргнув глазом, рассказывают, что он оказал огром- ную услугу Франции в этом случае - спас союз с Англией" (Ollivier Е. Op. cit. Vol. 3. Р. 396). 78
лемы и продолжал искать у Наполеона III поддержки в его реализации, особенно в том, что касалось Лондона. Письмом от 13 ноября 1856 г. он уполномочил Вилламарину заручиться обещанием Наполеона III, что Франция, предоставив Сардинии возмож- ность выступить в роли примирителя, побудит Англию согласиться на предложение Сардинией какой-то уступки в пользу России, которая, хотя и не будет иметь никакого реального веса, удовлетворит самолюбие России41. Одновременно через Каули, которого Кавур считал расположенным к Сардинии, Вилламарина должен был следующим образом проинтерпрети- ровать позицию Турина: он не испытывает никакого расположения к России, но стремится щадить эту державу, с которой поддерживает ши- рокие торговые отношения. К тому же положение Сардинии перед лицом Австрии, вынуждает ее "не делать из царя врага"42. Сам же Кавур в тот же день, 13 ноября, информировал Лондон, что в случае созыва конференции по вопросу о Болграде Сардиния будет поддерживать Великобританию. Для объяснения своей инициативы Турин прибег к такой аргументации: согласно букве договора от 30 марта 1856 г., Новый Болград подлежит передаче Молдавии, но, поскольку на Парижском конгрессе России было обещано оставить за ней центр бол- гарской колонии, Сардиния предлагает созвать конференцию для решения вопроса о предоставлении России территориальной компенсации за переходящий к Молдавии Новый Болград43. Еще одним письмом, отправленным 13 ноября, Кавур уполномочил своего посланника осведомить петербургский кабинет о предпринятых сардинским правительством усилиях для того, чтобы привести вопрос о Болграде к отвечающему законным интересам всех решению и о наме- рении продолжать начатое дело на конференции, взяв на себя "роль гида или стороннего арбитра"44. Как и следовало ожидать, сообщение о такой позиции Турина не вызва- ло энтузиазма в Петербурге: не будучи осведомлены, здесь догадывались о демарше Наполеона III (получая все новые явные подтверждения этого) и отдавали себе отчет в том, какова общая расстановка политических сил. Бруннов полагал, что если конференция соберется, то на Сардинию возло- жат ответственность за решающий голос, преследуя при этом двойную цель. Если Болград останется за Россией благодаря голосу Сардинии, Наполеон III будет считать себя чистым перед Англией. В любом случае он проголосует в пользу России, даже когда голос Сардинии склонит чашу весов не в ее пользу. Исходя из полученных от Вилламарины сведений (еще до объяснений последнего с Наполеоном III), что на Кавура оказы- вает давление Англия, и, вероятно, полагая, что Кавур не сможет ему противостоять, Бруннов весьма пессимистически оценивал возможные результаты конференции в телеграмме Горчакову от 8 ноября (27 ок- тября) 1856 г. Он считал, что российское правительство поставлено перед 41 Cavour С. Nuove lettere inedite del conte Camillo di Cavour. Roma, 1895. P. 436. 42 Ibid. 43 Cialdea B. Op cit. P. 61; Bianchi N. Op. cit. Vol. 7. P. 344. 44 Bianchi N. Op. cit. Vol. 7. P. 344. 79
альтернативой: подумать о сделке или согласиться на голосование Сар- динии таким, каким оно будет. Во всяком случае, по его убеждению, следовало дать указания Стакельбергу, "так как игральная костяшка готовится в Турине; Париж послужит лишь только зеленым сукном". "Я думаю, - проницательно заключал он, - что именно там находится средство, выдуманное Наполеоном, чтобы выйти из затруднительного положения, не порывая с Англией и не нарушая данного нам слова"45. Пессимистические настроения Бруннова еще более усилились после получения им новых сведений, о которых он сообщал в телеграмме Горчакову от 11 ноября (30 октября) 1856 г. Ему стало известно, что до последнего времени Сардинии советовали (подразумевался, конечно, Наполеон III, хотя он и не назван) скрывать свое мнение по вопросу о Болграде, рассчитывая тем самым лишить Англию предлога отказаться от конференции, сославшись на то, что большинство высказалось заранее. Хотя оставалось неясным, как Турин будет голосовать, согласно инфор- мации, которой располагал Вилламарина, Петербург не имел оснований с уверенностью рассчитывать на сардинский голос. На сей раз Бруннов поспешил сам предостеречь Стакельберга, написав ему обо всем, а Горчакова поставил об этом в известность телеграммой46. Между тем Горчаков внял совету Бруннова и на следующий день, 9 ноября (28 октября), направил Стакельбергу телеграмму, в которой изложил свою точку зрения на сложившуюся ситуацию. Он настойчиво призывал посланника "дать почувствовать Кавуру, что голосование Сар- динии по вопросу о Болграде будет пробным камнем искренности его рас- положения в отношении нас. Австрия не может испытать более жестокого разочарования. У нас есть основание, - писал он, - предполагать, что Англия влияет на Кавура. Если вы находитесь в Ницце (здесь в то время отдыхала вдовствующая императрица. - ОС), немедленно срочно вер- нитесь в Турин"47. Требование, чтобы посланник не отлучался из Турина, было настойчиво повторено и в последующие дни: поездки в Ниццу разрешались лишь на короткое время, к тому же предварительно убедившись, что его отсут- ствие не отразится на интересах службы, и уж ни в коем случае он не должен был покидать Турин, "пока не будет, наконец, решено, состоится или нет конференция, и не прояснится окончательно, какую роль пред- полагает играть на ней туринский кабинет"48. Из этого требования не сделали исключения и позднее, когда 2 декабря (20 ноября) Стакельберг телеграфировал Горчакову, прося разрешения навестить в Риме находившегося при смерти брата и ссылаясь при этом на то, что в Турине "сейчас нечего делать". Если оставить в стороне эти- ческую сторону вопроса, то помета Александра II на этой телеграмме показывает, насколько большое значение он придавал позиции Турина и как оценивал состояние дел. Он написал: "Напротив, надо многое сделать, 45 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 151. Л. 87-88. 46 Там же. Л. 109. 47 Там же. Д. 219. Л. 349. 48 Там же. Л. 355,364. 80
и я очень хотел бы, чтобы до тех пор, пока ведется спор вокруг нере- шенного вопроса, он не отлучался”. Подтверждением признания Петер- бургом за Сардинией важной роли в развернувшейся дипломатической игре служит последующее развитие событий. Горчаков дал Стакельбергу разрешение поехать к брату, а затем его отменил. ’’Лишь в Риме я уз- нал, - писал Стакельберг, - о вашей второй депеше, иначе я ей бы под- чинился, отказавшись от этого тяжелого путешествия. Господь не пожелал, чтобы я имел утешение обнять в последний раз моего пре- восходного брата”49. Вероятно, первая телеграмма была послана Горчаковым еще до озна- комления Александра II с просьбой посланника, а после получения резолю- ции царя министр направил новую телеграмму, в которой говорилось: "Император предпочитает, чтобы вы оставались в Турине. Во всяком случае возвращайтесь немедленно из Рима и телеграфируйте о возвра- щении”50. Все усилия Стакельберга, выяснить позицию Турина, успеха не имели. 14(2) ноября в телеграмме в Петербург он должен был вновь констатиро- вать, что ’’Кавур очень расположен, но колеблется, он хотел бы, чтобы конференция занялась обсуждением не 20-й статьи, а поисками менее оскорбительного способа решения спорных вопросов. Я ответил, что действовать таким образом, значит поставить новые вопросы вместо прояснения прежних, по-разному интерпретируемых, повторять аргумен- ты, уже использованные”. Александр II в помете на этой телеграмме вполне определенно выразил свое мнение по этому поводу: "Мне кажется, что Кавур испытывает влияние Англии и что мы почти не сможем рассчитывать на голос Сардинии”51. Горчаков также был убежден, что английское правительство не остановится ни перед чем, чтобы вынудить туринский кабинет не голосо- вать в пользу России. В депеше от 15(3) ноября он вновь просил Ста- кельберга повторить Кавуру, что ’’голосование сардинского кабинета по вопросу о Болграде будет пробным камнем искренности его располо- жения” к России52. Одновременно следовало также напомнить ему, что он сам был первым представителем на конгрессе, наметившем новую границу в Бессарабии, и более чем кто-либо другой мог судить об обоснованности, с юридической точки зрения, претензий императорского кабинета, каковую к тому же разделяло и французское правительство. Стакельберг должен был заставить Кавура оценить позицию России в вопросе об участии Пьемонта в работе конференции: она отстаивала равное право для всех держав, подписавших парижский трактат, в то время как Австрия не прекращает усилий, чтобы отстранить Пьемонт либо от участия вообще в работе конференции, либо в голосовании по этому специальному вопросу. Размышляя над тем, как ослабить оппозицию созыву конференции со стороны лондонского и венского кабинетов, Горчаков находил необходи- 49 Там же. Л. 270, 274. 50 Там же. Л. 409. 51 Там же. Л. 143. 52 Там же. Л. 361. 81
мым, чтобы сардинское правительство до ее созыва не раскрывало своих намерений в отношении голосования. Но именно это должен был прежде всего выяснить Стакельберг. Причем, если бы стало ясно, что Сардиния будет голосовать в пользу России, от Кавура нужно было добиться заявления, что он сохранит такую позицию и на самой конференции53. Этим самым министр подтвердил как ту важность, которую придавал факту получения голоса Сардинии на конференции, так и опасения от- носительно давления других держав на ее правительство в этом вопросе. Отдавая себе отчет, насколько сложна ситуация, Стакельберг терпели- во искал средства сломить колебания Пьемонта. Его очередная беседа с Кавуром (о ней он телеграфировал 16(4) ноября и подробно сообщал депешей от 18(6) ноября), состоявшаяся 14(2) ноября, напоминала подлин- ный поединок, в ходе которого ему, однако, никак не удавалось загнать Кавура в угол и добиться наконец от него четкого ответа на вопрос, какова же позиция Сардинии. Премьер прибег к целому арсеналу средств, чтобы оправдать свою уклончивость. Последовала ссылка, как это уже делалось неоднократно, на недостаточную осведомленность Пьемонта, чтобы высказаться как по правовой стороне вопроса, так и относительно деталей спорных вопросов. Стакельбергу не помогла и попытка раскрыть ему глаза на позицию Лондона. Признавая Австрию главным виновником возникших труднос- тей, Кавур не может отделить Англию от Австрии, так как первая одобряет продолжение оккупации княжеств и сама нарушает договор от 30 марта, оставаясь в Черном море. "Мы вас не призываем ссориться с Англией, - заявил Стакельберг, - можно быть несогласным с какой-то державой по какому-то вопросу, не порывая из-за этого с ней отно- шения"54. Кавур не только уклонился от объяснений по этому вопросу, но привел посланника в полное замешательство, заявив, что, несмотря на желание поскорее решить спорные вопросы, Сардиния не может заранее высказы- ваться по недостаточно ясному правовому вопросу, что ему представля- ется невозможным прибыть на конференцию "с предубеждением или предопределив голосование", что нужно собраться "для обсуждения и взаимного прояснения позиций, идя на все возможные уступки". При этом Кавур предлагал не ограничиваться обсуждением спорных статей: кон- ференция, считал он, поступила бы лучше, оставив прошлое в стороне и вновь разрешив эти вопросы в духе договора от 30 марта55. Для Стакельберга такой поворот в его рассуждениях оказался весьма неожиданным. Он выразил Кавуру свое "удивление по поводу этого ново- го способа решения, к которому, - писал он, - я не был готов и о котором императорское правительство не было информировано". Затем он до- бавил, что, конечно, на конференции состоится обсуждение вопросов для их прояснения, но что касается уступок, то Россия уже исчерпала свои возможности в этом и теперь очередь за ее противниками". Что, впрочем, 53 Там же. Л. 361-363. 54 Там же. Л. 147. 55 Там же. Л. 148. 82
какова бы ни была буквальная интерпретация, которую следует дать 20-й статье, речь идет прежде всего о доброй воле, учитывая, что российские полномочные представители ясно заявили, что Болград, который мы хотим сохранить, - это центр болгарской колонии и что несколько представителей уверяют, что помнят об этой повторной декларации"56. Кавур не дал себя переубедить. Посланник вынужден был прибегнуть к крайнему аргументу, заверив, что, встав на сторону России в вопросе о праве и здравом смысле, Сардиния заслужит ее признательность, равно как и признательность Франции, и нанесет чувствительный удар Австрии, т.е. общему врагу, а в противном случае впервые постыдно окажется на стороне Австрии, и это при решении прямо затрагивающего интересы России вопроса, и в момент, когда она ожидает доказательства искренности дружеских чувств Пьемонта. В ответ на эту отповедь Кавур принялся улыбаться, сказав затем, "что в данном случае следует оставить в стороне симпатии и антипатии, чтобы хладнокровно принять добросовестное решение; что в это Сардиния внесет дух искренности, беспристрастности и примирения, но она не может высказаться заранее, ни априори разрешить вопрос одним махом (подчеркнуто в тексте. - О.С.)"57. Подводя итог, Стакельберг так оценивал позицию сардинского прави- тельства: "Из предыдущего, Ваше Сиятельство, увидит, что довольно трудно прийти к точному заключению в отношении моей беседы с графом Кавуром, если не к тому, что сардинский кабинет желает сохранить и козла и капусту и что он хотел бы нас удовлетворить, не ссорясь с Англией, которую он вовсе не считает находящейся накануне разрыва с Францией. Перед лицом этого нежелания сардинского правительст- ва высказаться с полной определенностью, я полагаю, что не прод- вину дело простыми рассуждениями и пресыщая одними и теми же аргументами графа Кавура. В этом мире, где ничего не делается просто так, старая пословица: нет денег, нет швейцарцев, является послови- цей, применимой ко всем странам. Поэтому, чтобы победить не- решительность Сардинии и вынудить ее высказаться в нашу пользу в на- стоящем споре, я нахожу, что нужно предусмотреть для нее уступку политических или торговых преимуществ. До сих пор господин Кавур у меня ничего не просил; но на случай, если он сформулирует какое-то пожелание, я хотел бы быть снабжен инструкциями Вашего Сиятельства относительно приема, который я должен оказать подобному предложе- нию"58. По поводу такого же запроса Стакельберга об указаниях на случай возможной просьбы Пьемонта о политических гарантиях или торговых преимуществах, содержавшегося в его телеграмме от 16(4) ноября, Александр II заметил: "Прежде чем реагировать на нее, нужно знать, какого рода она будет?"59 Этим самым он как бы засвидетельствовал, что 56 Там же. Л. 149. 57 Там же. Л. 150, 151. 58 Там же. Л. 152. 59 Там же. Л. 140. 83
отнюдь не исключает возможности сделки, и еще раз подтвердил, какое большое значение придавалось в Петербурге тому, чтобы привлечь Пьемонт на свою сторону. Таким образом, к идее компенсации Пьемонту Стакельберг обратился, исчерпав все имевшиеся в его распоряжении средства. Видя бесплодность попыток убедить Кавура встать на сторону России или хотя бы четко сформулировать свою позицию по возникшим вопросам, в ходе бесед с ним, посланник прибег к переписке, благо предлог для этого существовал, поскольку он должен был отлучаться из Турина в Ниццу, где отдыхала вдовствующая российская императрица. В письме Горчакову от 18(6) ноября, т.е. посланном в тот же день, что и упомянутая выше депеша, Стакельберг писал, что, находясь две недели в Ницце, он вел переписку с Кавуром "в надежде привести его к уступкам, сделанным черным по белому в силу аксиомы verba volant scripto manet*. Я должен признаться, что он мне написал очень любезные и благожелательные слова, но действовал осторожно и не сделал мне никакой решительной уступки, которой я мог бы похвастаться”60. Потеряв всякую надежду сдвинуть наконец с мертвой точки перегово- ры с Кавуром, Стакельберг с большим энтузиазмом отреагировал на последовавшую 17(5) ноября ноту сардинского правительства в ответ на заявление российского правительства, сочтя, что "туман намеренных умолчаний, которым прикрывался председатель совета министров, рас- сеялся, предоставив место ощутимому открытому выражению его мыслей”61. Не лишенное важности по сравнению с ранее устно изложенными аргументами признание Кавура, по мнению посланника, состояло в том, что, констатируя в качестве основного расхождения выяснение вопроса, должна ли новая граница пройти к югу от Бол града Табака или к югу от Нового Белграда, в ноте говорилось, что, отстаивая последний вариант, Россия взывает скорее к духу, чем букве договора, и основывается при этом на ясно выраженном ее представителями намерении сохранить за собой административный центр болгарской колонии. ’’Этот факт, - гласит нота, - бесспорен, как нельзя оспорить и того, что представители других держав обнаружили полное расположение поддержать в этом пункте пожелания России”62. Стакельберг находил эти признания важными в силу следующих сооб- ражений: во-первых, потому что Кавур до тех пор уклончиво реагировал на ссылки посланника на добрую волю; во-вторых, по причине того большого значения, которое обретет эта уступка для торжества россий- ской точки зрения, если конгресс добросовестно отнесется к обсужде- нию; в-третьих, потому что даже в противном случае Сардиния будет придерживаться мнения, что молдавское шоссе, проложить которое меж- ду городом и озером согласилось российское правительство, доста- Слова улетают, написанное остается {лат.). 60 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 219. Л. 258-259. 61 Там же. Л. 154. 62 Там же. Л. 155. 84
точно отдалит Россию от притоков Дуная и устранит опасения, кото- рые могли бы высказать ее противники по наиболее трудному вопросу ст. 2063. Такая весьма снисходительная оценка Стакельбергом позиции Кавура проистекала из трезвой оценки действительности: в условиях явного возрождения жизнеспособности англо-французского союза (на сторону которого, по его убеждению, Сардиния неизбежно склонится в силу закона динамики и географии до тех пор, пока он существует) все усилия отдалить от этого союза Сардинию будут тщетными, даже если подкрепить их обещанием материальных выгод64. Понимая, что Россия не получит голос Сардинии, если ограничится постановлением относительно интерпретации буквы ст. 20, Стакельберг считал, что следует воспользоваться признанием Кавура и поддержать идею разрешить вопрос путем нового взаимного соглашения. Ибо в этом случае, когда речь будет идти о духе ст. 20, Россия сможет иметь Сар- динию на своей стороне и рассчитывать на поддержку четырех держав. Признание же, сделанное этим правительством ”в своей ноте отно- сительно духа, которым продиктована 20-я статья, - это все”, как полагал Стакельберг, "чего можно было здраво ожидать от него в нынешней ситуации”65. Общая оценка Александром П сложившегося в связи с нотой положения была позитивной. ’’Это довольно хорошо”, - заметил он66. Иначе думал Горчаков. Его реакция на изложенные Кавуром в беседе со Стакельбергом соображения была решительной. ”Я считаю бесполез- ным, - писал он Стакельбергу 25(13) ноября, - входить в рассмотрение аргументов и планов, развиваемых господином Кавуром. Они нам вообще показались мало практичными. Мы не можем понять различие, которое он устанавливает между духом и буквой договора, чтобы признать нашу правоту, если следовать первому, и неправоту - во втором случае. Здесь прежде всего вопрос о доброй воле, и, если наша главная аргументация вытекает действительно из духа, в котором была задумана 20-я статья мирного договора, мы полагаем, что буква по меньшей мере сомнительна и нуждается в лояльной интерпретации, в беспристрастном обращении к памяти представителей и к признанным ими целям, которыми они руководствовались в их решениях”67. Горчаков сожелал, что Стакельберг не ограничился принятием безо всяких комментариев ad referendum (к докладу) предложенного Кавуром варианта решения вопроса, т.е. на рассмотрение и одобрение его высшей инстанцией68. Итак, накануне открытия конференции в Петербурге от Кавура не ждали ничего, кроме того, на чем он сам настаивал, - на необходимости при голосовании следовать внушениям совести. При этом Стакельбергу 63 Там же. Л. 155-156. 64 Там же. Л. 286. 65 Там же. Л. 157, 268. 66 Там же. Л. 264. 67 Там же. Л. 377. 68 АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 1. Л. 21. 85
предписывалось дать понять Кавуру, что императорский кабинет будет оценивать позиции держав на конференции с точки зрения доверия, которое он сможет питать в будущем к их намерениям69. Такими должны были быть официальные заявления. На деле же Горчаков не питал никаких иллюзий относительно позиции Сардинии на конференции и был готов к тому, что она переметнется на сторону противников России. Понимая, насколько это отвечает расче- ту Австрии помешать наметившемуся взаимопониманию между Сардинией и Россией, ее стремлению освободиться "от тяжелого кошмара в Италии", министр полагал, что не следует доставлять ей такое удо- вольствие. Поэтому даже если Сардиния проголосует не в пользу Рос- сии, нужно запомнить этот факт на будущее, а в данное время надле- жало делать вид, что ничего не произошло. Со стороны Стакельберга не могло быть речи о выражении каких-либо претензий или недовольст- ва поведением Сардинии, напротив, его отношения с сардинским пра- вительством должны были по-прежнему оставаться дружественными, без малейших следов недавнего испытания. Это ему предлагалось хорошо усвоить и привести в соответствие свое поведение70. Вслед за этими указаниями, вероятно по получении депеши Стакель- берга от 18(6) ноября (о ней подробно говорилось выше), Горчаков в записке императору от 1(13) декабря так отреагировал на возможность каких-либо уступок в пользу Пьемонта: "Мне кажется, что денежная сделка, на которую намекает наш посланник, не отвечает нашему досто- инству"71. И по согласовании с Александром II 1(13) декабря предписал Стакельбергу оставить об этом мысль. В свою очередь Стакельберг, оценивая как бы со стороны собственные попытки воздействия на туринский кабинет, в личном письме Горчакову от 13(1) декабря делал неутешительный вывод по поводу имевшихся у него возможностей, а перспективы решения проблемы связывал с работой конференции. Он, в частности, писал: "Я осужден на нудную роль без конца повторять одни и те же аргументы, чтобы всегда получать один и тот же двусмысленный ответ, и я убежден, что важные решения будут приняты без моего ведома в другом месте, а не в Турине. По крайней мере я осознаю, что сделал все от меня зависящее, чтобы убедить сардинский кабинет. Не следует забывать, что наше дело трудно под- держать и что, с другой стороны, мой английский коллега обладает большими преимуществами, потому что уже 10 лет находится в Турине и потому что симпатии министров издавна завоеваны Англией. Я ожидаю с нетерпением созыва конгресса, чтобы покончить с сизифовой скалой, которая без конца падает нам на плечи, и чтобы видеть, что, наконец, Россия избавались от последних комков грязи, налипшей на внешнеполи- тические вопросы. Единственное средство загладить прошлое и воспользо- ваться великим уроком, за который мы заплатили так дорого - это осуществить на практике систему невмешательства, предоставить Европу 69 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 219. Л. 379. 70 Там же. Д. 58. Ч. 2. Л. 179-180. 71 Там же. Л. 205. 86
ее революциям и естественным затруднениям, чтобы самим заняться серьезными проблемами, которые предстоит разрешить внутри страны. Мы наверстаем сторицей то, что мы потеряли, но лишь благодаря росту населения, равновесию финансов, развитию сети железных дорог, торгов- ли и сельского хозяйства. Однажды поправив свои дела и сосредоточив- шись, мы будем иметь всегда и даже вопреки своему желанию вли- ятельный голос во всех западных делах в силу простого закона динамики и веса”72. Дополнением к высказанным Стакельбергом суждениям служит интересная оценка пределов возможного развития отношений России с Сардинией, изложенная в частном письме Горчакову вторым секретарем миссии в Турине М.Д. Жеребцовым, о котором французский дипломат, секретарь миссии, Анри д'Идевиль отзывался как о "человеке пылком, беспокойным и исключительного ума"73. Оно было послано в тот же день, 13(1) декабря 1856 г., что и частное письмо Стакельберга. Жеребцов полагал, что пойти на большее, чем благожелательный нейтралитет, в своих отношениях с Сардинений Россия не может, "так как все, что мы захотели бы сделать больше, натолкнулось бы на непреодолимую трудность английского союза, который является краеугольным камнем сардинской политики по крайней мере в данный момент. Впрочем, я имел случай это заметить в лицах, придерживающихся различных точек зре- ния: военные, светские люди, либерально настроенные служащие - все обнаруживают чувство, которое для них всех обще, хотя питается разными источниками. Это чувство довольно трудно определить; это я не назвал бы недоверием, но неверие, высказываемое невольно в отношении нас. На наши отношения с Австрией смотрят как на отношения пос- сорившихся возлюбленных, на перебранку которых неосторожно пола- гаться. Больше того и военные испытывают это чувство, которое нас делает косвенно ответственными за поражения 1849 г., которые наше вмешательство, почти обещанное в эту эпоху, облегчило. Все это, впрочем, трудности, которым время лучшее лекарство, и, придерживаясь с достоинством в отношении Пьемонта благожелательной позиции, мы можем, я полагаю, рассчитывать на полное возвращение к прежним отношениям, которым наша новая позиция относительно Австрии сможет придать, когда мы этого захотим, неисчерпаемую энергию. Одним сло- вом, предвидеть, ожидать и воспользоваться - вот девиз нашей политики в Турине, который взятый сам по себе является лишь точкой в общем движении, но который в определенный момент может обрести значи- тельный вес в балансе событий"74. Пессимистическая оценка своих возможностей воздействовать на сардинское правительство, естественно, не помешала Стакельбергу про- должить попытки в этом направлении. Что касалось практических результатов, ожидавшихся от конференции, в Петербурге не строили никаких иллюзий. В записке царю от 28(16) но- 72 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 219. Л. 276-277. 73 D'Ideville Н. Journal d’un diplomate en Italie. P., 1872. P. 31. 74 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 219. Л. 283-284. 87
ября Горчаков писал, что вопрос о Болграде считает проигранным. Не сомневаясь, что Наполеон III будет отстаивать идею компен- сации, предложив какую-нибудь ни на что не пригодную террито- рию, Горчаков все более склонялся к мысли, что следует отказаться уже во время конференции от этой всего лишь видимости компенсации, чтобы не давать Наполеону III повода считать, что он оказал услугу России. Между тем по политическим соображениям, считал министр, Петер- бургу было гораздо выгоднее создать у императора впечатление, что он фактически оставил Россию на произвол судьбы, поскольку не требо- валось особой проницательности, чтобы понять, что если Сардиния голосует против нее, то лишь потому, что Франция этому не воспрепятст- вовала. В целом же сложившуюся ситуацию Горчаков находил для России блестящей, предоставляющей определенные выгоды. Во-первых, Англии придется подчиниться решениям конференции; это движение вспять станет достоянием общественного мнения и все то же самое произойдет с Австрией, в то время как Петербург добьется своей изначальной цели - коллективного обсуждения проблемы в приемлемой для него форме. Во- вторых, Луи Наполеон, как это уже случалось, много потеряет в глазах общественного мнения своей страны по причине слишком почтительного отношения к Англии; Россия от него отдалится. Он не сможет долго оставаться в таком положении и поймет, что единственный выход для него заключается в укреплении связи с Россией, которой представится возможность предъявить свои условия75. Горчаков спокойно отреагировал на то, что его инициатива относитель- но заключения союза с Францией не принесла желанного результата. В полученных Морни из Парижа ответах на этот демарш он усматривал стремление Наполеона III принять предложенную Россией комбинацию в измененной (но не по существу) форме. И если в отношении французского императора он мог лишь предполагать, что тот, вероятно, сожалеет по поводу лишившего его определенных выгод решения Англии участвовать в работе конференции, то "очень явное и живо выраженное сожале- ние" Морни Горчаков мог выслушать сам. При этом посол не ограни- чился сожалением. Он попытался убедить Горчакова участвовать в работе конференции и одновременно заявить, что российское пра- вительство доверяло урегулирование спорных вопросов французскому императору. Министр отказался, еще раз напомнив, что непременное условие такого заявления - предварительное заключение конвенции. Неудавшийся демарш нисколько не поколебал приверженности Горчакова идее союза с Францией. Внешне, полагал он, это обстоятельство ни коим образом не должно было повлиять на отношения с ней; следовало выждать, дав Луи Наполеону возможность предаться собственным размышлениям76. Накануне открытия конференции Горчаков не видел смысла предприни- 75 Там же. Д. 58. Ч. 2. Л. 179-180. 76 АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 1. Л. 18-20. 88
мать новые шаги ни в Турине, ни в Париже. Об этом свидетельствовала его реакция на переданное через Морни соображение Валевского (в условиях двойной дипломатии, практиковавшейся Наполеоном Ш, министр был не в курсе демаршей императора) по поводу того, что, может быть, Горчакову надо воспользоваться тем затруднительным положением, в котором оказался Турин из-за выпавшей на его долю роли обладателя решающим голосом, чтобы обязать Кавура не высказываться ни "за", ни "против", а предложить сделку, что неизбежно наведет на мысль о компенсации. В этой связи в записке Александру II от 29(17) ноября Горчаков высказал убеждение, что туринский кабинет сам придет к подобной идее, Петербургу же следует держать дистанцию и не заходить слишком далеко. В конечном счете, полагал министр, Луи Наполеон, не желающий, чтобы были победители и побежденные, сам изыщет средство поставить или побудить поставить вопрос о компенсации. Горчаков признавался, что ему претит договариваться с Наполеоном III об обяза- тельствах в отношении столь незначительного вопроса в условиях сло- жившегося к данному моменту полного позиционного паритета. Алек- сандр II разделял мнение министра, что зафиксировала его помета на записке77. Горчаков ограничился тем, что телеграммой от 14(2) де- кабря сообщил изложенные соображения, касающиеся Сардинии, Кисе- леву78. Прогноз Горчакова относительно итога переговоров между Парижем и Лондоном оправдался: стороны достигли договоренности о выполнении ст. 20 договора, по которой Болград относился к территории, подлежав- шей возвращению Молдавии, а России планировалось предоставить компенсацию путем изменения новой границы в другом районе. Узнавший об этом Кавур понял, что теряет, таким образом, возмож- ность выступить в роли миротворца, и решил сыграть в Петербурге на том, что Наполеон III был не так расположен к России, как там предполагали. Вилламарина с санкции Кавура раскрыл направлявшемуся в Петербург новому сардинскому посланнику Саули этот секрет отно- сительно позиции Наполеона III. Со своей стороны Кавур в письме к последнему от 8 декабря 1856 г. уполномочил его на демарш, долженство- вавший приоткрыть завесу перед российским правительством. Он писал: "...поскольку вы будете останавливаться в Париже, я уполномочил маркиза Вилламарину сообщить Вам кое-какие дополнительные сведения, которые Вам полезно знать. Вы увидите, что Франция или, лучше сказать, император играет особую роль. Не выдавая секрета комедии, будет, однако, хорошо, если Вы откроете русским, что Франция нас не очень побуждала противостоять позиции Англии и поставила в из- вестность, что она придает гораздо больше важности достижению какого- нибудь согласия, чем тому, чтобы оставить Болград в руках русских"79. Для российского правительства это, конечно, не было открытием, а лишь подтверждением очевидной истины. 77 АВПРИ. Ф. Канцелярия. Д. 58. Ч. 2. Л. 190-191. 78 Там же. Д. 154. Л. 210. 79 Ollivier Е. Op. cit. Vol. 3. Р. 397. 89
Тем временем в Париже собралась конференция80, и урегулирование этого вопроса приближалось к завершению. Согласно подписанному на конференции 6 января 1857 г. (26 декабря 1856 г.) протоколу Россия отказалась от своих прав на Болград и Змеиный остров в обмен на более выгодное для нее направление границы в север- ной части уступленного ею бессарабского участка, включая болгарскую колонию. Змеиный остров отходил к Турции, но при условии, что на нем будет сохранен маяк. Наконец был назначен точный срок окончания разграничения и решено, что к этому времени будет осуществлен полный вывод кораблей из Черного моря и войск из княжеств и мирный договор полностью вступит в силу81. После решения вопроса о Болграде итальянская дипломатия поспешила записать в актив своих отношений с Россией ту роль, которую она в этом сыграла, поскольку предложенная Кавуром формула компенсации была одобрена конференцией. 26 декабря в письме к Вилламарине Кавур (едва узнавший от французского посланника Антуана Леона Гиша (герцога Граммона), что дискуссий по вопросу о Болграде больше не будет, поскольку Англия и Франция пришли к согласию относительно представ- ляемой России компенсации) просил посланника поставить российских руководителей в известность, что именно сардинскому правительству ’’принадлежит инициатива предложения, которое спасет честь и само- любие петербургского двора"82. Признавая важную роль, которую сардинское правительство сыграло в решении породившего разногласия вопроса, Стакельберг, как свиде- тельствует его депеша Горчакову от 8 января (24 декабря) 1857 г., от- давал себе отчет в том, насколько сложна ситуация, в которую поставил выбор позиции по данному вопросу это правительство. Вот как Ста- кельберг оценивал сложившееся положение, из которого Турину удалось выйти с честью: "...уже давно я предвидел, что спор разрешится путем компенсации и взаимных уступок, и Сардиния много способствовала этому результату. Если она искренне желала нам понравиться и проявить свою добрую волю, она не менее глубоко испытывала страх не понравиться западным державам, а именно эта грозная дилемма заставляла ее столь 80 Весьма любопытно, что к концу декабря, т.е. к моменту ее открытия, была приурочена передача через Морни Наполеону III копий писем Наполеона I, в получении которых он был заинтересован в связи с принятым во Франции еще в 1854 г. решением о публикации корреспонденции Наполеона I. Эти письма попали в руки русских во время кампании 1812 г. и содержали критику в адрес Александра I (Charles-Roux F. Op. cit. Р. 127). "Я считаю, - объяснял Горчаков выбор времени для осуществления этой акции в записке Александру II от 24(12) декабря, - что именно при нынешних обстоятельствах и в момент созыва конференции чтение этих писем Луи Наполеоном может быть весьма полезно” (АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 58. 4. 2. Л. 204). Под "обстоятельствами", безусловно, имелись в виду продолжавшиеся через Морни переговоры. Что касалось формы этого мероприятия, Горчаков полагал, что письма безо всякого сопровождающего документа следовало направить в адрес французского императора в конверте, опечатанном печаткой российского императора. Этот жест Александра II должен был продемонстрировать, что с прошлым покончено, оно принадлежало отныне только истории. 81 АВПРИ. Ф. Личный архив А.Г. Жомини. Оп. 802-а. Д. 42. Л. 22-23. 82 Cavour С. Nuove lettere inedite del conte Camillo di Cavour. P. 459. 90
горячо желать соглашения. Необходимость высказаться категорически повергала честную (подчеркнуто в тексте. - О.С.) Сардинию в ужасную растерянность, и я думаю, что это счастье для наших будущих отно- шений, что сардинский кабинет не был поставлен перед более суровым испытанием и не оказался вынужденным делать выбор между нами и своими недавними братьями по оружию. В Турине знали, что мы отнюдь не рассматриваем придворную вежливость в качестве достаточной компенсации за отступничество в белградском деле, и, конечно, предсе- датель совета министров провел не одну бессонную ночь до того, как телеграф 6 января его освободил от ежедневного кошмара. Теперь остается вопрос организации княжеств, в котором не может быть расхож- дений между Россией и Сардинией..."83. Отдавал должное роли сардинских представителей в преодолении трудностей в связи с вопросом о Болграде и Горчаков, считавший, однако, что "их позиция не была совершенно безукоризненной". В этом с ним был согласен Александр II, что, впрочем, не помешало им едва работа конференции окончилась передать через Саули признательность Кавуру. Наполеон III, в свою очередь, выразил сардинскому премьеру через Вилламарину не только признательность, но и обещание не забыть об оказанной ему услуге84. Завершение спора по вопросу о Болграде совпало с окончанием года и позволило Горчакову подвести итоги развития отношений с Пьемонтом за короткий период после их восстановления. Как отмечалось в отчете рос- сийского министерства иностранных дел за 1856 г., их характер опре- делялся той ролью, которую туринский двор играл на Парижском конгрессе и в ходе переговоров о созыве парижской конференции. Пред- полагалось, что в дальнейшем отношения с сардинским правительством будут строиться с учетом положения, занимаемого им среди итальянских государств, а также его отношений с Австрией, Англией и Францией85. Естественно, они во многом должны были зависеть от отношений России с этими державами. Их состояние с первыми двумя со времени подписания мира не претерпело изменений, зато с Францией они явно улучшались. Новым доказательством стал обмен письмами между Наполеоном III и Александром II. Он прояснил наконец мотивы отсутствия отклика фран- цузского императора на предложение Петербурга о союзе. Как и предпо- лагали, этому мешали его обязательства перед Англией, от которых теперь, после разрешения вопроса о Болграде, он считал себя свободным и заявлял, что если прежде не протестовал по поводу присутствия анг- лийской эскадры в Босфоре, то "этого больше не случится, если, против ожидания, его прежние союзники пожелают нарушить заключенный ими договор"86. Горчаков, направляя ему копии этих писем, с удовлетворением писал Киселеву 31 декабря 1856 г. (12 января 1857 г.): "Наполеон сдержал 83 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1857. Д. 165. Л. 7-8. 84 Там же. Л. 101; Bianchi N. Op. cit. Vol. 7. P. 345-346. 85 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1856. Д. 58. Ч. 1. Л. 106. 86 АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 4. Л. 5. 91
слово. С тех пор как он почувствовал себя свободным от своих прежних союзов, он обратился к нам спонтанно и откровенно. Вот какова ситуация. Из нее следует, по моему мнению, что, бесспорно, договор 15 (3 апреля) является лишь клочком бумаги и что эта подушка была извлечена из-под головы Буоля. Я предпочитаю обязательства, которые Луи Наполеон принимает по собственной инициативе, даже заключению предложенной нами некогда конвенции"87. В своем весьма сдержанном ответе Алек- сандр II высоко оценил достижение согласия с Францией88. Причины сдержанности раскрывает писавшийся одновременно с этим письмом отчет Горчакова за 1856 г., содержавший трезвую оценку умо- настроений Наполеона III. "В силу происхождения и природы его власти этот монарх не представляет никакого твердо установленного принципа, - говорилось в нем. - Его интересы являются единственным двигателем его действий, ловкость - его единственной силой, а успех - единственной целью. В его глазах политика - это сделка, колебания которой зависят от обстоятельств и интересов данного момента. Согласно данным им нам заверениям его союз с Англией был контрактом на срок, статьи которого он точно выполнял до полного его истечения. Теперь, когда срок истек в силу полного выполнения мирного договора и когда открыты пути для других комбинаций, он расположен был бы пойти с нами. Кажется, что он оценил, со своей стороны, значение нашей поддержки как в том, чтобы усилить его позиции перед лицом могучей союзницы, так и потому, что он понимает, что, если Англия может многое против Франции, Россия может многое для нее (подчеркнуто в тексте. - О.С.)"89. В Петербурге ожидали подтверждения фактами данных Наполеоном заверений. Пока же считали необходимым поощрять его расположение в отношении России, демонстрируя таковое же со своей стороны, одновре- менно, стремясь обезопасить себя от его амбиций и переменчивости, од- ним словом, старались "делать ни слишком много, ни слишком мало”. Именно поэтому, отмечалось в отчете, полученные авансы были привиты сердечно, но без того, чтобы связывать себя какими-либо обязательствами. Будучи готов оказывать французскому императору моральную поддерж- ку, российский император "сохранял за собой свободу последующих реше- ний в зависимости от инициативы, которую предпримет этот монарх"90. В ближайшее время в том, что касалось союза, новых инициатив со стороны Наполеона не последовало. В беседе с Киселевым 3 февраля (22 января) он вновь обнаружил приверженность идее союза трех держав. Посол не исключил такой возможности, но с оговоркой, что инициативу должна взять на себя Англия91, что, учитывая ее настроения, было совер- шенно нереально. В мае, воспользовавшись приездом в Париж на краткое время великого князя Константина (во главе российской эскадры), Наполеон просил его 87 Там же. Л. 2. 88 Там же. Л. 6. 89 АВПРИ. Ф. Отчет МИД. 1856. Л. 246-247. 90 Там же. Л. 247-249. 91 АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 12. Л. 7-8. 92
довести до сведения Александра И, что он придает большое значение достижению договоренности между двумя странами, позволившей бы избежать всякого рода недоразумений и войны. Среди проблем, могущих породить затруднения в Европе, он указал на Германию (и Россия и Франция были заинтересованы, чтобы она не стала слишком сильной), на Пруссию, желавшую расширить свою территорию, на Италию, где, полагал он, следовало создать конфедерацию под управлением папы, на возможный распад Турецкой империи. Он обратил внимание великого князя на то, что решения Венского конгресса устарели, поделился опа- сениями по поводу угрозы возникновения направленного против Франции континентального союза92. Горчаков признался Киселеву, что не смог уловить, каковы прак- тические результаты от визита великого князя Константина Наполеону III, и изложил свои соображения относительно того, что должно служить основой союза с Францией. ’’Убеждение, что тесное согласие с Францией является разумной политикой для России, проистекает не из мимолетного увлечения, а из серьезного изучения постоянных интересов двух госу- дарств, так же как естественных географических потребностей. Но даже по этому верному пути мы намерены продвигаться с открытыми глазами и не допускать никаких миражей’’. Киселев на полях письма заметил, что это убеждение он полностью разделяет ’’вот уже 25 лет, а теперь больше чем когда-либо”. По поводу выраженного затем Горчаковым намерения твердо отстаивать национальные интересы России в ходе переговоров посол выразил свое удовлетворение словами "очень хорошо"93. Если отношения России и Сардинии в 1856 г. в значительной степени складывались под влиянием урегулирования проблем, обращенных как бы в прошлое, то в наступавшем году на передний план начали выдвигаться вопросы, нацеленные на решение главных стратегических задач, стояв- ших перед каждым из правительств, хотя об уроках прошлого все еще не забывали. Стремясь к установлению более тесных связей с Россией, в Турине, как и на Неве, уделяли серьезное внимание отношениям последней с другими державами. Инструкцией, полученной Саули, прибывшим в январе 1857 г. в Петербург, особо оговаривалось, что он должен по возможности не только не углублять пропасть, разделявшую Россию и Англию, но даже приложить усилия к сближению этих стран94. В этом отразилось болез- ненное восприятие Турином, неизменно оглядывавшимся на Лондон, сбли- жения последнего с Веной и одновременно ухудшения отношений Лондона с Петербургом. В центре первой беседы сардинского посланника с российским ми- нистром, естественно, оказался традиционный для подобных случаев предмет - отношения между двумя странами. Собеседники не обошли стороной и негативные моменты в их истории. Горчаков напомнил о Крымской войне, Саули - о разрыве отношений после 1848 г. Горчаков 92 Там же. Л. 33-36. 93 Там же. Л. 40, 42. 94 AST. Materie politiche. Lettere Ministri esteri. Russia. Mazzo 24. 93
поспешил признать, что "со стороны России было ошибкой ослабить те узы, которые связывали ее с Пьемонтом, и что он всегда придерживался этой точки зрения". Любезный дипломат постарался отвести вину за это от России, сославшись на то, что "его правительство не отождествляло подобную линию поведения с подлинными намерениями России, а припи- сывало это, увы, злонамеренным внушениям и козням державы, которая всегда старалась чинить его стране всякого рода препятствия и создавать трудности". "И она всегда будет это делать", - вставил Горчаков95. Отсюда переход к современным проблемам Сардинии был очень прост. Саули услышал от Горчакова об одобрительном отношении российского правительства к занимавшему сардинское правительство национальному вопросу. Очень скоро Горчакову предоставилась возможность дать доказа- тельства благорасположения к Сардинии. Поводом послужил конфликт последней с Австрией, принявший характер письменной перебранки. В феврале 1857 г. в "Миланской газете" ("Gazzette de Milan") появилась серия статей официального характера. В них содержались резкие нападки на сардинское правительство, предупреждение в его адрес, что терпение Австрии иссякает, а одновременно предпринималась попытка убедить Турин, сколь опасен союз с Францией. Поводом для гнева Австрии послужил ряд обстоятельств. Отсутствие сардинского посланника в Милане, когда город посещал австрийский император. Эта акция последовала в ответ на высылку из Милана при- бывшего туда для получения наследства сардинского сенатора Джакомо Плецца96. Тот факт, что сардинское правительство не запретило муници- палитету выделить в Турине землю для сооружения памятника пьемонт- ской армии, средства на который, собранные по подписке, ломбардская знать направила в Турин в тот самый день, когда австрийский император прибывал в Милан. Не были забыты и совершавшие визиты в Турин, находившийся всего в нескольких часах езды от Милана, российские великие князья, которые, казалось, даже не подозревали, что город принимал в это время столь высокого гостя. Резким нападкам была подвергнута пресса Турина97. Примечательно в этой связи появление на страницах туринской ежедневной газеты "L'Unione" от 10 февраля 1857 г. статьи под названием "Россия с нами", за подписью А. Бианки-Джовини. Автор оценил воз- никший между Австрией и Сардинским королевством конфликт под весь- ма своеобразным углом зрения. Он писал о слухах, будто английский посланник Хадсон выражал недоумение в близких к нему кругах по поводу того, что Кавур отправил короля в Ниццу навестить вдовствующую российскую императрицу, но никого не направил в Милан, чтобы при- ветствовать австрийского императора. Поставив под сомнение эти слухи, 95 Ibid. 96 Комиссар полиции мотивировал сенатору эту меру тем, что, поскольку убеждения сенатора и "его политическая позиция известны в стране, соображения осторожности требовали, чтобы он не находился в Милане при нынешних обстоятельствах" (ASD. La legazione sarda a Parigi. 1857. Busta 35). 97 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1857. Д. 165. Л. 181-182. 94
ибо речь шла о дипломате, наделенном тончайшим тактом и принад- лежащим к прекрасной школе, автор статьи напоминал об одобрении парижским и лондонским кабинетами решения Турина не направлять своего представителя в Милан, учитывая характер его отношений с Веной. Отсюда он делал следующий переход: "Мы считаем поэтому, что правительство действует мудро, вновь завязывая добрые отношения с Россией, державой, от которой нам нечего опасаться и которая нам может быть очень полезной, как это уже было во многих случаях...” Далее автор предвидит возражения проповедников доктрины двух принципов - света и тьмы, добра и зла, южных и северных веяний, вследствие чего Россия - это зло, а Англия, будучи также северной страной, представляет ей про- тивоположность только потому, что имеет либеральную форму прав- ления, а Россия - абсолютистскую. Он готов признать верность этого заключения лишь до определенного предела, но не в качестве абсолют- ного принципа, считая, что политика государств не определяется их внут- ренними установлениями, а диктуется, скорее, их интересами. А интересы России, как утверждает он, давно, уже с 1815 г., противостоят австрийс- ким. Обращаясь к истории, автор упоминает о двух ошибках, допущенных в 1848 г. Николаем I (неверно судил о Наполеоне III, впрочем, как и многие другие, и слишком полагался на честность и признательность Австрии, в чем был одинок), последствием которых стала третья, допущенная во время войны, - он недостаточно энергично вел войну с Турцией и вместо того, чтобы до высадки на турецкой земле английских и французских солдат захватить Константинополь, занял княжества. (Последнее утверждение задело больную страну. На французском переводе статьи против последнего абзаца Александр II написал: "Совер- шенно несомненно это было его (Николая I. - ОС.) идеей. Я постоянно сожалел, что он ей не последовал"98.) В заключение в статье подчеркивалось, что Крымская война показала, что России необходимо заключать союзы, основывающиеся на взаимных интересах. А поскольку трактаты 1815 г. принесли выгоду Англии и Австрии, ничего реально не дали России, но причинили ущерб Франции и Италии, то первые две державы останутся привержены этим трактатам, а Россия может поддержать Францию, стремящуюся к их отмене. В этой ситуации интересы Пьемонта, по мнению автора статьи, побуждают его встать на сторону последних, ибо "тесный союз с Францией и Россией нам может быть полезен, и даже гораздо больше, чем меркантильная поли- тика Англии, всегда колеблющаяся, как биржевой бюллетень и всегда меняющаяся, как статьи в "Times". 10 февраля Австрия направила в Турин и другие столицы ноту, содержавшую претензии по поводу злоупотреблений сардинской прессы. Кавур их отклонил и выдвинул в ответ свои. Лондон выразил австрий- скому поверенному в делах недовольство неуместными требованиями Буоля, а Вилламарина получил лично от Наполеона III заверения, что королю не следует ничего опасаться со стороны Франции99. 98 Там же. Л. 188. 99 Там же. Л. 20. 95
Стакельберг заверил сардинского премьера, что в Петербурге не поддерживают претензии венского кабинета и разделяют упреки Кавура в адрес австрийской прессы, которая вот уже три года не щадит Россию. Для большей убедительности он сослался на то, что превосходные отношения, столь счастливо установившиеся между двумя дворами, гарантируют помощь Пьемонту со стороны России, пока он проявляет сдержанность и уважение договоров. Первое подтверждение сказанного Стакельбергом из российской столицы Кавур получил всего через несколько дней по телеграфу от Саули: посланник хвастался, что ус- лышал от Горчакова в свой адрес слова поддержки. Поспешив поделиться этим известием со Стакельбергом, Кавур не скрыл, что это привело его в восторг100. Затем, в депеше от 28 февраля, Саули не оставил без внимания и тот факт, что свои симпатии к Сардинии российское правительство выразило публично, поместив в "Правительственном вестнике" ответ Кавура на носившие явно провокационный в адрес Сардинии характер статьи офи- циальной прессы Милана101. На новые подтверждения благорасположения российского прави- тельства к Сардинии был уполномочен Стакельберг. "Император одоб- ряет сказанное Вами Кавуру по поводу разногласий с Австрией, - говорилось в секретной депеше Горчакова от 12 марта (28) февраля. - У меня нет Вам других указаний, кроме как обязывающих повторять, что, каковы бы ни были отношения Сардинии с Австрией, они никоим образом не повлияют на наши добрые отношения с туринским двором. Я это сказал Эстергази1*, выразив свое мнение относительно австрийской прессы"102. Занятая российским правительством позиция вызвала бурную реакцию Кавура. Вот как описывал его отклик на знакомство с содержанием телеграфной депеши Горчакова от 12 марта замещавший находившегося в это время в Ницце Стакельберга В.Н. Чичерин: "Одобрение импера- тора было воспринято господином Кавуром без удивления, учитывая столь дружеские отношения, установившиеся между двумя правительствами, но чувство радости и признательности, которые он испытал, не были выра- жены от этого менее живо и горячо. Уверение господина князя Гор- чакова, что, каковы бы ни были последствия этого обмена едкими нотами, они не изменят ни в чем наши добрые отношения с туринским двором, пока он будет следовать по пути умеренности, было встречено как важная веха в устранении всякого опасения по поводу давления на Сардинию со стороны ее могущественной соседки"103. В сложившейся ситуации позицией Петербурга интересовались не только в Турине, но в Вене, Париже, Лондоне. Первые сведения о ней там были получены от Эстергази, ссылавшегося на упомянутую выше беседу с Горчаковым. По его сообщению, российский министр якобы 100 Там же. Л. 22. 101 Bianchi N. Op. cit. Vol. 7. P. 364. Валентин Эстергази - австрийский посланник в России. 102 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1857. Д. 165. Л. 316. 103 Там же. Л. 213. 96
признал справедливость австрийских притязаний и не видел для венского кабинета возможности следовать по иному пути, чем избранный. Буоль в беседах с представителями Франции и Англии использовал это известие в качестве аргумента, что некоторые правительства оценивают позицию Сардинии так же, как Австрия. Легко понять недоумение этих предста- вителей, когда они об этом услышали, и трудное положение российского посланника в Вене Будберга, когда с их стороны последовал запрос по этому поводу104. Будберг сослался на отсутствие у него каких-либо сведений об этом от Горчакова и высказал предположение, что Эстергази придал значение формального согласлия той благожелательной вежливости, ни в коей мере не предрешающей линии, которой в будущем будет придерживаться правительство105. Ответ Горчакова на запрос Будберга по существу дезавуировал утверждения австрийского посланника. Министр писал, что ’’просто принял к сведению сообщение Эстергази. И ни слова больше... Иная версия может быть лишь результатом маневра Буоля, если не желания Эстер- гази сблизить два двора, даже прибегнув к неточности. Напротив, я сказал Саули, что их отношения с Австрией не повлияют ни в чем на наши отношения с Сардинией, и Кавур пришел от этого в восторг. Сам Эстергази, будучи спрошен дипломатами, сказал, что я ему ничего не ответил”106, по поводу претензий Вены к Турину. Будберг был упол- номочен восстановить истину. Узнав об инсинуациях австрийского правительства, Горчаков, за долгие годы пребывания в австрийской столице привыкший к подобным приемам тамошней дипломатии (’’это был мой насущный хлеб в Вене”, - заметил он как-то по этому поводу), поспешил восстановить истину не только в Вене и Турине, но уведомил о произошедшем Киселева "на случай, если об этом встанет вопрос в Париже", а также Бруннова, посланника в Берлине107. 4 марта Саули телеграфировал Кавуру о полученных от Горчакова заверениях, что сказанное Буолем об одобрении Россией позиции Австрии в отношении Сардинии лишено всякого основания108. Что касалось Вены, проблема разрешилась следующим образом. Эстер- гази в качестве объяснения по поводу этого недоразумения фактически воспроизвел содержание своей беседы с Горчаковым в специальной за- писке. Она была включена в депешу Буоля к Эстергази от 23 марта, с которой был затем ознакомлен Горчаков109. ,04Там же. Д. 179. Л. 105, 107-109. 105 Там же. Л. 109-110. 106 Там же. Д. 181. Л. 26. 107 Там же. Д. 145. Л. 473; ГАРФ. Ф. 828. On. 1. Д. 1411. Л. 58. 108 ASD. La legazione sarda in Londra (1730-1860). 1857. Cartella 84. 109 Позднее в беседе с Будбергом Буоль утверждал, что она не предназначалась для сообщения Горчакову, а должна была лишь послужить основанием для объяснения Эстергази с российским министром. Но тут же заметил, что не упрекает за это своего посланника, поскольку австрийская дипломатия часто практикует ознакомление с документами, следуя французской традиции (АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1857. Д. 179. Л. 261-262). 4. Серова О.В. 97
В свою очередь Горчаков в депеше Будбергу от 4 апреля (23 марта) дал свою версию этой беседы, прокомментировав отдельные положения депеши Буоля. В частности, он подчеркнул точность воспроизведения его слов в отношении признания обоснованности требования венского каби- нета по поводу предполагаемой надписи на памятнике в Турине и честь сардинской армии. И сообщил, что с удовлетворением ознакомил во время очередной беседы Эстергази с телеграммой, извещавшей о выполнении требования Австрии сардинским правительством, объявившем, что имена подданных австрийского императора не будут высечены на монументе110. Горчаков, однако, не мог припомнить, чтобы в беседе с Эстергази выражал сожаление по поводу влияния прессы на общественное мнение в Пьемонте, как утверждалось в депеше Буоля. Зато он был уверен в сделанных посланнику замечаниях о том, что, при существующей в Пьемонте свободе прессы, предусмотрено средство против ее злоупотреб- лений в законодательстве, как это практикуется в Англии; что, хотя в Австрии официальной цензуры не существует, пресса, как известно всему миру, находится под контролем правительства, и тем не менее газеты далеки от того, чтобы держаться в границах умеренности (в чем, собственно, Буоль и упрекал пьемонтскую печать), в том числе и в отношении России, являющейся объектом их систематических враж- дебных нападок. При этом Горчаков подчеркнул, что говорил об этом Эстергази, не жалуясь и не предъявляя какие-либо претензии, а лишь потому, что не мог умолчать об этом, когда от российского правительства требовали выразить неодобрение в адрес прессы независимой державы111. Признавая за каждым правительством право высказаться по вопросам достоинства, министр вновь отмечал, что отношения между кабинетами Вены и Турина не повлияют на добрые отношения Петербурга с Турином. Горчаков отклонил обвинения Буоля, согласно которым, оказывая моральную поддержку Сардинии, российское правительство действует вопреки принципам порядка и законности и оказывает неблагоприятное влияние на внутреннее положение в других государствах Апеннинского полуострова. Он писал Будбергу, что Петербург "был совершенно не причастен к ссоре, возникшей между правительствами Вены и Турина, и не ему занимать сторону одного или другого"112. Горчаков признал, что его изложение лишь в нюансах расходится с де- пешей Буоля к Эстергази и уполномочил Будберга ознакомить со своей депешей не только Буоля, но также французского и английского предста- вителей, которым Буоль в свое время сообщил содержание послания Эстергази. Депеша Горчакова от 4 апреля (23 марта), направленная Будбергу, послужила основанием для серьезного, занявшего почти два часа объяс- нения последнего с австрийским министром, который явно желал достичь примирения, хотя бы на словах. После обсуждения тех ее частей, где речь шла о неподобающих речах в адрес России австрийской прессы, посланник 1,0 Там же. Д. 181. Л. 74. 111 Там же. Л. 75-76. 112 Там же. Л. 78. 98
поспешил воспользоваться долгожданным случаем, чтобы опровергнуть "клевету, с помощью которой в Вене стремились извратить столь мудрую и корректную позицию, занимаемую императорским кабинетом в отно- шении австро-сардинских разногласий"113. Буоль не смог ничем опровергнуть обвинения в свой адрес по поводу исходившего от него утверждения, будто наущения российского прави- тельства спровоцировали Пьемонт на демонстрации против Австрии. Тем не менее он постарался с помощью расплывчатых намеков убедить Буд- берга, что "косвенное поощрение, исходившее от России, если не подтолк- нуло Сардинию на позицию, которую она заняла в отношении Австрии, то, по крайней мере, поддержало на враждебном пути, на который она вступила". И добавил, что "конечно, у него не было мысли обвинить импе- раторское правительство в раздувании ссоры, но что внушавшие ему до- верие различные факты подтверждали в его глазах справедливость его впечатлений". Несмотря на все настояния, Будбергу не удалось добиться уточнений фактов, на которые министр намекал. В конце беседы Буоль признал, что у него нет никаких замечаний, касающихся депеши Горча- кова, но выразил сожаление по поводу отсутствия в ней слов, которые содержались в депеше Эстергази, а именно сказав, что отношения между Веной и Турином не повлияют на добрые отношения России с Сардинией, Горчаков, по версии Эстергази, якобы добавил "и с Австрией". На это Будберг ответил, что Сардиния не претендовала на одобрение Петербур- гом ее образа действий и что, стало быть, российский министр вовсе не был призван высказаться по поводу позиции России в отношении Австрии114. Прочитавший эту депешу Кавур с признательностью отреагировал на повторное заявление российского правительства, что разногласия Вены с Турином ни в чем не повлияют на добрые отношения России с Сардинией. Но, по мнению Стакельберга, он был менее удовлетворен той частью де- пеши, где говорилось, что "Россия совершенно непричастна к возникшим между венским и туринским дворами разногласиям", и посланнику приш- лось объяснить, что это заявление лишь свидетельство нежелания России вмешиваться во внутренние дела других государств. Справедливость суждения Стакельберга о впечатлениях Кавура от знакомства с депешей Горчакова подтверждает депеша Кавура к Саули от 19 апреля 1857 г.115 В дальнейшем в Петербурге внимательно следили за развитием со- бытий и не заблуждались относительно возможных последствий. Поэтому, когда Саули ознакомил Горчакова с депешей Кавура, извещавшей о разрыве отношений Сардинского королевства с Австрией, министр сказал: она "содержит то, что он ожидал в ней увидеть"116. Разрыв, как и следовало ожидать, вызвал новую волну недовольства Вены по поводу позиции России. Он "повлек за собой, - как писал Будберг Горчакову 10 апреля (29 марта) 1857 г., - растущий снежный ком оскорблений в адрес России", которая якобы подтолкнула сардинское 113 Там же. Д. 179. Л. 268. 114 Там же. Л. 268-270. 115 Там же. Д. 165. Л. 39-40; ASD. Indici. Vol. 1: Registro copialettere 1857. Busta 30. 116 ASD. Indici. Vol. 1: Registre des pieces dechiffrees. Dispacci telegrafici in arrivo. Busta 65. 4* 99
правительство на эту акцию. Причем, по сведениям Будберга, не чужд этим намекам был и Франц Иосиф117. Извещая Петербург через Чичерина и Саули о резких и грубых нападках на российское правительство в связи с разрывом отношений, Кавур подчеркивал, что их допускала не только австрийская пресса, но и венский кабинет, осуществлявший свои маневры через посланников в Париже и Лондоне, которые "распространяли совершенно неверные утверждения и прибегали к самым недоброжелательным инсинуациям"118. Поддержка весной 1857 г. Россией Пьемонта в его споре с Австрией была подкреплена совпадением в значительной мере их позиции по вопросу о княжествах, естественно, гораздо больше занимавшему Россию, чем Пьемонт. На этот раз участники событий как бы поменялись мес- тами - спор в основном велся между Россией и Австрией, а Пьемонт выражал лишь свое отношение к спорным вопросам. Венский кабинет, соглашаясь на вывод турецких войск, все же полагал, что в случае беспорядков в княжествах они обязаны туда вернуться, чтобы восстановить спокойствие. Горчаков же считал, что, поскольку такой вариант предусмотрен Парижским договором, Порта должна действовать в соответствии со ст. 27, т.е. не принимать никаких репрессивных мер без предварительного согласия сторон, подписавших договор. В апреле Кавур сообщил Чичери- ну, что сардинское правительство полностью разделяет эту точку зрения. Решение вопроса по поводу объединения княжеств российское прави- тельство в противоположность австрийскому относило целиком к компе- тенции конференции, которая должна была его урегулировать, даже в том случае, если от его обсуждения откажется турецкая сторона. Кавур был согласен с петербургским кабинетом и по этому вопросу, он неизменно заявлял, что Сардиния считает объединение княжеств отвечающим подлинным интересам Порты и необходимым для процветания дунайских провинций. При этом он подчеркивал, что этот тезис не является безого- ворочным и может быть изменен в зависимости от результатов прово- димого по решению конгресса опроса населения этих княжеств119. Тогда же, в конце апреля, Кавур обещал поддержать Россию в случае расхождения сторон относительно мер, необходимых для сохранения порядка в княжествах. Что касалось так называемой некомпетентности диванов (высших совещательных и исполнительных органов при госпо- дарях Молдавии и Валахии) в вопросе объединения, Кавур находил такое утверждение ложным и усматривал в нем лишь маневр Австрии, который он, разумеется, не одобрял, разделяя полностью точку зрения Гор- чакова120. 117 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1857. Д. 179. Л. 441. 118 ASD. Indici. Vol. 1: Registro copialettere. 1857. Busta 30. 119 Ibid. Любопытно, что в вопросе об объединении княжеств Турин уже изначально, с осени 1856 г., расходился с Лондоном, а его попытки оправдать свою позицию в глазах последнего ссылками на Парижский конгресс, протоколы, конституционные принципы политической организации Сардинии успеха не имели (Ibid. La legazione sarda in Londra (1730- 1860). 1856. Cartella 83.) 120 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1857. Д. 165. Л. 38. 100
Осенью, в преддверии открытия конференции, Кавур повторил Ста- кельбергу, что ”по его личному убеждению, объединение во главе с иностранным принцем было бы наиболее верной гарантией будущего благополучия княжеств; что объединение само по себе не компрометирует права суверенитета Порты ввиду того, что оно не нарушает никакую из старых капитуляций121, и оно даже предусмотрено Органическим ста- тутом2*, но что эта комбинация может быть лишь рекомендована (под- черкнуто в тексте. - О.С.) султану, взывая к его великодушию, и что державы даже в случае единодушия в их мнении не могли бы ее вменить Блистательной Порте”122. Стакельбергу было совершенно ясно, что скрывалось за этим личным убеждением Кавура. ’’Председатель совета министров не добавил, что главный мотив, который заставляет его склониться к объединению, - писал он 2 ноября (21 октября) 1857 г. Горчакову, - состоит в том, чтобы содействовать освобождению новой национальности, возрождение которой (или скорее рождение) усилило бы права Италии на независимость и автономию, соображение, к которому присоединяется перспектива создать предназначенный Пьемонтом для Австрии Восточный народ в устье Дуная. Тем не менее лукавая улыбка, которая блуждала по лицу госпо- дина Кавура, позволяла без труда догадаться о не слишком потаенных соображениях, которые боролись в его уме в пользу объединения, помимо официально выдвинутых аргументов”123. Когда весной 1858 г. конференция начала свою работу, сардинское правительство неизменно продолжало демонстрировать российскому пра- вительству общность позиции по румынскому вопросу. Говоря об открытии конференции, Кавур сообщил Стакельбергу в мае, что, не располагая подробными данными, он знает, что Вилламарина полностью согласен с Киселевым по вопросу о княжествах. Затем он обрушил на посланника стремительный поток размышлений и сетований. Последний воспроизводил их так: ’’Этого согласия, - добавил он, - недостаточно, чтобы составить большинство в пользу желаний румын и, конечно, во всем, что касается Востока, ограничатся временным прими- рением. Если бы реформы должны были стать реальными, если бы христианское население было освобождено, турецкая империя рухнула бы вскоре; а поскольку Европа вовсе не готова к похоронам больного (подчеркнуто в тексте. - О.С.), согласятся на продление ее сущест- вования искусственными средствами. Это будет отсрочкой решения, 121 Речь идет об особом виде неравноправных, односторонних договоров, закреплявших привилегии иностранцев в стране их пребывания, в частности, ими предусматрива- лось сохранение в отношении иностранцев консульской юрисдикции их страны, широкие льготы в области торговли, мореплавания, местного самоуправления, освобождение от многих налогов. Предлогом для установления такого режима служил якобы более низкий уровень существовавшего в этих государствах строя, не способного обеспечить безопасность и права иностранных подданных (Советская историческая энциклопедия. М., 1965. Т. 6. С. 1006). 2* Органический регламент, вступивший в силу в 1831 г. в Валахии, а в 1832 г. - в Молдавии. 122 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1857. Д. 165. Л. 119. 123 Там же. Л. 119-120. 101
отсрочкой нынешних затруднений, что оставит открытой дверь всем угрозам на будущее и, отказавшись серьезно улучшить судьбу христиан- ского населения, Европа лишь увеличит влияние России, к которой эти народы всегда обращали свои взоры. Их доверие покоится на фактах, из которых достаточно упомянуть один, - предоставление Органического статута, замечательный поступок, к которому присоединилась Турция, признав скрыто принцип объединения, который в нем был намечен в общих чертах на будущее. Этот статут имеет дефект быть либеральным и не может быть применен полностью3*. Вероятно, сегодня не сделают ничего лучше, сделают даже гораздо меньше хорошего, - заключил Кавур, - и этот отрицательный результат обратится на пользу России и во вред Австрии, по поводу чего сардинский кабинет не имеет никакого основания огорчаться”124. Следует отдать должное трезвой оценке Кавуром перспектив развития событий, а также отметить его выводы относительно благоприятного для России их хода, независимо от принятых на конференции решений. Между тем на фоне напряженных отношений с Австрией особое звучание приобретало явное улучшение отношений Пьемонта с Россией, одним из зримых проявлений которого стало, в частности, его посещение многими высокопоставленными чинами России, начиная с членов царской семьи. Как уже упоминалось, вдовствующая императрица проводила зиму в Ницце, где у нее гостили ее невестка великая княгиня Елена Павловна, великие князья Константин и Михаил. Все они, следуя через Пьемонт, навещали сардинского короля, в то время как за несколько лет до этого, приезжая отдыхать на Лаго Маджоре, этого не делали125. Кавур понимал важность этих визитов, способствующих улучшению отношений между двумя странами. В письме от 8 февраля 1857 г. к Джакомо Дурандо в Константинополь он отмечал упадок расположения к Сардинии Англии и ’’превосходные отношения с Францией”. ”У нас, - продолжал он, - прекрасные отношения также с Россией, и я не сомне- ваюсь, что пребывание императрицы в Ницце и визит, нанесенный ей королем, сделают более тесными дружеские связи с царем, подкреплен- ные общей ненавистью к Австрии”126. Любопытно отметить, что визит короля в сопровождении Кавура в январе 1857 г. стал выражением не только предупредительности и вни- мания к высокой гостье из России, но обрел характер антиавстрийской демонстрации по причине того, что состоялся, явно не случайно, именно в дни пребывания Франца Иосифа в Милане, о чем было известно заранее. К тому же, как уже упоминалось, по решению сардинского правительства вообще никто не направился в Милан, чтобы приветствовать австрийс- кого короля. Многочисленные визитеры из России обращали на себя внимание. Ко- мандующий военным дивизионом в Генуе генерал Джованни Дурандо 3* Подчеркнув эту фразу, Александр И написал на полях: "Это признание довольно любопытно, особенно в устах господина Кавура”. 124 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1858. Д. 169. Л. 103-104. х 25 Mas san G. Il conte di Cavour. Ricordi biografici. Torino, 1873. P. 253. 126 Cavour C. Nuove lettere inedite del conte Camillo di Cavour. P. 475. 102
писал по этому поводу 15 марта брату: ’’...кроме того, мы встречали и провожали русских князей, генералов и адмиралов. Два великих князя произвели на меня самое наилучшее впечатление. Необычная вещь! Они безо всякой щепетильности выражают свои враждебные чувства к Авст- рии127. В течение месяца в порту находились корабли российского флота. По официальному указанию из Турина мы должны были устраивать празд- нества ... итак, в данный момент мы сама нежность к сынам Рюрика”128. Вероятно, эти участившиеся визиты слишком бросались в глаза, если писавший всего через неделю, 22 марта, Джакомо Дурандо видный поли- тический деятель Микеланджело Кастелли тоже подробно остановился на том же сюжете: "Русские, кажется, хотят толкнуть нас на риск. Демонстрации и заверения в дружбе, проклятия в адрес Австрии посту- пают к нам со всех сторон; верно все, что ты прочтешь о недвусмыс- ленном одобрении нашей нынешней и будущей политики. Франция предоставляет нам свободу действия и, кажется, этому несказанно (под- черкнуто в тексте. - О.С.) рада. Но Англия часто приходит в бешенство и дает понять, что не следует слишком поспешно бросаться в объятия"129. В ответ на резкую реакцию Лондона из Турина следовали заверения, что речь шла лишь о простом выражении любезности в йдрес высоких гостей из Петербурга. Неоднократно возвращаясь к этому вопросу в переписке с сардинским посланником в Лондоне Д'Адзелио (в октябре 1856 г. и январе 1857 г.), Кавур просил его: ’’Повторяйте в обществе, что у нас нет никакой прорусской ориентации, равно как нет ни малейшего желания жертвовать нашими принципами и либеральными союзами ради дружбы с Россией"130. Попытки таким способом ввести в заблуждение Лондон оказались тщетными в условиях, когда конкретные действия сардинского прави- тельства явно свидетельствовали об обратном. В мае 1857 г. Турин посетила вдовствующая императрица, на этот раз возвращаясь из Ниццы в Россию, в связи с чем состоялась раздача наград. Юная принцесса Клотильда была награждена лентой ордена Св. Екате- рины, и по этому случаю состоялся ее первый выход в свет. Наград были удостоены три министра, в том числе Кавур, получивший орден Св. Алек- сандра Невского (с бриллиантами), а также большое число лиц более низкого ранга. Кавур полагал, что в Петербурге хотели придать этой акции полити- ческий характер. "Возможно, - заключал он в письме к Вилламарине от 25 мая, - это не понравится Австрии; но я думаю, что император На- полеон будет доволен тем, что мы точно последовали неоднократно 127 Осенью 1858 г. в беседе с одним из своих доверенных лиц Джузеппе Массари Кавур поделился услышанным от великой княгини Елены Павловны: ’’В тот день, когда вы (Сардиния. - О.С.) начнете войну с Австрией, император (Александр 11. - О.С.) не сможет сдержать Россию и должен будет сделать то же самое” (Massari G. Diario della cento voci 1858-1860. Rocca San Casciano, 1959. P. 36). m Durando G. Episodi diplomatic! del Risorgimento italiano dal 1856 al 1863. Torino, 1901. P. 33. 129 Ibid. P. 34-35. 130 Цит. no: Matter P. Cavour et 1'unite italienne. P., 1927. T. 3: 1856-1861. P. 43. 103
повторенному им совету - установить близкие и дружеские отношения с Россией”131. Процесс награждений столкнулся с нелишенными интереса осложне- ниями. Как выясняется из конфиденциальной депеши Стакельберга Гор- чакову от 26(14) июня 1857 г., Кавур претендовал на высший российский орден. ”Я не могу скрыть от Вас, мой князь, - писал посланник, - что, получая орден Св. Александра Невского с живой признательностью, граф Кавур не находил ленту Св. Андрея слишком превышающей его заслуги. Являясь министром державы второго порядка, он осознает тем не менее свою неограниченную власть в Пьемонте и известность, которой он по справедливости пользуется в Европе. Будучи очень честолюбивым, господин Кавур в глубине души желал бы найти более широкое поле для своих видов, столь обширных и столь смелых, и именно благодаря ему Пьемонт стал играть роль, для которой его материальные силы не дают основания”132. Когда же, следуя принципу взаимности, сардинское правительство за- готовило указы о награждении российских должностных лиц, то Стакель- берг по существу поставил вопрос об исключении из числа награждаемых Горчакова, особенно когда Кавур объяснил, почему невозможно наградить его высшим сардинским орденом Св. Аннунциаты. Тогда и Валевский как министр страны, пользующейся здесь большим влиянием, должен был бы получить равный знак отличия. А для этого в тот момент не находилось повода. Единственное средство разрешить затруднение, по мнению Ка- вура, состояло в том, чтобы просить Горчакова принять в качестве про- межуточной награды Большой крест св. Мориса и Лазаря с бриллиантами, которого до этого был удостоен лишь вице-король Египта. Все, что удалось добиться Стакельбергу по этому вопросу, который ему ’’подал повод не для одной бессонной ночи”, это задержать посылку награды Саули для передачи Горчакову133. Информированный о происходившем Горчаков просил посланника телеграммой от 23 июня (5 июля) отказаться от награды, сославшись на то, что взаимность не должна иметь места, так как награждения со стороны России были продиктованы пребыванием в Пьемонте императ- рицы. А через несколько дней он объяснял Стакельбергу свое отношение к награждению: ”Я в принципе осуждаю, чтобы для меня была запрошена какая-нибудь награда. Это было бы против моего характера и досто- инства, как я его понимаю. Воздержитесь на будущее ото всяких инси- нуаций по этому вопросу”134. Личный обмен знаками внимания состоялся между российским импера- тором и сардинским королем. Получив от Александра II коллекцию нахо- дившегося в то время на вооружении российской армии оружия, Виктор Эммануил II подарил ему коллекцию оружия пьемонтской армии. Оба ос- тались весьма довольны135. ^Cavour С. Nuove lettere inedite del conte Camillo di Cavour. P. 523. 132АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1857. Д. 165. Л. 256. 133Там же. Л. 255-257. 134Там же. Л. 323, 360. ,35Там же. Л. 142. 104
Единственным, пожалуй, вопросом, в котором двум правительствам не удалось достичь согласия, оказались торговые отношения. Когда Саули узнал о принятии петербургским кабинетом более либеральной эконо- мической системы, он был уполномочен выразить готовность сардинского правительства пойти на любые льготы, которых может пожелать Россия в торговле между двумя странами136. Но Петербург в ноябре 1857 г. по существу отклонил идею заключения нового торгового договора, дол- женствовавшего заменить договор от 12 декабря (30 ноября) 1845 г., действие которого в свое время, 9 сентября (28 августа) 1856 г., по пред- ложению сардинской стороны было продлено. Причины Горчаков сфор- мулировал так: во-первых, Россия уже обеспечила Сардинскому коро- левству в области торговли и навигации все привилегии и гарантии, кото- рые ее законодательство и собственные интересы позволяют предоста- вить иностранной державе. В свою очередь, она получила в обмен все, что принцип строгой взаимности позволял ей требовать от Сардинии. Во- вторых, действующий 12 лет договор точно исполняется обеими сторо- нами. Никакая из его статей, насколько известно российскому прави- тельству, не вызывала возражений, не нуждалась в уточнении. Он обес- печивает торговым и морским отношениям между двумя странами такое развитие, на которое они способны. Именно поэтому после восстанов- ления дипломатических отношений они безо всяких колебаний и изменений сразу же возобновили его действие. Из этого следовало, что к уже включенным в него статьям нечего было прибавить137. Соображения Горчакова звучат весьма резонно. Неудивительно поэто- му, что отказ от пересмотра торгового договора не отразился на обна- ружившей себя тенденции к улучшению русско-сардинских отношений и к возрастанию их роли при решении важнейших внешнеполитических задач правительствами двух стран, отдававшими себе отчет в сложности международной ситуации. Как бы подводя итог размышлениям об изменении положения своей страны на международной арене за период более года, прошедший со времени Парижского конгресса, Кавур в письме к близкому другу кузену Уильяму Де Ла Риву в августе 1857 г. писал: ’’Внешняя политика у меня вызывает большую озабоченность. Непредсказуемый образ действий лорда Пальмерстона вынудил меня отдалиться от Англии. Я думаю, Вы меня не будете порицать за то, что я полностью отказался сделаться слепым инструментом для выражения его ярой ненависти к России. Покинутые Англией, оказавшиеся поставленными лицом к лицу с недоб- рожелательной и враждебной Австрией, вынужденные бороться против Рима и других итальянских принцев, Вы можете себе представить, сколь трудно наше нынешнее положение"138. Ища выход из этой сложной ситуации, Кавур делал все, чтобы воз- вести итальянскую проблему в ранг европейской. Продолжая линию, начатую с положительного решения о вступлении Сардинского королевст- ,36ASD. Indici. Vol. 1: Tre buste continent istruzioni per missioni all’estero. Busta 120(3). Russia. ,37ASD. Indici della legazione sarda a Pietroburgo. Cartella 35. ^Matter P. Cavour et 1'unitd italienne. T. 3. P. 44. 105
ва в Крымскую войну и участия его представителей в работе Парижского конгресса, Кавур к этому времени немало добился на этом поприще. К тому же на будущее отчетливо вырисовывалась перспектива вовлечь Францию в войну с Австрией на стороне Пьемонта, которая станет реальностью в 1859 г. Прав был Шабо, когда писал: ’’Двумя основными датами Рисорджименто поэтому были - Крымский союз, отправной пункт для последующего союза с Францией; и 1859 г.”139 Не умаляя заслуг Кавура на этой стезе, следует отметить отклик на его просьбу о помощи Наполеона III, отклик, продиктованный стремле- нием воспользоваться трудностями Пьемонта для урегулирования внешне- политических проблем Франции, а также неизменное желание России продвинуться по пути изменения того сложного положения, в которое ее поставили решения Парижского конгресса. l39Pepe G., Chabod F. ed al. Orientamenti per la storia d’Italia nel Risorgimento. Bari, 1952. P. 21.
Глава четвертая ИТАЛЬЯНСКИЙ ВОПРОС В РУССКО-ФРАНЦУЗСКИХ ОТНОШЕНИЯХ НАКАНУНЕ ВОЙНЫ 1859 ГОДА К осени 1857 г. обозначившееся после Парижского мира сближение России с Францией продвигалось вперед весьма успешно, хотя было очевидно, что установившееся между ними согласие существовало больше на словах, чем на деле. Чтобы сделать его действенным, следовало за- быть о двадцати пяти годах разногласий и о последней войне, научиться видеть друг в друге нечто иное, нежели политических противников1. Именно этой цели отвечала проведенная в Штутгарте встреча (25-28 сен- тября) между Наполеоном III и Александром II и сопровождавшими их министрами иностранных дел Валевским и Горчаковым. В контексте состоявшихся на ней переговоров о франко-русском союзе обсуждался и итальянский вопрос. Основные исходные моменты, определявшие позицию российской дип- ломатии по этому вопросу, довольно полно раскрывает памятная записка Горчакову от 18(6) сентября 1857 г. Киселева, активного сторонника союза с Францией. В канун встречи он полагал, что среди проблем, мо- гущих стать предметом обсуждения на ней (Тройственный союз, граница на Рейне, Турция, Азия), неизбежно возникнет и вопрос об Италии, который "чрезвычайно занимает и беспокоит Луи Наполеона" и при решении которого он не может действовать согласованно с Англией. Тем более "что это несходство, несовместимость позиций двух стран уже при- вели к сближению Англии с Австрией" и, подчеркивал посол, "именно эта несовместимость может сделать возможным союз между Францией и Россией, если для его достижения мы будем расположены уступить в вопросе об Италии. Эта страна может стать причиной раздора между державами, и если будет возможно поддержать монарха Франции, в то же время не принимая на себя каких-либо обязательств, то его амбициозные замыслы могли бы быть использованы с выгодой"2. Вместе с тем, считал посол, не приходилось рассчитывать на разреше- ние ряда важных для России проблем, в первую очередь такой, как разрыв англо-французского союза. "Следовало признать, - писал он, - что Англия в нынешней ситуации не захочет никоим образом ссориться с Францией, а до тех пор пока итальянские осложнения не окажутся в ’АВПРИ. Ф. Личный архив А.Г. Жомини. Оп. 802-А. Д. 42. Л. 67. 2АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1857. Д. 143. Л. 453-454. 107
состоянии повлечь за собой разрыв морского союза, они не будут для нас больше столь же важны”3. Киселев также предостерегал от обольщений в отношении исключи- тельной выгоды для России конфликта Франции с Австрией, поскольку в тот день, когда последняя будет изгнана с Апеннинского полуострова, она переместит всю свою мощь на другую сторону, т.е. на Балканы. Он не исключал, что Австрии предложат компенсацию на Дунае за утрату ею Милана в соответствии со старым проектом британского происхождения, основывающемся на убеждении, что Австрия не станет полностью неза- висимой державой до тех пор, пока ее итальянские владения будут обязывать ее действовать с предосторожностью, с одной стороны, в отно- шении Франции, которая может ее атаковать, а с другой - в отношении России, которая может прийти на помощь последней. "Именно с этой точки зрения, - писал Киселев, - обязательства, согласно которым мы бы стали благоприятствовать планам Луи Наполеона относительно Италии, могут представлять опасность. Осторожность требует заключить союз против Австрии лишь для того, чтобы с ней покончить или довести ее по крайней мере до полного упадка. Но можем ли мы быть уверены в достижении этого результата и не рискуем ли мы увидеть, как Луи Наполеон объявит себя удовлетворенным в самый неожиданный и критический момент, как он это сделал в отношении англичан в Крымской войне"4. Последнее замечание звучит прямо-таки пророчески, ибо даль- нейшие события подтвердили его верность. По мнению Киселева, не в интересах России было обрести в лице Ав- стрии заклятого врага, ибо это сделало бы невозможным восстановление континентального союза, "по некоторым предположениям могущего стать полезным и даже необходимым", тем более в условиях, когда "полити- ческая ситуация столь подвержена изменениям, что, возможно, неуместно сжигать все мосты". "Таким образом, - заключал он, - обращаем ли мы взор к Англии или к Австрии, в наших интересах, по-видимому, не заходить в итальянских делах дальше заключения такого соглашения, которое нам оставит полную свободу для вмешательства, прямого и ак- тивного, сообразуясь с обстоятельствами и нашими интересами"5. Киселев был против принятия высказанной ранее Наполеоном III (в связи с Италией) идеи о компенсации для России в Галиции, поскольку рано или поздно при ее проведении в жизнь вновь возник бы вопрос о разделе Польши, который являлся уже свершившимся фактом, и неиз- бежно оказалась бы нарушена еще существующая по этому вопросу солидарность между тремя континентальными державами. Предполагая, что польский вопрос, вероятно, играет свою роль в политической прог- рамме Наполеона, посол выражал уверенность, что обретение Россией Галиции ускорит и облегчит реализацию его проектов в отношении Поль- ши6. Взвешивая все "за" и "против", которые следовало учитывать, прини- 3Там же. Л. 454-455. 4Там же. Л. 455-456. 5Там же. Л. 457. ^Там же. Л. 458-459. 108
мая решение, оказывать ли Наполеону III поддержку в его итальянских планах, Киселев лишь частично коснулся одного из аспектов, придавав- ших особую важность этой проблеме. Ее более полное освещение содер- жится в донесении из Вены российского посланника Балабина от 19(7) августа. Речь идет о связи итальянского вопроса с восточным. На депеше имеется помета Александра И, что этот документ ’’содержит неопровер- жимые истины”. В чем же они состояли? "Целостность и независимость Оттоманской империи, провозглашенные Парижским договором, еще раз и более торжественно, чем когда-либо, воспринимались обоснованными 30 марта 1856 г. (т.е. в день подписания договора. - О.С.). Сегодня, - утверждает Балабин, - это лишь химера, и каждый признаёт, что изо всех решений статус-кво является одновре- менно и наименее практическим и наименее желаемым... Таковы мотивы, по которым сегодня в самом Париже ведется подкоп под дело, в котором Франция принимала самое широкое участие, а в Вене это дело находит своих самых энергичных заступников. В самом деле, если, как мы видим, австрийское правительство столь решительно защищает прерогативы Порты и даже изобретает их в своих интересах, то это оттого, что оно осознает ее положение и предчувствует опасность. Очевидно, что статус- кво на Востоке обеспечивает статус-кво в Италии, и, если затронут первый, то же самое произойдет со вторым. Это также понимают и здесь, и вот почему трактат от 15 апреля был лишь обманом зрения, предназ- наченным для того, чтобы скрыть истинное положение вещей, то есть антагонизм между Веной и Парижем. Разве не осознание этого факта толкнуло Австрию искать столь поспешно прибежище в объятиях Англии даже ценой осторожности, которую она должна соблюдать в отношении Франции, и ценой уважения, на которое мы имеем право’’7. Встреча в Штутгарте во многом прояснила, какова новая расстановка сил в Европе, и внесла тем самым серьезные коррективы в представления об этом в Петербурге. В результате двухчасовой беседы с Валевским Горчаков пришел к убеждению, что Наполеон, не рассчитывая больше на Англию, отказался от идеи союза трех держав и готов заключить союз с одной Россией, хотя соображения по поводу содержания договора еще неопределенны. В ответ на пожелание Валевского, чтобы в результате переговоров была выработана основа будущего договора, Горчаков предложил ему изложить свои соображения на этот счет письменно (он сослался при этом на то, что Валевский "лучше владеет французским языком"), а затем их обсудить. Таким образом, Горчаков отказался взять на себя инициативу. Предварительно удалось согласовать лишь следующие принципиально важные положения, на которых должен был зиждиться будущий договор: достижение договоренности двух монархов по всем представляющим общеевропейский интерес вопросам и в соответствии с этим отказ России и Франции участвовать в коалиции, направленной против одной из них; их обязательство следовать единой линии в их политике на Востоке, а также достичь договоренности в случае распада Турецкой империи; уже начиная 7Там же. Л. 514-516. 109
с настоящего времени предписать действовать заодно посланникам и консулам двух держав на Востоке8. Инициатива включения в этот договор итальянского вопроса принад- лежала французам. Валевский, заверив, что у Франции нет намерения развязать войну, заявил, что на тот случай, ’’если ее к этому вынудят, а именно в Италии, император Наполеон хотел бы договориться о позиции, которую займет Россия...”9. Горчаков был весьма уклончив. ”По поводу этой идеи, - писал он в докладе царю 26(14) сентября, - я ответил: там будет видно. Бесполезно заранее принимать решения по поводу отдаленных возможных событий, а Франция, по достижении интимного согласия с нами, будет располагать хорошими шансами и для договоренности с нами при необходимости”. Александр II на полях доклада написал: ”Он меня тоже спросил об этом напрямик, и я ему ответил, что не намерен повторять 1849 год”10. Как известно, в 1849 г. по просьбе Вены Николай I ввел войска в Вен- грию для подавления восстания. Теперь, после того как своей позицией в Крымской войне и последующим явным сближением с Англией Вена обнаружила свою неблагодарность, не могло быть речи о повторении прошлой практики. Об оценке Александром II встречи в Штутгарте, обозначившей важный этап на пути оформления союза России с Францией, свидетельствует его помета на докладе Горчакова: все изложенное в нем он находил ’’довольно позитивным и удовлетворительным”11. В свете столь ответственного документа, как доклад Горчакова царю, весьма любопытной представляется история с информацией, а точнее, дезинформацией относительно итогов встречи в Штутгарте, полученной Киселевым (он писал об этом Горчакову 29(17) октября) от французского посланника в Риме герцога де Граммона, ссылавшегося в качестве источ- ника на личную беседу с Наполеоном III. По его утверждению, в италь- янском вопросе якобы была достигнута договоренность по трем пунктам: о необходимости проведения во всех государствах полуострова адми- нистративно-политических реформ с целью достижения возможно боль- шего единообразия; учреждение итальянской конфедерации под председа- тельством Сардинии (по другим сведениям, уточнял Киселев, ее номиналь- ным главой должен был стать папа); для реализации этого плана пре- дусматривалось изменение политических установлений Сардинии (в том числе статьи конституции о праве на собрания, избирательного закона), а также обуздание прессы. Далее Киселев писал, что по дошедшим до него сведениям совершаю- щий поездку в Турин генеральный директор министерства иностранных дел Венсан Бенедетти якобы уполномочен от имени Наполеона III за- верить сардинское правительство в том, что эти идеи разделяет Алек- сандр II12. 8Там же. Д. 51. Л. 226, 228. ^ам же. Л. 228. 1(>Гам же. 1 *Там же. Л. 226. !2Там же. Д. 143. Л. 411-412. 110
Получив сообщение Киселева, Горчаков, несмотря на то что был серь- езно болен и не занимался делами, немедленно ему ответил. Все изло- женное в трех пунктах по итальянскому вопросу писал он, ’’абсолютная ложь, лишенная малейшего основания. Мне представляется невозможным даже предположить, чтобы в высшей степени практичный ум императора Наполеона мог избрать фантастический роман в качестве основы своей политики в Италии и чтобы он снабдил представителя, призванного быть столь на виду, как герцог Граммон, данными, ложность которых ста- новится очевидной с первых же слов. Я отбрасываю, таким образом, эту версию"13. Будучи коллегой Граммона во время своего пребывания в качестве российского посланника в Штутгарте, Горчаков не исключал причастности герцога, который "не слыл в Вюртембурге за приверженца культа правды", к возникновению этой сплетни. В заключение он писал: "Как бы то ни было, ценя политическую важность наших нынешних отношений с Францией и желая сохранить все их практическое значение, я должен исключить, если не будет позитивных доказательств обратного (под- черкнуто в тексте. - О.С.), предположение, что конфиденции относи- тельно Италии имеют какое-либо основание, в противном случае будет разрушена сама основа согласия, достигнутого в Штутгарте, поскольку больше не будет доверия"14. Направляя на рассмотрение Александра II свой ответ Киселеву и письма последнего, Горчаков в сопроводительной записке от 6 ноября (24) октября замечал: "Мне кажется, что он (Киселев. - О.С.) принял слишком легко сплетни, относительно Италии, которые, если они окажутся верны, лишат всякой ценности встречу в Штутгарте"15. В этой связи, естественно, возникает вопрос, чем были на самом деле эти "сплетни"? Почему Граммон, даже если принять данную ему Гор- чаковым характеристику, взял на себя ответственность за подобный шаг, ссылаясь к тому же на Наполеона III? Был ли Горчаков до конца искренен, когда квалифицировал сказанное французским дипломатом как ’’сплетни"? Обращает на себя внимание тот факт, что все три пункта, изложенные Граммоном, вполне соответствовали идеям относительно создания италь- янской конфедерации, которых придерживался в то время Наполеон III. Он явно прибег к помощи Граммона, чтобы (по достижении в принципе в Штутгарте договоренности с российским правительством в отношении позиции в итальянском вопросе) приобщить его к своим идеям будущих преобразований на Апеннинском полуострове, что позвлило бы прояснить реакцию на них и возможность привлечь Россию к их реализации. Ложь действительно имела место, поскольку перечисленные Граммоном поло- жения не обсуждались и не были одобрены в Штутгарте, что, впрочем, вполне укладывалось в этические нормы дипломатии Наполеона III. Вместе с тем Горчаков не мог не знать точки зрения французского 13Там же. Д. 146. Л. 385. 14Там же. ,5Там же. Д. 51. Л. 251. 111
императора по этому вопросу, посему его определение всего этого лишь как "сплетни” не очень убедительно. Правда, к этому времени он имел весьма незначительный опыт общения с Наполеоном III, был плохо знаком с его способностью прибегать к весьма фантастическим проектам и не всегда традиционным приемам дипломатии. К тому же, возможно, в намерения Горчакова не входило разоблачать лишний раз Наполеона III в глазах Александра II, ведь Горчаков был очень привержен идее франко- русского союза. Не случайно он не предписал Киселеву дезавуировать Граммона перед Наполеоном III и не выразил свою точку зрения по существу высказанных положений. Киселев много размышлял по поводу проекта Наполеона III и позиции, которую следует занять в этой связи России. После одной из бесед с императором во время пребывания в Париже великого князя Константина Николаевича посол так формулировал итог своих раздумий в дневнике: "Цель проекта направлена к тому, чтобы подчинить своему влиянию Ита- лию и уничтожить значение Англии на континенте. Политика Франции следовала по этому пути разными извилинами в продолжении трех сто- летий и никогда вполне не достигала цели. Политическая сторона проек- тов Людвига Наполеона заключается в перекройке карты Европы и в перестановке центров вековых преобладаний (ddplacer les influence sdcu- laires), но это может быть достигнуто только вследствие продолжительной и всеобщей войны; пусть он преследует свою цель; желаем ему успеха и готовы даже оказать содействие - но не хотим, чтобы он вовлек нас в войну, последствия которой невозможно даже предугадать и которая в настоящее время не в интересах России"16. По окончании встречи в Штутгарте Александр II 1 октября встретился в Веймаре с Францем Иосифом. Обе встречи привлекли к себе самое пристальное внимание в дипломатических кругах. Их итоги, особенно последней, чрезвычайно занимали Саули. Он выяснил, что о ней просил австрийский император, посредником в организации был принц Александр Гесс, брат российской императрицы, причиной послужила необходимость успокоить мелкие немецкие государства, безмерно напуганные встречей в Штутгарте. Он услышал заверения Горчакова, что встреча не повлечет за собой никаких неблагоприятных последствий для добрых отноше- ний между Россией и Сардинией, что на ней не обсуждались сколько- нибудь важные вопросы, что она не изменит настроений Александр II и означает "самое полное фиаско для австрийского монарха". Сам Саули не исключал, что если венский двор вверится военной партии, то сможет восстановить взаимопонимание с Россией, но тем не менее ставил под сомнение возможность действительного сближения между Россией и Австрией17. А вот как оценил встречу в Штутгарте Александр II, где он "позна- комился с императором Наполеоном", и в Веймаре, где "увиделся с австрийским императором по его желанию". "Признаюсь, - писал он 10 ок- тября (28 сентября) 1857 г. главнокомандующему армией на Кавказе хьЗаблоцкий-Десятовский А.П. Граф П.Д. Киселев и его время. СПб., 1882. Т. 3. С. 77. 17ASD. Inidici. Vol. 1: Registre des pieces dechifrdes. Dispacci telegrafici in arrivo. Busta 65. 112
А.И. Барятинскому, - что я больше рассчитываю на результаты первой, чем второй, встречи, так как первый (император. - О.С.) выражался с полной определенностью обо всем, о чем он мне говорил, в то время как второй ограничился общими рассуждениями. Подождем фактов, чтобы выяснить, на кого мы сможем полагаться в будущем"18. Во время первой (после встреч в Штутгарте и Веймаре) беседы со Стакельбергом, которая смогла состояться лишь в конце октября, Кавур высказал о них весьма взвешенное суждение: первая, по его мнению, не являлась ни актом вежливости, как бы кому-то не хотелось так считать, ни событием, последствия которого следовало бы преувеличивать. И хотя было очевидно, что Кавур очень хотел узнать, не обсуждались ли на ней судьбы Италии, он не задал посланнику ни одного вопроса по этому поводу. Осведомившись о встрече в Веймаре, "он воздержался от всякой оценки", но "его лицо приняло вопреки... желанию, отмечал Стакельберг, выражение горечи и замешательства, когда он заговорил о ней"19. Выслушав заверения, что она не носила политического характера и не шла никоим образом в сравнение со встречей в Штутгарте, но что предос- тавившийся случай оказался очень кстати, чтобы заверить Германию, что, сближаясь с Наполеоном III, Россия вовсе не намерена ни бросаться в объятия Франции, ни отказываться от прежних союзов, Кавур, как писал Стакельберг, "согласился с тем, что наши (России. - О.С.) отношения с Австрией были слишком натянутыми, чтобы претерпеть изменения в лучшую или худшую сторону, а, учитывая общую потребность в мире, естественно желание России урегулировать свою позицию в отношении пограничного государства, с которым существует некоторая общность материальных интересов". Посланник, со своей стороны, находил позитив- ным также тот факт, "что встреча в Веймаре произвела огромное впе- чатление в Пьемонте, где надеялись использовать разлад, который при- носил выгоду сардинской политике, увеличивая трудности Австрии. Даже министерские газеты сделали все, чтобы преуменьшить ее значение и поспешили отметить, что два императора выехали из Веймара в Дрезден отдельно с интервалом в четверть часа"20. Новый важный этап в дипломатической подготовке к войне с Австрией обозначился весной 1858 г., когда фактически параллельно Наполеон III лично вел переговоры о франко-русском и франко-сардинском союзе. К этому времени он решил реализовать давно задуманное им и исподволь подготавливаемое дело, призванное укрепить его режим благодаря воен- ным успехам и нейтрализовать действия европейских, особенно итальян- ских, революционных сил, грозивших его трону и даже жизни, как пока- зало покушение, организованное и осуществленное Феличе Орсини 14 ян- варя. К тому же он спешил воспользоваться таким благоприятным обстоя- тельством, как испытываемые Англией трудности в Индии в связи с 18The Politics of Autocracy: Letters of Alexander II to Prince A.Y. Bariatinskii 1857-1861. P.; The Hague, 1966. P. 106. 19АВПР. Ф. Канцелярия. 1857. Д. 165. Л. 109-110. 20Там же. Л. 110-111. 113
восстанием сипаев, что не могло не отразиться на ее позиции по отно- шению к предстоявшей войне с Австрией. Предпринимая первые демарши в Турине по поводу заключения фран- ко-пьемонтского союза, Наполеон III счел необходимым одновременно напомнить Петербургу о его обязательствах в связи с возможной войной с Австрией. Во время продолжительной беседы с Киселевым (о ней посол писал Горчакову 3 мая (21 апреля) 1858 г.) Наполеон, в частности, сказал: ’’Получаемые мною из Италии сообщения относительно умонастроений, неутешительны; повсюду брожение, конфликт может возникнуть в мо- мент, когда его меньше всего ожидаешь. Моя беседа в Штутгарте с импе- ратором Александром относительно Италии и уверения, которые он мне пожелал дать по этому случаю, мне позволяют надеяться на его дейст- венную помощь, что можете Вы мне добавить к этому? - То, что у меня нет никаких сомнений, что император Александр сообразует свои дейст- вия со своими словами, это мое глубокое убеждение...” - ответил Кисе- лев21. Конечно, Наполеон не рассчитывал в тот момент на иной ответ, но, как и следовало ожидать, привлекши внимание посла к этой проблеме, он положил начало возобновлению диалога. Одобренное Александром II совершенно секретное частное письмо от 27(15) мая Горчаков Киселеву, имевшее к тому же помету "лишь для Вас одного”, раскрывает позицию России в случае войны Франции с Австрией в Италии и условия, на которых она готова была ее занять. "Мы, - писал Горчаков, - обязались бы сдерживать на нашей границе со стороны Австрии наблюдательный корпус, достаточный, чтобы заставить эту державу значительно усилить свои войска с этой стороны, поставив ее перед невозможностью их использовать в Италии, а не давая объяснений, мы оставим венский кабинет в неизвестности относительно наших окон- чательных намерений. Но в обмен мы просили бы обязательства фран- цузского правительства содействовать средствами, имеющимися в его распоряжении, аннулированию статьи, которая ограничивает наши силы на Черном море, статьи, которая с его стороны рассматривалась бы, как недействительная. У нас нет никакого намерения и заинтересованности увеличивать безмерно число наших кораблей на этом море, но мы не можем оставаться под бременем условий, несовместимых с положением государства первого порядка. Если вопрос разрешится таким образом, письменный договор будет неукоснительно соблюдаться. Мы не выдви- гаем никаких возражений против того, чтобы он оставался секретным, лишь бы он бы обязательным. Когда мы говорим, что в ходе войны Франции с Австрией мы соглашаемся предпринять мощный отвлекающий маневр путем концентрации войск почти подразумевается, что мы не будем оспаривать у императора Наполеона материальные приобретения, которые будут вытекать из его успехов в Италии. Но подобное поло- жение не может быть зафиксировано в письменном документе, и при удобном случае Вы должны это изложить лишь устно”22. Горчаков напомнил Киселеву, что все эти вопросы были уже затронуты 21Там же. 1858. Д. 115. Л. 385-386. 22Там же. Д. 119. Л. 326-327. 114
Александром II в Штутгарте и даже обсуждались между Наполеоном III и Горчаковым. "В то время, - замечал Горчаков, - от нас не просили большего. Иначе обстоит дело сегодня, когда излияния, тогда касавшиеся отдаленной перспективы, подлежат обращению во взаимные обяза- тельства”. Касаясь практических шагов, Горчаков считал, что российская сторона не должна брать на себя инициативу в отношении Наполеона III: "абсолютно необходимо, чтобы она исходила от него, но в то же время нет оснований для нерешительности”. Ни в коем случае не следовало обсуждать ни одни из этих вопросов с французским министром иност- ранных дел. Киселев должен был вести беседы о них лишь наедине с Наполеоном, ”не позволяя ему тоже забывать, что это секретные сооб- щения монарха монарху, а не кабинета кабинету”23. В этом же письме Горчаков уполномочил Киселева на очередной, но на сей раз последний демарш перед Наполеоном III относительно Королевства Обеих Сицилий. Если в ходе неоднократных бесед с императором в январе-феврале 1858 г. речь шла о данном им обещании Александру II в Штутгарте восстановить порванные еще в октябре 1856 г. отношения с Неаполем24, то весной к этому прибавился еще и вопрос о "Кальяри”*, который дополнительно осложнил урегулирование первого вопроса. Информируя Киселева 27(15) мая о том, что в соответствии с пожеланием Наполеона III Петербург еще раз (до того он уже делал это по ходатайству англичан) призвал неаполитанского короля покончить с делом "Кальяри", Горчаков просил посла "больше не настаивать на примирении перед Наполеоном”, дабы "избежать банальной навязчивос- ти", после того как было сделано уже достаточно. Тем более что Гор- чаков не исключал существования какой-то иной, кроме стремления пону- дить Фердинанда II провести реформы, причины упорного нежелания На- полеона III пойти на этот шаг. "Секретные соображения, - полагал он, - могут обязывать императора французов щадить либеральную партию в Италии, и эта точка зрения может иметь свою практическую сторону при некоторых обстоятельствах. Мы выполнили свой дружеский долг перед неаполитанским королем. Оставим императора французов с его собствен- ными соображениями и комбинациями. Если необходимость вынудит его направить французские силы в Италию, он вовсе не захочет натолкнуться на враждебность этой партии, но нам кажется, что невозможно, чтобы она стала бы революционной, так как это вызвало бы отклик во Франции, а пока этого не случится трон неаполитанского короля вовсе не под- вергается опасности"25. Горчаков, таким образом, с пониманием относился к возможным обяза- 23Там же. Л. 328. 24Там же. 1857. Д. 146. Л. 336-337; 1858. Д. 119. Л. 107. *Речь шла о принадлежавшем компании Рубаттино сардинском пароходе, курсировавшем на линии Генуя-Кальяри-Тунис. 25 июня 1857 г. он был захвачен участниками экспедиции, возглавляемой известным демократом Карло Пизакане, намеревавшимися высадиться в Сапри, вблизи Салерно, чтобы, подняв там восстание, двинуться затем на Неаполь. После высадки экспедиции пароход был захвачен военными кораблями неаполитанского короля, а его экипаж был заключен в тюрьму. Сардинское правительство сочло этот захват не- законным и потребовало возвращения корабля и освобождения экипажа из тюрьмы. 25ДВПРИ. Ф. Канцелярия. 1858. Д. 119. Л. 324-325. 115
тельствам Наполеона III перед Пьемонтом, а со своей стороны считал достаточными уже предпринятые усилия и склонен был ими ограничиться. На этом этапе для Парижа, безусловно, должна была гораздо больше значить глубокая приверженность Горчакова идее союза с Францией, о чем свидетельствует письмо министра из Москвы Киселеву от 26(14) ав- густа 1858 г. По поводу очередной беседы посла с Валевским он замечал: "Я не преувеличиваю значение личностей, но когда они представляют интересы и систему, их поведение и деяния или то, что им приписывают, представляют интерес в качестве основы для размышлений”. А затем продолжал: "Мои политические взгляды, которые датируются не вчераш- ним днем, убеждают меня в том, что тесный союз между Россией и Францией служит основой разумной политики для обеих стран. Я полагаю, кроме того, что императорский режим, несмотря на изначальные бури, нам предоставляет шансы и гарантии для установления с большей легкостью подобного согласия. Это принцип, возобладания которого я до- бивался с того момента, когда император меня поставил во главе ка- бинета и когда заключение мира дало мне для этого возможность. Целая серия актов императорского правительства, осуществленных в течение более двух лет, доказывает нашу верность этому направлению, и я не знаю, существует ли хоть один единственный нюанс, могущий породить сомнение. Мне неизвестно, являюсь ли я осторожным человекм, но я не преувеличиваю чрезмерно банальную ценность этого качества с того момента, когда определяются на службу, которая не страшится никакого света. Но я полагаю, что могу быть принят за человека искреннего, серьезного и особенно последовательного"26. Важным этапом в секретных переговорах Наполеона III с Виктором Эммануилом II и Кавуром, начатых по инициативе французского импера- тора в мае 1858 г., стала личная встреча Наполеона III с Кавуром 20 июля в Пломбьере в Вогезах, куда Кавур отправился тайно, под видом отдыха в Швейцарии. В центре обсуждения оказались следующие проблемы: поиск предлога для объявления войны Австрии, будущее устройство Ита- лии, получение Сардинским королевством займа в Париже, предпола- гаемое бракосочетание дочери сардинского короля принцессы Клотильды с принцем Наполеоном. В качестве компенсации за оказываемую Пьемонту услугу Наполеон III потребовал уступки Франции Савойи и Ниццы, которых она добивалась у Пьемонта еще в 1848 г. в возмещение своего участия в войне против Австрии. Рассуждая по поводу вероятной реакции держав на войну с Австрией, император утверждал, что можно рассчитывать на нейтралитет Англии, на неприязнь к Австрии прусского принца Вильгельма, который в скором времени должен стать принцем-регентом. Наконец, он поведал Кавуру, что располагает формальным, неоднократно повторенным обещанием Александра II не противиться его проектам в отношении Италии27. Еще раньше, в мае 1858 г., при первых демаршах Наполеона III перед 26АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 5. Л. 20-21. 27Cavour С. Lettere edite ed inedite. Torino, 1884. Vol. 3. P. VI. 116
Турином, предпринятых через личного врача императора Анри Конно, Кавуру было передано настоятельное пожелание императора постараться не раздражать Россию, которая испытывает большие симпатии к Неа- полю, "не вступать в ссору с этой державой, которую очень важно распо- ложить в нашу (Франции и Сардинии. - О.С.) пользу; ибо если затем (что очень вероятно) обстоятельства потребуют и вынудят пожертвовать Неаполем, это будет казаться произошедшим само собой, а не пред- определенным. Россия, - подчеркивал Конно, - не отдает себе отчета, что война в Италии с Австрией не может произойти, не затронув всю территорию Италии, и не нужно, даже вредно, лишать на этот счет Россию иллюзий"28. По существу в этом призыве к Сардинии - под- держивать добрые отношения с Россией - не было ничего нового по сравнению с теми, что звучали с 1856 г., кроме указания на конкретную болевую точку - Неаполь, которую не следовало до поры до времени трогать. Приближаясь к решающему акту - подписанию союза с Сардинским королевством, - Наполеон III решил еще раз проверить прочность дого- воренностей, достигнутых в Штутгарте, и уточнить их. С этой целью в конце сентября 1858 г. в Варшаву, где в то время находился Александр II, прибыл принц Наполеон под предлогом отдать визит, нанесенный фран- цузскому двору великим князем Константином Николаевичем. Он был принят вежливо, но сухо. Подводя итог этой миссии в письме Киселеву от 20(8) ноября 1858 г., Горчаков объяснял поездку принца желанием Наполеона III "точно знать, на какой стадии были его интимные отношения с Россией спустя про- шедший после встречи (в Штутгарте. - О.С.) промежуток времени". Поводом же, как явствует из последующего изложения Горчакова, слу- жила предстоявшая война с Австрией. "Император Наполеон, - писал он, - предвидит случай, даже скорый, войны в Италии, который его поста- вит перед необходимостью поддержать Сардинию". И далее разъяснял позицию России: "Мы не толкаем к разрыву никакого рода. Мы признаем благоприятным мир для Европы, как и для нас. Но если в силу сооб- ражений, о которых может судить лишь он один, император Наполеон склонится к вступлению в войну с Австрией, мы ему дадим доказа- тельства желания сохранить наши отношения своим благожелательным нейтралитетом и сосредоточением армейского корпуса на австрийской границе, достаточного, чтобы парализовать этим действие 150 тыс. авст- рийцев. Наша эскадра, о случайном присутствии которой в Средиземном море, впрочем, лично я сожалею, там останется по крайней мере до бли- жайшей весны; затем мы будем действовать по обстоятельствам". И на- конец, Горчаков сообщал об обязательствах французской стороны: "В обмен французский император обещал свою самую действенную помощь в вопросе об отмене статей Парижского договора, унизительных для России, и особенно статьи относительно ограничения наших сил на Черном море"29. Cavour С. Il carteggio Cavour - Nigra dal 1858 al 1861. Bologna, 1926. Vol. 1. P. 90. 29АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1858. Д. 121. Л. 390, 391. 117
Со своей стороны Наполеон III во время беседы в Компьене с Киселевым 26(14) ноября 1858 г. счел необходимым еще раз уточнить, что "такие великие державы, как Россия и Франция, не могут долго или всегда находиться под гнетом договоров, столь унизительных, как Венский и Парижский трактаты"30. Уделить серьезное внимание определению на будущее позиции России в итальянском вопросе осенью-зимой 1858 г. Горчакова побуждали не только запросы французского правительства, но также сведения, посту- павшие от российских дипломатических представителей, особенно из Ту- рина и Парижа, и, естественно, постоянные усилия сардинского прави- тельства, призванные привлечь Россию на свою сторону. Стакельберг ярко рисовал картину взрывоопасной ситуации на полу- острове, которая грозила выйти из-под контроля при первом же удобном случае, каковым могло стать в первую очередь движение христианского населения против турецкого гнета. Он разделял точку зрения тех, в первую очередь Кавура, кто признавал существование связи между итальянским и восточным вопросами. 26(14) октября он с тревогой писал Горчакову по этому поводу: "У меня сложилось глубокое убеждение, и я считаю долгом сказать об этом, что революционные элементы распространились на полуострове манерой, гораздо более повсеместной и опасной, чем в 1848 г., и что достаточно искры, чтобы вызвать взрыв гнева. Возможно, этого не произойдет ни завтра, ни послезавтра, ввиду того, что когда много страдали, могут терпеть еще несколько лет, но опасность существует, и она обнаружится при первом же электрическом разряде, который пройдет через Европу. Об этом знают в Турине, и именно поэтому параллелизм восточного вопроса и итальянского возведен почти в принцип в этой стране. Однако первая из этих проблем далека от того, чтобы быть решенной Парижским конгрессом, который создал то, что я назвал бы договором взаимного недоверия. Европа дала обещания христианскому населению Турции. Эти обещания были частично выполнены для румын, в то время как дея- тельные славянские расы ими были доведены до насмешки хатти-хумаюн. Поэтому вспыхнула гражданская война в Боснии и Герцеговине и, чтобы ни делали, огонь будет тлеть под пеплом до первого благоприятного ветерка. В Италии жадно следят за фазами агонии турецкого социального порядка. Самые преувеличенные слухи распространились по поводу возбуждения, которое царит в Сербии, и резни, которая имела место в Радовице и в Одиаке, в Боснии. Уже видят всю европейскую Турцию в огне, Австрию, осуществляющей вооруженное вмешательство, Францию, протестующей, и Италию, поднимающейся, чтобы извлечь выгоды из раз- грома. Если итальянскому воображению и позволено разыграться, то не могут его обвинить в том, что оно поддается обманчивому миражу, ибо то, что не случилось сегодня, может произойти завтра. Что бы ни гово- рили венские газеты, существует итальянский вопрос, как раз именно по причине этого Сардиния нас ласкает, поскольку она является носитель- ницей итальянского возрождения и желает, по крайней мере, нашего 30Там же. Д. 118. Л. 587-588. 118
нейтралитета. С другой стороны, господин Кавур прав, когда утверждает, что эта проблема находится в прямой связи с восточным вопросом. Этот последний лишь положит начало и неизбежно вызовет отклик на по- луострове. Таким образом, державы не сумеют достаточно подготовиться к возможному повороту событий, которые политика может замедлить, но которые она не может заставить исчезнуть с нашего горизонта...". Александр II нашел изложенное в этом донесении "довольно любопытным и совпадающим более или менее с идеями Наполеона"31. К еще одному аспекту затронутой Стакельбергом проблемы - возмож- ному влиянию событий в Италии на подъем национально-освободи- тельного движения - привлек внимание Горчакова Киселев в секретной депеше от 4 ноября (23 октября) 1858 г. Он был против обычно употреб- ляемого термина "восстановление итальянской нации", считая его "неу- местным и опасным", и предлагал заменить другим выражением, "менее позитивным и которое устранило бы, насколько возможно, желания такого же рода у стольких других наций". А чтобы заставить Наполеона III пойти навстречу в этом вопросе, он выражал готовность при удобном случае напомнить ему его же собственные слова, что "политика может быть лишь торговой сделкой", объектами которой как явствовало из его следу- ющей фразы должны были быть Италия и Восток. "В этом отношении, мой князь, - писал Киселев, - я не отказываюсь от идей, которые я Вам высказал, что, с нашей точки зрения, Италия и Восток могут представ- лять эквивалент или, чтобы оставаться в области метафоры, - стоимости свободного обмена"32 (подчеркнуто в тексте. - О.С ). Многообещающее начало переговоров с Наполеоном III о союзе весной 1858 г. побудило Кавура принять энергичные меры, чтобы расположить Петербург в свою пользу, о чем свидетельствует инструкция, полученная в июне непосредственно из рук Кавура поверенным в делах в Петербурге Ольдоини, находившимся в то время в отпуске в Турине и срочно вернувшимся по настоянию министра в Петербург. Ей была придана форма частного письма лишь для личного пользования, не подлежавшего даже передаче в архив миссии. Причины ее появления объяснялись "ис- ключительными условиями", при которых Ольдоини возвращался в Пе- тербург, когда в Европе мог вспыхнуть конфликт, неизбежно вовлекший бы в участие в нем Пьемонт. А в такой ситуации "все, что может иметь какое-то значение на весах российской политики, любое решение петер- бургского правительства, призванного сыграть большую роль в грядущих событиях в Европе, является для нас в высшей степени важным"33, - говорилось в инструкции. Затем Кавур напомнил, что дружба с Россией отвечает желаниям, намерениям и целям сардинского правительства, и призывал "использо- вать каждый удобный случай, чтобы довести до сведения императора и выдающегося государственного деятеля, который руководит внешней политикой империи, эти чувства", столь же глубокие, сколь и искренние, 31 Там же. Д. 169. Л. 161-163. 32 Там же. Д. 118. Л. 583. 33 ASD. Indici. Vol. 1: Registro copialettere 1857-1859. Busta 31. 119
не поверить в которые невозможно, ибо ’’речь идет о не нуждающейся в доказательствах аксиоме”34. Кавур предписывал Ольдоини изложить политику сардинского прави- тельства в Петербурге с полной ясностью, особо акцентируя внимание на следующей ее главной задаче. "Наша неизменная цель, - писал он, - наши каждодневные усилия направлены на то, чтобы положить конец австрийскому влиянию в Италии. Австрия - это отрицание итальянской национальности, она пользуется преобладающим влиянием во всех итальянских государствах на полуострове, за исключением Пьемонта. Такое положение вещей представляет собой постоянную угрозу для Пьемонта, оно означает нарушение условий договоров и порождает в Италии недовольство, дух смут и революцию. Следовательно, Пьемонт вправе и обязан всеми возможными способами оказывать сопротивление узурпаторским тенденциям Австрии, он должен обратить внимание Ев- ропы на ненормальную ситуацию, сложившуюся в Италии, и добиться поддержки правительств, дабы улучшить ее участь и избежать тем самым угрозы постоянных смут и непрекращающейся борьбы’’35. Делая особый упор на то, что Пьемонт является "единственным итальянским государством, где великие принципы социального порядка никогда не оказывались под угрозой", Кавур подчеркивал, что стоявшая перед его правительством задача - "бороться с революцией, так же как и с Австрией", - двуедина: "борясь с одной, мы тем самым в равной мере будем наносить удары другой. Ведь если в Италии существует опасность революции, то мы обязаны этим Австрии и тому положению, в которое она поставила Италию. Иными словами, с одной стороны, постоянное соп- ротивление, но лояльное и честное, Австрии, с другой - открытая война против революции. Таковы основы нашей политики в Италии"36. Кавур полагал, что такая программа не только встретит одобрение в Петер- бурге, но что в ней, возможно, будут обнаружены точки соприкосновения со взглядами российского правительства. И независимо от того, прав ли он был в такого рода предположениях, министр настойчиво просил пьемонтского представителя постараться убе- дить Петербург в том, что итальянский вопрос является для сардинского правительства вопросом "быть или не быть", т.е. жизненной необходи- мостью, а изложенная Кавуром линия поведения "представляется единст- венно возможной для Пьемонта". Таким образом, Кавур, всячески ста- раясь привлечь Россию на свою сторону, прежде всего хотел устранить главное препятствие на этом пути - опасения революции, неизменно сохранявшиеся в Петербурге, где в то же время, как хорошо знали в Турине, вовсе были не против того, чтобы нанести урон влиянию Австрии в Италии. Именно поэтому заинтересованность сардинского правитель- ства в устранении угрозы революции стала основным лейтмотивом этой инструкции, с которой, несмотря на ее сугубую секретность, Ольдоини ознакомил Горчакова, "прося считать это сообщение сверхофициальным". 34 Ibid. 35 Ibid. 36 Ibid. 120
Во время и после чтения Горчаков несколько раз повторил, ’’что у него нет никаких возражений по поводу этой политической программы". Но, несмотря на настойчивые усиления посланника заставить его высказаться по вопросу австрийского преобладания в Италии, добиться ему этого не удалось37. "Впрочем, - писал Ольдоини Кавуру 8 августа 1858 г., - он превозносил политику Пьемонта, выразил глубокое удовлетворение близ- кими отношениями между Сардинией и Россией и согласием между двумя правительствами по всем стоявшим на повестке дня вопросам и в заклю- чение высказался мне о Вашем Сиятельстве в самых лестных выраже- ниях". Горчаков также высказал пожелание улучшения отношений Сарди- нии с другими государствами полуострова, особенно с Неаполем38. Таким образом, эта инструкция оказалась сверхсекретной лишь для сотрудников сардинской миссии. Этот факт, так же как содержание инструкции с ее отчаянной поста- новкой вопроса "быть или не быть", со стремлением добиться поддержки Петербургом курса Сардинии, направленного на разрешение итальянского вопроса, поспешность, с которой Ольдоини был вынужден вернуться в Петербург, чтобы ознакомить с ней Горчакова, - все это свидетельст- вовало о том, что Кавур отдавал себе отчет в приближении решающего часа, ибо переговоры с Парижем открывали вполне реальную пер- спективу совместной с Францией войны с Австрией. В такой ситуации отношения с Россией обретали все более важное значение: одному из своих доверенных друзей, Массари, Кавур осенью 1858 г. сказал, что Наполеона III от начала войны с Австрией удерживает необходимость предварительно обеспечить координацию его действий с Россией39. Естественно, что Кавур понимал, какую лепту в достижение договорен- ности Франции с Россией могло внести улучшение отношений с Россией Сардинии. Он обнаружил последовательность в продвижении в направ- лении сближения с ней и твердость в устранении препятствий на этом пути. Показательной в этом плане стала позиция Кавура в связи с просьбой российского правительства о предоставлении ему возможности создать в каком-либо пункте на побережье Средиземного моря морскую станцию или укрытие для кораблей. Первоначально эта просьба была изложена Стакельбергом устно в беседе с Кавуром и Ла Мармора летом 1857 г. Последний указал на старое здание тюрьмы в порту Виллафранка, вблизи Ниццы, которое могло быть использовано в качестве склада для угля и продуктов. Кавур через Вилламарину убедился, что в Париже против этого не возражают40. 37 Зато Ольдоини удалось удовлетворить желание Кавура знать, сохранил ли Орлов прежние чувства к Австрии. Когда на балу он напомнил последнему, что они с Кавуром на Парижском конгрессе ’’сошлись между прочим на одинаковой позиции по отношению к Австрии", Орлов сказал по-итальянски: "Тише, австрийцы присутствуют на балу". Позднее в театре он сказал Ольдоини, что хочет передать через него свою фотографию "своему другу графу Кавуру" (Ibid). 38 AST. Legazioni. Russia. Busta 13. 39 Massari G. Diario dalle cento voci 1858-1860. Rocca San Casciano, 1959. P. 36. 40 Cavour C. Nuove lettere inedite del Conte Camillo di Cavour. Torino; Roma, 1895. P. 578. 121
Позднее 15(3) октября 1857 г. Стакельберг направил Кавуру письмо с официальным запросом об использовании порта Виллафранка. Разумеется, положительный ответ последовал незамедлительно. Точно так же, как не возникло никаких препятствий, когда в августе 1858 г. Стакельберг извес- тил Кавура о предстоящем прибытии в порт кораблей российского флота и просил предупредить об этом местные власти, что и было сделано41. В сентябре неожиданно для Турина и Петербурга, когда факт достиг- нутого соглашения стал общеизвестен, последовала резкая реакция ан- глийских газет, обвинявших, в частности сардинское правительство в том, что оно ’’уступило России один из своих лучших портов в ущерб собствен- ным интересам и интересам Великобритании"42. В Турине были даны разъяснения на этот счет на страницах прави- тельственного органа "Gazette Pi£montaise. Giomale ufficiale del Regno". Воспроизведя их в письмах сардинским представителям в Париже и Лон- доне, Кавур подчеркивал, что об уступке этого порта России речи не шло, договоренность касалась лишь предоставления ей права безвозмездно и временно (хотя и безо всяких письменно оформленных обязательств в отношении точного срока) использовать давно простаивавшее здание старой тюрьмы в качестве склада для топлива и провианта. "Подобная уступка, - писал Кавур, - была сделана несколько лет назад прави- тельству Соединенных Штатов Северной Америки в заливе у Специи. Она сохраняет силу до сих пор и никакого неудовольствия, насколько мне известно, не выражалось по этому поводу ни в одной из иностранных газет. Мы готовы, если англичане пожелают, пойти им на такую же точно уступку в порту Кальяри"43. Отдавая себя ясно отчет, что сделанная России уступка не имела ника- кой подлинной ценности, Кавур понимал, что бурная реакция английской прессы была инспирирована. "Недоброжелатели и сторонники союза с Австрией, - писал он посланнику в Лондоне Корти 18 сентября 1858 г., - единственно, кто мог быть заинтересован ее (эту уступку. - ОС.) пред- ставлять как акт, направленный против добрых отношений, которые мы стремимся развивать с Англией"44. Суждения на этот счет российского посланника в Лондоне вносили важные уточнения в этот вопрос. Истинные мотивы, столь неадекватной по сравнению с произошедшим событием, реакции английской прессы Бруннов усматривал в борьбе пар- тий за власть. За поднятым печатным органом вигов шумом, за их "ком- ментариями, полусмешными, полувраждебными", скрывалось, полагал он, стремление дискредитировать нынешнее правительство, упрекая его за инерцию и беспечность, что позволило России усилить активность на Средиземном море45. Кавур умело использовал создавшуюся ситуацию. В упоминавшемся 41 AST. Materie politiche. Lettere Ministri esteri. Russia. Busta 3; Busta 24; ASD. La legazione Sarda a Pietroburgo. Busta 28. 42 ASD. La legazione sarda a Parigi. Busta 37. 43 Ibid. La legazione sarda in Londra. 1858. Cartella 85. 44 Ibid. 45 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1858. Д. 97. Л. 133. 122
письме к Корти от 18 сентября он высказал предположение об уместности повторить на страницах английской прессы содержавшиеся в ’’Gazette Piemontaise" разъяснения в связи с имевшим место инцидентом, что вскоре сардинский премьер и сделал сам. В лондонской "Economist” появилась его статья, затем перепечатанная в "L’Opinione". Он воспроизвел все прежние соображения. Выразив в заключение сомнение относительно влияния воз- можности пользоваться портом в Виллафранка на военные планы России на Средиземном море, Кавур подчеркнул, напротив, значение этой акции в будущем для европейской политики в качестве "залога дружеских чувств, начинающих обнаруживаться между пьемонтским правительством и его бывшим однажды противником". Одновременно он не скрыл, что рассчитывает в неизбежном конфликте с Австрией по крайней мере на нейтралитет России. Он также мотивировал принятое относительно порта решение заинтересованностью Сардинии в развитии торговли с Россией, о чем было издавна хорошо известно46. Представляется не лишенным основания выдвинутый итальянским историком Тамборра тезис о том, что эта акция в планах Кавура была призвана как бы переместить центр тяжести политических интересов России в западном Средиземноморье и на итальянском полуострове с Неаполя на Турин, если учитывать традиционные связи Петербурга с бурбонским двором47. Отрицательная реакция английского правительства по поводу акции Турина улеглась после разъяснений Кавура, переданных через Корти. Кавур воспользовался также этим случаем, чтобы выразить недовольство проавстрийской настроенностью Лондона и заявить, "что будет всегда с врагами, а не с друзьями Австрии"48. Обсуждая вопрос о Виллафранка с одним из друзей, лорд Пальмерсон шутя заметил: "На самом деле я не поверил бы, что граф Кавур сделался русским". Осведомленный об этой остроте Кавур не смолчал и просил передавшего эти слова друга: "Скажи лорду Пальмерстону, что я достаточно либерал, чтобы не принимать меня за русского, но я им являюсь слишком, чтобы слыть австрийцем"49. Отве- чая на слова британского премьера, Кавур, таким образом, четко рас- ставил акценты в своих приоритетах. 16 ноября первый российский корабль вошел в порт Виллафранка, а через два дня состоялась его формальная передача капитану Таубе50. Достигнутая договоренность наконец была реализована. 3 декабря в Турин прибыл великий князь Константин, который через два дня отплыл из Генуи в Виллафранка. Все это привело к тому, что улегшийся было шум в конце года вспых- нул с новой силой. Пальмерстон утверждал, что Сардиния сделалась инст- рументом политики России. Появление российского военного флота в Средиземном море, предоставленные российскому торговому флоту приви- 46 Cavour С. Lettere edite ed inedite. Vol. 2. P. 436, 439. 47 Tamborra A. Cavour e i Balkani. Torino, 1958. P. 61. 48 Massari G. Il conte di Cavour. Ricordi biografici. Torino, 1873. P. 255; ASD. La legazione sarda in Londra. 1858. Cartella 85. 49 Massari G. 11 conte di Cavour. P. 256. 50 Masse W.E. The Rise and Fall of the Crimea System 1855-1871. L., 1963. P. 116. 123
легии, наконец, присутствие в Турине великого князя Константина - все эти вместе взятые обстоятельства, писал Бруннов 11 декабря (29 ноября) 1858 г., придали страсти речам лорда Пальмерстона, решившего развить эту тему на очередном открытии сессии парламента, "чтобы выявить очевидную легкость, с которой нынешний кабинет позволил России восстановить влияние, сократить каковое последняя война тщетно пыталась"51. Причем Пальмерстону удалось привлечь на свою сторону лорда Кларендона, стоявшего прежде на умеренных позициях. Александр II был явно удовлетворен тем, что удалось насолить Анг- лии. По прочтении донесения он написал: "Все это очень справедливо, и мы можем себя с этим поздравить"52. Породивший так много обсуждений факт передачи России порта Виллафранка, хотя будучи на деле всего лишь незначительным эпизодом, тем не менее, несомненно, служил подтверждением улучшения отношений между двумя странами. И не без основания был интерпретирован Кавуром, информированным о переговорах Франции с Россией о союзе, как вклад Турина в подготовку такого союза. "Следуя советам, которых Ваше Величество меня удостоило в канун конгресса, - писал Кавур Наполеону III в октябре, - мы ничего не упустили, чтобы завоевать дружбу этой державы, после того как ее уважение мы обрели на полях сражений. Все наши действия, начиная с вопроса о Болграде и до уступки, сделанной на рейде Виллафранка, были продиктованы этой внушенной Вашим Величеством нам мыслью"53. Получив из Парижа сведения об итогах поездки принца Наполеона в Варшаву, Кавур в конце октября просил Наполеона Ш ходатайствовать в Петербурге о согласии на участие Сардинии в дальнейших переговорах. Основание для положительной реакции на это в Турине видели в свиде- тельствах дружбы, выраженных королю членами императорской семьи, постоянно посещавшими Пьемонт, в речах российских дипломатов Турине и других столицах, наконец, в приеме, оказанном Александром II и вели- ким князем Константином в лагере под Варшавой посланному туда ко- ролем в октябре генералу Алессандро д’Ангронья, привезшему письмо Виктора Эммануила54. К тому же поток этих свидетельств не иссякал. О настрое Петербурга в отношении возможных акций Пьемонта Турин был информирован прибывшим туда 3 декабря 1858 г. великим князем Константином Николаевичем. В беседах с королем и Кавуром он повторил по существу заявления, сделанные царем принцу Наполеону в Варшаве. В письме посланнику в Берлине Де Лонэ Кавур 6 декабря так воспроизводил суть его заверений: "Я горячо желаю успеха Вашему делу; мы используем наше дипломатическое влияние, чтобы Германия сохраняла спокойствие и позволила Вам действовать"55. А при более подробном изложении Каву- ром в беседе с Массари 5 декабря это заявление великого князя звучало следующим образом: "Реформы, которые исходят снизу, являются рево- 51 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1858. Д. 95. Л. 403. 52 Там же. Л.402. 53 Cavour С. Il carteggio Cavour-Nigra dal 1858 al 1861. Vol. 1. P. 174-175. 54 Ibid. 55 Cavour C. Lettere edite ed inedite. Vol. 3. P. XV-XVI. 124
люцией, реформы, которые проводятся сверху, ведут к возрождению. Не может быть более достойного предприятия как то, чтобы обеспечить независимость и свободу своей страны. Князь Горчаков мне сказал, что вы правы, желая вести войну с Австрией, но что вы должны избегать всякой видимости революции: у вас не будет недостатка в справедливом недовольстве Австрией... Если вы начнете войну с Австрией, мы вам дадим зарок (т.е. обещание не поддерживать Австрию. - О.С.). Если вы подождете несколько лет, мы сможем вам помочь". Из бесед с великим князем Кавур вынес убеждение, которым поделился с Массари, что, как только война начнется, Россия не сможет оставаться нейтральной56. Он был не далек от истины, это видно из письма Александра II к Барятинскому от 27(14) декабря 1858 г. Коснувшись вопроса о предпо- лагаемой войне Пьемонта и Франции с Австрией, российский император выражал намерение держаться в стороне, насколько это будет возможно. "В случае же всеобщего конфликта, если остальные германские госу- дарства в него вмешаются, - писал он, - нам, вероятно, трудно будет остаться зрителями. Итак, благоразумие нам предписывает приготавли- ваться к наихудшему и быть готовыми вступить в борьбу, если наши интересы нас к этому вынудят, но, разумеется, не для того чтобы под- держать Австрию, как в 1849 году". А в другом письме тому же адресату от 1 февраля (18 января) 1859 г., подтвердив намерение оставаться, насколько это будет возможно, зрителями и не идти на помощь Австрии, он говорил о необходимости "непременно принять меры предосторож- ности, которые, к сожалению, должны будут вовлечь нас в новые рас- ходы, а Вы знаете, что наши финансы, увы, далеки от того, чтобы быть в удовлетворительном состоянии. Вот почему строгая экономия нам необ- ходима более чем когда-либо"57. Между тем, придав глубоко секретный характер происходившим пере- говорам, Париж и Турин вовсе не делали большой тайны из назревавшей войны с Австрией, не говоря уже о чисто военных приготовлениях, кото- рые было невозможно скрыть. В условиях, когда в конце 1858 г. отношения между великими держа- вами стали натянутыми, весьма двусмысленное обращение Наполеона III (на приеме в Тюильри 1 января 1858 г.) к австрийскому послу Иосифу Александру фон Гюбнеру со словами сожаления по поводу того, что отношения Наполеона с Австрией "не таковы, какими бы он желал их видеть (non tels qu’il les aurait desires), но это не меняет его личных чувств к особе австрийского императора"58, поразило всех присутствующих и по телеграфу быстро разнеслось по миру. Оно, естественно, было интерпре- тировано как преддверие войны Франции с Австрией. По мнению Горча- кова, речь Наполеона III "перенесла эмоции общественного мнения в сферу официальной политики"59. Беспокойство в европейских столицах еще более усилилось в связи с 56 Massari G. Diario delle cento voci 1858-1860. Rocca San Caceiano, 1959. P. 81. 57 The Politics of Autocracy: Letters of Alexander II to Prince A J. Bariatinskii. P. 126, 127. 58 Заблоцкий-Десятовский А.П. Указ. соч. T. 3. С. 81. 59 АВПРИ. Ф. Отчет МИД. 1859. Л. 8. 125
поездкой в январе 1859 г. в Турин принца Наполеона. Опубликованное 8 ноября в "Moniteur” извещение о предстоящем браке принца с дочерью сардинского короля, долженствующее разъяснить причину его поездки, не внесло успокоения. Тем более что 10 января в Турине воспользовались торжественным открытием сессии парламента, чтобы еще раз "просве- тить Европу относительно действительного положения вещей" на полу- острове. Этой цели служила речь короля, призванная, как полагал Кавур, "донести до слуха всех европейских правительств эхо протестов, подни- мавшихся от Тичино до Адриатики"60. Текст этой речи, подготовленной Кавуром, по решению совета минист- ров Пьемонта, был согласован с Наполеоном III, так как совет счел, что она, особенно в своей заключительной части, слишком рискованна. В свою очередь, Наполеон нашел заключительную часть "слишком силь- ной" и внес в нее собственноручно изменения, которые сделали новый вариант, по мнению Кавура, "во сто крат сильнее", чем предыдущий. Ес- ли в первом варианте речь шла о решении "выполнить великую миссию, доверенную нам божественным провидением", то теперь в нем говори- лось, о невозможности "остаться равнодушными к горестному воплю, который доносится до нас из многих мест Италии"61. Но, поскольку это были поправки самого Наполеона, министры больше не возражали. Эта речь не могла оставить никаких сомнений ни в правительственных и общественных кругах европейских стран, ни у населения Апеннинского полуострова, что война за независимость Италии не за горами. Между тем дипломатическая подготовка Парижа к войне шла полным ходом, о чем свидетельствовало успешное развитие его переговоров с Турином и Петербургом. 24 ноября 1859 г. Виктор Эммануил II в Турине, а 26 января Наполеон III в Париже поставили подписи под секретным договором между Францией и Пьемонтом, причем сделали это задним числом, соответственно 12 и 16 декабря 1858 г. Речь в нем шла о наступательно- оборонительном союзе двух держав на случай агрессии со стороны Австрии. Целью союза было освобождение Италии от австрийской оккупации и создание Королевства Верхней Италии с населением примерно 11 млн человек. Кроме того, договором предуматривалось присоединение Савойи и Ниццы к Франции и сохранение верховной власти папы в интересах католической религии. Неизбежность конфликта, в котором Наполеон обязался участвовать с оружием в руках, вынуждала еще раз уточнить, но на сей раз в виде документально оформленных политических обязательств, возможности и границы помощи, которую он мог ожидать от России. Как это часто случалось, он действовал в обход своего министра иностранных дел. Переговоры состоялись во время поездок в Петербург капитана флота барона Камилла Ла Ронсьер ле Нури, якобы с целью изучения организа- ции морского министерства России, ввиду предполагаемого в то время назначения принца Наполеона на пост командующего морскими силами. 60 L’unita d’Italia 1859-1861. Roma, 1959. Vol. 1. P. 53. 61 Cavour С. Il Carteggio Cavour-Nigra dal 1858 al 1861. Vol. 1. P. 268-270, 283. 126
Первая из этих поездок состоялась, вероятно, в конце ноября 1858 г. Ронсьер привез письмо Наполеона III Александру II и письмо принца Наполеона Горчакову, в которых речь шла о заключении союза двух держав62. Переговоры происходили в обстановке глубокой секретности, помимо посольства (к тому же в отсутствие французского посла) и продолжались с октября 1858 г. до апреля 1859 г. У Ронсьера был свой шифр, он получил инструкции лично от Наполеона III в Тюильри. В Петербурге он вел переговоры непосредственно с Александром II и Горчаковым, и по сущест- ву они приняли характер обмена письмами Александра II с Наполеоном III и Горчакова с принцем Наполеоном при посредничестве Ронсьера, заодно осуществлявшего и функции высокопоставленного курьера при двух императорах. В курсе переговоров был Киселев, что тщательно скрыва- лось от Наполеона III. И лишь на заключительном этапе он, как и Валевский, был официально привлечен к ним. О происходивших переговорах Кавур был информирован Наполео- ном III в середине декабря через молодого сардинского дипломата Костан- тино Нигра, пользовавшегося полным доверием Кавура. Он сообщил, что Александр II настаивал на двухлетней отсрочке для принятия обяза- тельств1*, на пересмотре Парижского договора, на что, мимоходом заме- тил Наполеон III, он никогда не согласится, а также на заверениях, что никакие нововведения не будут осуществлены в Польше. Сведения, та- ким образом, не отличались полнотой, тем не менее, безусловно, важно было само известие о факте переговоров, которое не могло не породить в Турине естественного желания в них участвовать. Оповещая Кавура о своей беседе с Наполеоном III, Нигра советовал начать прямые пере- говоры с Петербургом через Саули63. Такая попытка была предпринята в январе 1859 г. через генерала д’Ангронья. В октябре он прибыл в Варшаву, а затем переехал в Пе- тербург, где ему были оказаны пышный прием и воинские почести. Вскоре, однако, стало ясно, что он хотел бы включиться в переговоры: генерал передал великому князю Константину личное письмо Виктора Эммануила II, в котором он просил отнестись с полным доверием ко всему, что скажет генерал. Как замечал Горчаков в записке царю от 12 января 1859 г. (30 октября 1858 г.), не требовалось большой проницательности, чтобы догадаться, о чем пойдет речь. Такой поворот событий министра раздосадовал: он мог понять пыл короля, но считал в высшей степени компрометирующими конфиденции генерала, ведь на них потребовались бы ответные заверения с российской стороны, и это в то время, на той стадии, когда, по его убеждению, важно было не допустить прежде- 62 В записке Горчакова Александру II о секретных переговорах за 1859 г. временем поездки названо начало декабря 1859 г. (АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 3. Л. 3). Это про- тиворечит тому факту, что ответное письмо самого Горчакова принцу Наполеону датируется 25(13) ноября 1858 г. (Красный архив. 1938. № 3(88). С. 194). Между тем французский автор относил эту поездку к началу января 1859 г. (Charles-Roux F. Alexandre II, Gortchakoff et Napoleon III. P., 1913. P. 245). 1+ В известных нам документах нет подтверждений этому. 63 Cavour С. Il Carteggio Cavour-Nigra dal 1858 al 1861. Vol. 1. P. 244, 245. 127
временного участия третьей стороны в столь важном и деликатном деле. Выход из создавшейся ситуации он видел в том, чтобы тактично, ни в коем случае не обижая генерала, постараться уклониться от его секрет- ных сообщений, что и было сделано64. Но это, естественно, не могло помешать сардинским руководителям изыскивать все новые поводы для выражения знаков внимания. 20 февраля 1859 г. Алексадру II и наслед- нику престола Николаю Александровичу были направлены письма Вик- тора Эммануила II (на них есть и подпись Кавура), извещавшие о награж- дении последнего и передаче через возвращавшегося в Петербург Саули знаков высшего сардинского ордена Св. Аннунциаты65. Наиболее полное, мотивированное представление о позиции Петер- бурга по различным аспектам находившейся в центре переговоров с Пари- жем проблемы позволяют вынести суждения российских дипломатов. Полученные от Горчакова сведения и личные беседы с Наполеоном III побудили Киселева к серьезным размышлениям над итальянским проектом французского императора и позицией, которую в этой связи следует занять России. В конце декабря он пришел к убеждению, что стратеги- ческая цель, преследуемая этим проектом, состояла в том, чтобы "подчинить своему влиянию Италию и уничтожить значение Англии на континенте”, т.е. по существу речь шла о ’’перекройке карты Европы и о перестановке центров вековых преобладаний (deplacer les influences seculaires)”, что могло быть достигнуто только впоследствие продолжи- тельной и всеобщей войны. Все это не должно было волновать Россию, которая могла даже оказать содействие в достижении этой цели, но с существенной оговоркой - не ценой вовлечения в войну, "последствия которой невозможно даже предугадать и которая в настоящее время не в интересах России”66. Между тем для Стакельберга не подлежал сомнению тот факт, что решающую роль в подготовке войны играет Франция. В начале января в депеше к Горчакову он высказывал мнение, что население Ломбардии подстрекал к беспорядкам не только Пьемонт: ’’Самое выдающееся, - писал он, - что сделал Пьемонт, - это нота, переданная конгрессу его представителями, это заявление, что Европа не может оставить Италию в нынешнем положении, не рискуя в один прекрасный день быть потре- воженной набатом возрождающихся национальностей..." И далее: "все правдивые летописцы должны приписать нынешнее возбуждение итальян- цев прежде всего подстрекательству Франции, а затем событиям в Сер- бии, которые здесь восприняли как подготовительный сигнал к битве на Востоке"67. Стакельберг не знал ответа на логически возникающий вопрос, согла- силась ли Франция немедленно помочь Пьемонту или она толкает его начать войну, обещая затем прийти на помощь. Разъяснения об этом, полагал он, следовало запросить в Париже. Но у него не было сомнений, что этот вопрос был решен (в обход Валевского) между Турином и Пари- 64 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 1. Л. 46. 65 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 159. Л. 2, 4. 66 Заблоцкий-Десятовский А.П. Указ. соч. Т. 3. С. 77. 67 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 192. Ч. 1. Л. 8. 128
жем и что без поддержки Франции Пьемонт не начнет войны. При этом он обращал внимание на тот факт, что, ведя переговоры с Парижем, Турин одновременно искал в Петербурге определенный противовес могу- щим зайти слишком далеко замыслам Франции в отношении полуострова. "Он (Пьемонт. - О.С.) рассчитывает на нас, - писал Стакельберг, - чтобы предохранить себя от излишней протекции сильного союзника, способного его задушить в своих дружеских объятиях"68. В заключение посланник делился соображениями, которые должны были определять, по его убеждению, позицию России: "Что касается нас, мы можем, возможно, косвенно благоприятствовать итальянскому освобождению, мы можем желать, чтобы Австрия была наказана и территориально уменьшена, но существование этой империи мне представляется необходимым для равно- весия Европы, к тому же освобождение мадьяр рано или поздно имели бы своим последствием восстание Польши, иначе говоря, страны, от которой мы не отделены никакой естественной границей. Во всяком случае, если мэтр Франции считает необходимым разжечь войну, чтобы оккупировать самый одухотворенный в мире народ, я желаю, чтобы наша Родина была предохранена от последствий, которые подобная война будет иметь для остальной Европы, и я молю Бога, чтобы никакое внешнее препятствие не помешало славным реформам, начатым нашим обожаемым монар- хом"69. Итак, два последствия возможной войны Франции и Сардинии с Ав- стрией обеспокоили Киселева и Стакельберга - это осложнения для осуществления реформ в России и угроза восстания в Польше. Под иным ракурсом рассматривал предполагаемые события в Италии Бруннов, один из ведущих российских дипломатов того времени, отличав- шийся трезвостью суждений, прекрасно владевший искусством стратегии и тактики. В его совершенно секретной депеше Горчакову из Лондона от 11 января 1859 г. (30 декабря 1858 г.) дается четкая, ясная оценка реаль- ного положения России на международной арене, задач ее дипломатии и конкретных возможностей для решения некоторых из них, умело исполь- зовав итальянский кризис. Он исходил из следующих посылок: "...политика 1814—1815 гг. мертва, ничто не может ее оживить. С этой точки зрения, жертвы, которые мы принесли, несправедливость, допущенная в отношении нас, последствия, которые из этого вытекали, должны, по крайней мере, нам предложить в качестве компенсации существенное преимущество - вернуть нам, в буду- щем, свободу действий!"70 Александр II был с ним согласен, как относительно определения судьбы политики 1814-1815 гг. ("И мы не должны о ней сожалеть"), так и возможности на будущее свободы действий ("Вот единственная хорошая сторона последней войны"). Он нашел справедливым еще одно сообра- жение, которое Бруннов считал особенно важным. Посланник напоминал об утвердившейся со времени военного кризиса привычке врагов России 68 Там же. Л. 9. 69 Там же. Л. 10. 70 АВПРИ. Секретный архив. Д. 2. Л. 12. 5. Серова О.В. 129
ставить ее "в положение общего врага (подчеркнуто в тексте. - О.С.), против которого следовало принимать гарантии безопасности"71. Иными словами, речь шла о том, чтобы покончить с таким положением, зафикси- рованным парижским соглашением от 15 апреля 1856 г. При этом он призывал обратиться к опыту Франции, к ее образу действий (тем более заслуживающему внимания, что его определил такой выдающийся дипломат, как Шарль Морис Талейран). Оказавшись в подобном положе- нии общего врага в 1815 г., во время бельгийских событий 1830 г. (тогда в ходе революции Бельгия отделилась от Голландии, а Париж и Лондон взяли под свою защиту ее независимость), Франция сумела отвлечь Англию от трех континентальных держав, т.е. России, Австрии и Прус- сии. Для достижения такого результата, полагал Бруннов, был важен не только сам случай, но потребовалось искусство им воспользоваться вовремя, не упустить его. Бруннов так определял причины, по которым кризис в Италии подходил для достижения этой цели: "Прежде всего, он отвлекает от событий последней войны. Он переносит на Запад взоры Европы, слишком долго сосредоточенные на Востоке с недоверием и ненавистью к России. Он приведет к столкновению Австрии с Францией. Он серьезно затруднит отношения Англии с одной и другой. Одним словом, он будет иметь своим результатом нарушение сговора против нас, начало которому положил договор, заключенный в Вене 2 декабря, а сохранению которого в усло- виях восстановленного мира призвано было содействовать парижское соглашение от 16 апреля"72. Со своей стороны российский министр, оглядываясь на события пред- шествовавшего года, в отчете царю за 1858 г. констатировал: «...в мо- мент, когда я оканчиваю эту работу, итальянские дела составляют пред- мет самого серьезного беспокойства правительств. "Итальянский вопрос", долгое время подавленный, но не заглушенный, принимает пропорции европейского вопроса, в котором сошлись друг против друга как сопер- ничающие интересы, так и страсти»73. Исходя из такого положения вещей, Горчаков формулировал позицию российского правительства в преддверии надвигавшегося конфликта сле- дующим образом: "Мы не желаем войны, размеры и последствия которой непредсказуемы. Если ее можно будет предотвратить путем переговоров, мы не откажем в нашей помощи. Если она станет неизбежной, мы прило- жим все усилия, чтобы ее ограничить как можно более узкими рамками и особенно помешать, чтобы пожар, вспыхнувший в Ломбардии, распростра- нился на Восток и Европу путем пробуждения национального вопроса"74. Горчаков, как видно из его совершенно секретного частного письма Киселеву от 1 января 1859 г. (20 декабря 1858 г.), отдавал себе отчет в том, чем были продиктованы планы Наполеона III относительно Италии. "В последнее время, - писал он, - французский император обнаружил тен- 71 Там же. 72 Вероятно, описка. Соглашение было подписано 15 апреля //Там же. Л. 14. 73 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1858. Д. 57. Л. 237. 74 Там же. Л. 202. 130
денцию к расширению основ своей власти путем придания нового блеска его оружию, может быть, даже путем территориального расширения, и он считает подходящим для этого предлогом или, по крайней мере, благовид- ным мотивом положение в Италии, а точнее, натянутость отношений между Австрией и Пьемонтом"75. Напоминая послу, что Александр II останется верным выполнению принятых в этой связи на себя обязательств, министр подчеркивал, что у Наполеона не должно возникнуть никаких сомнений на этот счет, а "все, что будет способствовать тому, чтобы поколебать его доверие в этом отношении, нанесет вред фундаментальным основам политики, которой мы следуем"76. Поддержка этого доверия, естественно, возлагалась на Киселева. Одновременно Горчаков стремился расстроить планы Наполеона. После изложенной выше преамбулы он призвал посла употребить всю опытность и осторожность, которые его характеризуют, дабы "поста- раться зародить в высшей степени расчетливом и практическом уме импе- ратора Наполеона сомнения относительно уместности решения, которое, кажется, его занимает". Его следовало убедить, что момент для этого выбран не подходящий, что его расчеты на нейтралитет и даже на моральную помощь Англии в случае надобности представляются необос- нованными. Горчаков полагал, что французское правительство не отдает себе ясно отчета в том, каковы позиции государств Германской конферен- ции, особенно Пруссии, и высказывал сомнение по поводу того, что обращения Александра II к принцу-регенту "будет достаточно, чтобы парализовать недобрую волю Германии"77. Резюмируя, Горчаков писал: "...Вы постараетесь поговорить с француз- ским императором о ненадежной политической позиции Англии, о внуша- ющей мало доверия позиции Германии в случае войны78. 75 Там же. Д. 121. Л. 397. 76 Там же. Л. 398. 77 Там же. 78 Весьма кстати оказался для Горчакова сделанный ему министром иностранных дел Пруссии Александром Шлейницем через прусского посланника Карла Вертера 30 декабря 1858 г. (11 января 1859 г.) запрос о том, верно ли, что Россия заключила с Францией договор, направленный против Германии, а также о том, какова будет позиция России, если в ходе войны Пьемонта и Франции с Австрией Германия не сможет остаться нейтральной. На первый вопрос Горчаков, не колеблясь, ответил, что никогда, ни при каких обстоятельствах не может идти речи о коалиции России и Франции против Германии. На второй, поскольку речь шла о гипотезе, он смог лишь повторить, что у императора нет никаких враждебных германским интересам помыслов. Если же Германия сочтет себя обязанной принять участие в борьбе, которая происходит не на германской территории и не из-за германских проблем, в таком случае она будет отстаивать не германские интересы, а политические комбинации, тенденции и значение которых должно будет оценено Петербургом, и тогда он сохранит за собой свободу суждения и действия и переоценит свои отношения с различными европейскими державами. Посылая Киселеву свой отчет Александру II об этой беседе, Горчаков просил его, считая инцидент чрезвычайно серьезным, испросить специальную аудиенцию у Наполеона III и показать ему этот отчет, но ни в коем случае не разрешать снять с него копию и просить держать все в полном секрете (АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 5. Л. 39-40). Киселев говорил об этом с Наполеоном III на балу 25(13) января 1859 г., а дал прочитать отчет Горчакова во время аудиенции на следующий день. (Там же. Л. 41). 5* 131
Вы с ним не будете говорить ни от имени императора, ни даже от имени правительства, но лишь излагая некоторые личные сомнения, кото- рые Вам внушены общим положением в Европе и в качестве продолжения бесед, которых император Вас удостоил чести в Компьене...2* Одним словом, наш Августейший монарх хотел бы избежать разрыва и войны, но в то же время, чтобы убеждение в их неуместности возникло со стороны самого императора Наполеона. Этот монарх почти не имеет привычки позволять страстям увлечь себя. До сих пор он обнаруживал себя ловким в расчетах”79. Киселев не должен был также никоим образом обнаружить свою осведомленность о содержании секретных переговоров двух императоров, а, напротив, создать впечатление, что все излагаемое им Наполеону III - итог его личных наблюдений. Задачу Киселева серьезно облегчал тот факт, что слишком занятый проблемами войны и союза с Россией Луи Наполеон неизменно затрагивал при встречах самые разные их аспекты. Среди них явно проглядывало стремление попытаться вовлечь Россию в войну, о чем красноречиво сви- детельствует заявление во время беседы с Киселевым 26 января 1859 г.: ’’Прежде всего, - заметил император, - не следует упускать случай, ко- торый, возможно, долго не представится, именно своевременность вели- ких решений составляет сущность любой хорошей политики... Я полагаю, что наше совместное выступление было бы всепобеждающим”. Киселев на это сказал, что поставленная Наполеоном III цель - освободиться от сложившейся в результате Крымской войны ситуации, - конечно, составляет главное желание России, но при нынешнем положении внутри страны он не может предположить, что российское правительство сочтет своевременным участие в войне. Он обещал императору сообщить о содержании их беседы в Петербург, направив частное и конфиденциаль- ное послание Горчакову. Император ответил Киселеву, что "это было в самом деле предложение совершенно частное и конфиденциальное”, и просил сообщить о нем министру80. Иными словами, он признал, что речь шла лишь о зондаже почвы в Петербурге. Что касалось "собственных глубоких убеждений” Киселева, которыми он, разумеется, не собирался делиться с Наполеоном, но "решился представить на рассмотрение” Горчакова, они сводились к следующему. В связи с опасением возникновения союза Берлина, Вены и Лондона и отдавая отчет о полном совпадении интересов России и Франции, он считал: "Если оборонительный договор был абсолютно необходим, чтобы нас гарантировать от резкого поворота со стороны Франции, следует без колебаний принять это условие, так как небольшая война совместно с Францией всегда предпочтительнее всеобщей лиги, из которой исклю- ченной оказывается только Россия”81. Решительный сторонник подписания договора с Францией Киселев тем 2* В конце ноября Киселев провел пять дней в Компьене в качестве личного гостя Наполеона III. 79 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1858. Д. 121. Л. 401-402. 80 АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 6. Л. 93-94. 81 Там же. Д. 13. Л. 20. 132
не менее глубоко сомневался относительно равноценности взаимных обязательств России и Франции. Этими сомнениями он поделился с Горчаковым в совершенно секретном частном письме от 13(1) февраля. Напомнив, как Наполеон сказал ему однажды, что "политика в конечном счете всего лишь сделка (подчеркнуто в тексте. - О.С.). Я вам предлагаю одно или другое, вы мне за это даете то или иное. Договариваются, и с тех пор действуют в согласии, не будучи больше должны опасаться непредвиденных просчетов", посол призывал тщательно взвесить предло- жения и эквивалент, на который можно было претендовать, не требуя от союзника слишком много, дабы не побудить его захотеть уравнять сделку. Он находил предлагаемый Петербургом благожелательный нейтралитет не эквивалентным выдвигаемому ею в обмен пожеланию об отмене унизительных в отношении России статей Парижского договора. Поскольку было очевидно, что "европейский договор не аннулируется в результате простых переговоров", ему представлялось неубедительным обещание Наполеона, даже если бы он его и дал (в чем, впрочем, посол весьма сомневался), добиться перевеса на таких переговорах вследствие победоносной войны против Австрии. При всем желании император не смог бы этого сделать без всеобщей войны, в которую вопреки желанию России ее бы вовлекли, что было бы несвоевременно с точки зрения ее насущных интересов в данный момент82. Киселев так разъяснил свою позицию: "Я знаю о всем значении, придаваемом Вами пересмотру Парижского договора, я это одобряю от всего сердца, я этому искренне сочувствую; я - русский, как Вы, мой князь, я изо всех сил желаю того конечного результата, которого желаете Вы, но, наблюдая близко повороты личной политики императора Наполеона, я опасаюсь, как бы подобное обязательство не завлекло нас дальше, чем нам того хотелось бы"83. Горчаков расходился с Киселевым в оценке благожелательного нейтра- литета России, полагая, что он обеспечивал Франции немалые приобрете- ния и был эквивалентен обязательствам Наполеона III. "А Ницца и Савойа, а политическое влияние? А территориальное расширение Сарди- нии? Ничего из этого, - замечал он, - нельзя сделать без нашего согласия, в обмен же император Наполеон обязывается лишь на добрую услугу и на усилия для устранения унизительных статей". Александра II не пугала даже возможность всеобщей войны: "Я конечно не хочу войны; но, если война произойдет, я не отступлю, и я верю, что Наполеон выполнит то, что обещал, то есть отмену Парижского договора, который является для меня постоянным кошмаром"84. Не останавливаясь подробно на том, как вырабатывались конкретные положения будущего соглашения между Францией и Россией, подчеркнем лишь внесенные (в самом начале переговоров) российской стороной изменения, которые существенно меняли его смысл. Российское правительство отказалось от положения относительно 82 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 2. Л. 72-73. 83 Там же. Л. 73. 84 Там же. Л. 72, 73. 133
объявления им войны Австрии в обмен не обещание императора Напо- леона оказать России свою поддержку в том, чтобы при заключении мира ей была уступлена Галиция. Оно также было против разрыва дипломати- ческих отношений с Австрией через несколько недель после начала войны Франции с Австрией, как предлагал Париж. Мотивировалось это несоот- ветствием интересам, которые преследовал Наполеон III: столь враждеб- ная Австрии демонстрация, по мнению Петербурга, неизбежно должна была побудить Германию за нее вступиться, а это значило, что Россия с Францией имели бы дело со всем Германским союзом и конфликт тем самым утратил бы австро-итальянский характер85. Положение французского проекта о том, что, "если обстоятельства будут этому благоприятствовать, она (Россия. - О.С.) не будет возражать против образования независимого Венгерского государства", в Петербурге предпочли опустить, сославшись на то, что российский император уже заявил, что не окажет никакой помощи Австрии. Но при этом делалась оговорка, что если бы поражение в Италии привело к изменению совре- менного положения в Венгрии, Россия не стала бы оспаривать совершив- шихся фактов86. Зная, каковы планы Наполеона Ш по расчленению Авст- рии, что вполне отвечало стремлению Александра II ее ослабить, послед- ний, однако, не был склонен поддержать в этом французского императора из опасений создать прецедент для Польши. Причины, диктовавшие отказ от упомянутых выше положений, Горча- ков мотивировал так: "Запрашиваемая от нас помощь неизбежно ввергла бы нас в европейский пожар, который революция и общее пробуждение народностей сделали бы вдвойне опасным и который поглотил бы средства, необходимые для проведения наших внутренних реформ, нанеся ущерб стране". Одновременно он подчеркивал невозможность для России полностью уклониться от предложенного ей союза, так как "отказаться от него значило бы снова толкнуть императора Наполеона в объятия Анг- лии. Прошлое достаточно нам доказало, какие могут быть из этого по- следствия". Альтернативное решение для него заключалось в том, чтобы продолжить и укрепить дружественное согласие с Францией, оказывая ей "любое зависящее от России содействие ее интересам на Западе"87. Именно такой характер и был придан в ходе последующих переговоров секретному договору Франции с Россией, подписанному в Париже Валевс- ким и Киселевым 3 марта (18 февраля) 1859 г., который затем санкциони- ровался двумя императорами при посредстве взаимных ратификаций. Обмен ратификациями должен был произойти в Париже "через месяц или скорее, буде это окажется возможным"88. В преамбуле подчеркивалось, что появление этого секретного докумен- та соответствовало достигнутой в Штутгарте договоренности двух импе- раторов "не принимать участия в решении ни одного крупного европей- ского вопроса, не посоветовавшись предварительно между собой". Теперь 85 Там же. Д. 1. Л. 15-16. 86 Там же. Л. 18. 87 Там же. Д. 3. Л. 7, 8. 88 Там же.Д. 2. Л. 92. 134
Наполеон III уведомил Александра II "об осложнениях, которые он предвидит в Италии", и разъяснил, "что традиционная политика Франции, ее интересы и симпатии смогут принудить ее поддержать Сардинию". Александр II признал, "что Россия со своей стороны не может остаться равнодушной перед лицом подобного развития событий"89. Конкретные договоренности в такой ситуации сводились к следующе- му. В случае объявления Францией и Сардинией войны Австрии Россия займет позицию благожелательного нейтралитета; кроме того, она не будет противиться расширению Савойского дома в Италии при условии соблюдения прав монархов, которые не примут участия в войне. Оба императора должны были объяснить союзникам, ситуацию, возникшию бы в случае войны между Францией и Австрией, и дать им понять, что эта война не может нанести ущерб интересам великих нейтральных держав. Стимулировавшее достижение этого договора стремление Франции к пересмотру договоров 1815 г., а России - Парижского договора 1856 г. вылилось в весьма расплывчатое обещание сторон в будущем прийти к согласию относительно "изменения существующих договоров, которого надлежит совместно добиваться в интересах обоих государств при заключении мира"90. Что касалось интересов России, то достигнутый результат выглядел, конечно, весьма скромным. Добиваться же тогда большего значило неиз- бежно подвергнуть страну угрозе вовлечения во всеобщую войну, а это было несвоевременным, особенно учитывая необходимость решения слож- ных внутриполитических задач. К тому же нельзя забывать, что договор документально закреплял достигнутое между Парижем и Петербургом сближение и открывал определенную перспективу для решения внешнеполитического вопроса первостепенной важности для российской дипломатии. Киселев был прав, когда назвал этот договор "полезным первым шагом, предназначенным получить дальнейшее развитие"91. Подчеркнем также, что и с точки зрения французских интересов дого- вор создавал вполне реальную возможность: "разрешение пересмотреть итальянский порядок", которого добился Наполеон III, представляло, как писал видный итальянский историк Франко Вальсекки, "не лишенный значения результат, если вспомнить, что Россия - оплот консервативной Европы - была одним из главных столпов системы 1815 г., включавшей в себя и итальянский порядок". Полностью разделяя это соображение итальянского историка, нельзя, однако, согласиться с его утверждением, что это был "единственный результат, которого добился Наполеон"92. Приводимые им самим в обоснование такого вывода положения, что Франции не удалось получить, несмотря на ее настояния, никакого обяза- тельства от России относительно концентрации ее войск на австрийской границе, равно как и гарантий со стороны России соблюдения нейтра- литета Германией, справедливы лишь отчасти. Действительно, подобные 89 Там же. Д. 1. Л. 38. 90 Там же. Л. 38-39. 91 Там же. Д. 2. Л. 85. 92 Valsecchi F. Italia ed Europa nel 1859. Firenze, 1965. P. 68. 135
обязательства не вошли в текст договора. Но в том и состоит специфика этого документа, что основные его положения сформулированы в нем в самом общем виде, а заключенное в них конкретное содержание соот- ветствовало устным договоренностям двух императоров, его реализация оставалась на совести монархов, о чем свидетельствует письмо Алек- сандра II к Наполеону III от 7 января 1859 г. (26 декабря 1858 г.). “Я бу- ду, - писал российский монарх, - честно оказывать Вам поддержку; но предоставьте мне выбор средств, времени и пределов ее. Несомненно, что ясный и искренний язык - единственно, что подобает государям двух великих наций, и наши взаимные обещания стоят, по моему мнению, больше, чем договор и разные дипломатические фразы”93. Подтверждением, что это были не просто слова, служит то, как форму-* лировались основные внешнеполитические цели России в тот момент: “сохранение мира, если возможно: сохранение в любом случае (подчерк- нуто в тексте. - О.С.) тесной дружбы с Францией”94. Свое участие в достижении первой цели, свое понимание “выполнения долга настоящей и честной дружбы” в Петербурге видели в том, чтобы доводить до сведения Наполеона III без всяких комментариев все, что становилось известно относительно намерений Англии и Германии, чтобы ставить его “перед зеркалом, отражающим современное положение так, как оно есть”, расширить данные, на которых он сможет строить свои расчеты. Одно- временно император должен был знать и сохранять уверенность в том, что российский император, "каково бы ни было его личное мнение отно- сительно своевременности предприятия, выполнит данные им обещания в пределах, которые он указал”95. Поддерживать в Наполеоне III эти убеждения было предписано Киселеву. Договоренность Парижа с Петербургом стала важнейшей вехой на пути подготовки войны Франции и Сардинии с Австрией. Это было серьезное достижение французской дипломатии, придававшей большое значение привлечению России на свою сторону: далеко не случайно пере- говоры с Кавуром о союзе Наполеон III завершил лишь далеко про- двинувшись в достижении союза с Россией. Однако заключение соглашения, как показали последующие события, вовсе не повлекло за собой отказа российской дипломатии от собственных оценок происходившего на Апеннинском полуострове и продиктованных этими оценками усилий, направленных на то, чтобы дальнейшее развитие событий отвечало интересам России. На завершающей стадии переговоров с Наполеоном III, в условиях все более явно назревавшего конфликта, в Петербурге добивались уточнений у него относительно намерения начать войну и даты ее начала. В длившейся почти час беседе с императором 19 января 1859 г. все, что смог услышать на этот счет Киселев, свелось, однако, к замечанию, что “вой- на может произойти лишь тогда, когда серьезные причины сделают ее абсолютно неизбежной", но что при всех условиях нужно к ней быть 93 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 1. Л. 33. 94 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 143. Л. 267. 95 Там же. Л. 271. 136
готовыми. Попытки посла получить разъяснения относительно ’’серьезных причин” успеха не имели. Последующая беседа с Валевским также мало что прояснила. Из всех собранных сведений Киселев мог лишь заключить, что начало войны пока откладывается96. Но Горчаков продолжал настаивать на получении Киселевым у фран- цузских руководителей новых сведений на этот счет. Он мотивировал свою просьбу нежеланием терять драгоценное время, чтобы успеть при- нять меры на случай войны, и одновременно хотел, чтобы за этой просьбой не усматривали стремления избежать выполнения данных обещаний97. С такой же просьбой обратился ближайший помощник Горчакова А.Г. Жомини к барону Ла Ронсьеру ле Нури в письме от 25 января 1859 г., одобренном Александром И. Он напоминал, что для переброски войск требуется немало времени из-за большого расстояния. Оставаясь в неизвестности относительно намерений французского правительства при- ступить к военным действиям, невозможно начинать такое мероприятие; а в то же время опоздание с его осуществлением сделало бы этот демарш напрасным и, возможно, бесполезным98. Одновременно с этими запросами, Петербург добивался уточнений в Париже двух важнейших для его дальнейшей ориентации вопросов. В конце января Горчаков просил Киселева (оговорив время этого демарша моментом, когда станет ясно, что французский император окончательно склоняется к войне) вынудить его "объясниться относительно обсто- ятельств, которые, по-видимому, внушают ему предполагаемую в нем уверенность в моральной поддержке или нейтралитете Англии”. Сказан- ные им Киселеву на этот счет несколько расплывчатых фраз Горчаков находил невозможным принимать всерьез: полагая, что Наполеон III основывался на каких-то иных данных, министр считал, что российское правительство имело право теперь их знать99. Киселеву вменялось в обязанность также выяснить, какие гарантии оно могло дать от имени французского императора и какие заверения со- общить немецким дворам. Горчаков считал, что "основная тема” для усилий, которые предпримет Петербург, чтобы локализовать войну и заставить Пруссию не прибегать к оружию, должна исходить из Парижа, а Петербург к ней добавит все те аргументы, которые подскажет дружба с Францией100. При этом министр, однако, сомневался в возможности получить четкий ответ на первый вопрос; равно как не заблуждался, что запрашиваемые для Германии уверения и гарантии окажутся достаточны- ми для того, чтобы локализовать войну и удержать от участия в ней Пруссию, что неизбежно вовлекло бы в нее Германскую конфедера- цию101. Трудность решения второго вопроса признавал Александр II, понимав- 96 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 2. Л. 54-56. 97 Там же. Л. 41. 98 Там же. Л. 51. 99 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 143. Л. 272-273. 100 Там же. Л. 273. 101 Там же. Л. 273; Там же. 1858. Д. 121. Л. 398-401. 137
ший, что "единственно, что мы можем сказать Пруссии, - это то, что она не должна ничего опасаться с нашей стороны"102 (подчеркнуто Алек- сандром И. - ОС.). Но, разумеется, он понимал, что этого явно недоста- точно, чтобы успокоить страхи, могущие толкнуть Германию вступить в коалицию против Франции. В ожидании ответа от Киселева на поставленный вопрос Горчаков много размышлял над занятой берлинским кабинетом позицией в том виде, как о ней было заявлено, - Пруссия будет сохранять нейтралитет лишь до тех пор, пока война ограничится борьбой между Австрией и Пьемонтом, а в случае вступления в нее Франции она заступится за Австрию. Он считал, что и во втором случае Берлину следовало серьезно подумать, прежде чем позволить увлечь себя на путь, возможно отвечающий воззрениям средневековых рыцарей, но лишающий Пруссию "шанса, наиболее благоприятного для достижения цели своих постоянных усилий - прочно обосновать свое влияние в Германии на основании ослабления своего векового соперника"103. Министр помнил, к чему привело увлечение некогда "рыцарскими идеалами" Россию. Горчаков находил химерическими опасения о возможности возвращения к планам времен Первой империи, ибо речь теперь шла о другой личности, к тому же полностью изменились обстоятельства и слишком еще жива была память об успехах и неудачах Наполеона I, чтобы утратить влияние на современные умы. Горчаков надеялся на получение из Парижа положительных заверений в адрес Германии, но для него оставался открытым вопрос, захотят ли им поверить и удовлетворятся ли только словами, когда речь идет "о достоинстве и существовании"104. После беседы с Наполеоном III 10 февраля Киселев пришел к выводу, что в отношении Англии император явно строил расчеты на глубоком знакомстве с положением в стране. По второй проблеме послу была лишь обещана "тема", которая, как надеялся Киселев, позволит лучше понять как образ мыслей императора, так и значение, которое тот придавал нейтралитету Германии. Киселев полагал, что "тема" должна содержать гарантию, выраженную заявлением о неприкосновенности территории Германии105. Наполеон III не скрывал решимости попытать удачу, но при условии, что сможет найти предлог возложить вину за начало войны на Австрию106. Придав глубоко секретный характер происходившим переговорам, Турин и Париж не смогли удержать в тайне своих военных приготовлений. 102 Там же. 1859. Д. 21.Л. 239. 103 Там же. Д. 23. Л. 231-232. 104 Там же. Л. 233. 105 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 2. Л. 70; Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 15. Л. 193. 106 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 2. Л. 69.
Глава пятая ПОСЛЕДНИЕ ПОПЫТКИ ДИПЛОМАТОВ ПРЕДОТВРАТИТЬ ВОЙНУ Широко распространившиеся слухи о готовившейся войне Франции и Пьемонта с Австрией вызвали беспокойство в европейских столицах. В Лондоне не желали допустить нарушения равновесия в пользу Франции в Италии и в пользу России на Востоке, что, как там полагали, стало бы неизбежно следствием этой войны. Однако, как писал Кавуру 11 декабря 1858 г. из Лондона Д’Адзельо, по мнению тех, у кого он пытался выяс- нить позицию Англии относительно войны с Австрией, Англия ничего не сделает, чтобы помочь последней найти выход из затруднительного поло- жения. От Англии следовало поэтому ждать лишь ’’громких фраз ради доказательства как того, что она отнюдь не равнодушна к прогрессу Италии”, так и того, что она стремится побудить Сардинию не нарушать договоры. "Но чернила, а не порох, - считал посланник, - станут оружием Англии, погрязшей в настоящее время в борьбе с индусами и во внутренних делах’’1. На редкость созвучные не только по существу, но даже по форме утверждения содержатся в донесениях Бруннова. Полагая, что Лондон предпримет усилия, направленные на мирное урегулирование итальян- ского вопроса, он писал: «Когда ситуация осложняется, слово ’’конферен- ция” всегда возникает в воображении, чтобы ее разрешить. На Париж- ском конгрессе у Кларендона уже была эта идея. Возможно, что англий- ский кабинет к ней вернется, чтобы наполовину удовлетворить Францию, усыпить Сардинию, отвлечь Италию и прийти на помощь трудностям Австрии. Когда Англия не говорит "пушка”, она произносит "протокол”. Это старый метод»2. В зависимости от дальнейшего развития событий позиция Англии ему представлялась следующим образом: приложат все силы, чтобы помешать войне; если она все-таки начнется, попытаются ее ограничить полуостро- вом. С этой целью Англия будет держаться в стороне до тех пор, пока Россия материально не включится в конфликт. Наконец, если война станет всеобщей, британское правительство постарается отстоять свои прямые интересы там, где они могут подвергнуться опасности, прежде всего в Турции и на Сицилии. В этом случае она вступит в войну3. Брун- нов специально останавливался на влиянии общественного мнения на 1 Cavour е 1'Inghilterra. Carteggio con V.E. D’Azeglio. Bologna, 1933. Vol. 2. T. 1. P. 243. 2 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 2. Л. 34. 3 Там же. Л. 35. 139
действия правительства. "Здесь, - писал он, - национальное чувство выскажется в пользу дела свободы! Политические соображения умолкнут перед общественным мнением (подчеркнуто в тексте. - О.С.). Вот почему Австрия заблуждается относительно реального положения вещей, если она рассчитывает на английскую поддержку in extremis* (подчеркнуто в тексте. - О.С.). Англия вмешается лишь там, где ее собственные интере- сы окажутся под угрозой. Ее не будет нигде, ни в одном месте"* 4. Следует отдать должное справедливой оценке Брунновым роли об- щественного мнения в формировании политического курса Англии. Дейст- вительно, оно представляло собой важный фактор, с позитивным отноше- нием которого к национально-освободительному движению в Италии правительство не могло не считаться5. В начале 1859 г. в Лондоне решили сделать все возможное, чтобы помешать войне, в связи с чем английская дипломатия проявила большую активность и готовность принять на себя посреднические функции в мир- ном урегулировании назревавшего конфликта, ходатайствуя о поддержке в этом в Петербурге и Берлине. Информация о политической линии Форин оффис по итальянскому вопросу поступила в разной форме в столице различных держав. Пруссию, державу наиболее тесно в это время связанную с Англией, как сообщал в своей сверхсекретной депеше 7 января Малмсбери в Париж Каули, поставили в известность о том, что, если война начнется, Англия намере- на придерживаться "нейтралитета в любом случае и столь долго, насколь- ко это будет возможно"6. Францию, Пьемонт и Австрию предостерега- ли: война не разрешит итальянский вопрос, а в дальнейшем, благодаря усилению австрийского влияния или замены его французским, сделает это еще более трудным; война может способствовать подъему револю- ционных настроений, чего ни одна из сторон не желает; переговоры * При последнем издыхании; в последний момент (жизни) (лат.). 4 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 2. Л. 36. 5 Подробное исследование английским историком Дереком Билсом этого вопроса привело его к следующим выводам: “Если бы война разразилась, общественное мнение твердо высказалось бы за нейтралитет. Газеты различных направлений по разным мотивам пришли к заключению, что в случае конфликта... Англия должна держаться в стороне. Англичане были уверены, что нельзя оправдать никакую другую позицию. Бесспорно, что в целом политика Малмсбери в ее общих чертах пользовалась одобрением большинства граждан, по крайней мере в первые три месяца 1859 г." (Beales D. England and Italy 1859-1860. L., 1961. P. 51). При этом воздействие общественного мнения на позицию правительства носило общий характер и выражалось в том, что, определяя свой курс, оно должно было предусмотреть предполагаемую реакцию населения на развитие кризиса и считаться с ней. Что касается дебатов в парламенте по вопросам внешней политики, то они должны были, полагает Билес, помочь Джеймсу Говарду Малмсбери следовать намеченной им линии, ибо свидетельствовали о существовании чрезвычайно широкого единодушия между двумя партиями (Ibid. Р. 59-60). К аналогичному выводу - о наличии единства позиции в итальянском вопросе в начале 1859 г. среди британских правящих кругов независимо от их партийной принадлежности - пришла и советская исследовательница (Пантюхина Т.В. Позиция британских правящих кругов во время дипломатической подготовки австро- итальянской войны 1859 года // Некоторые проблемы внешней политики Англии XIX-XX вв. Курск, 1986). 6 Correspondence Respecting the Affairs of Italy: January to May 1859. Presented to Both Houses of Parliament. L., 1859. P. 4. 140
явились бы единственным способом улучшения политической ситуации в Италии. Вероятные участницы войны получили различающиеся по содержанию сообщения относительно английской позиции в случае конфликта. Английским послам Каули в Париж и Огэстусу Лофтусу в Вену были по этому поводу направлены депеши соответственно 10 и 12 января. Австрии, которая, как полагали, не рискнет начать даже оборонительную войну без союзников, было разъяснено, что ей не следует рассчитывать на получение помощи и что Англия будет сохранять строгий нейтралитет; в то время как Франции, которую удовлетворил бы английский нейтрали- тет, дали понять о возможном ей противодействии7. Однако, известно, что английский посланник в Турине Хадсон, находив- шийся в столь дружеских отношениях с Кавуром, что Малмсбери считал, что он ’’больше итальянец, чем сами итальянцы", ознакомил сардинского премьера с содержанием некоторых совершенно конфиденциальных де- пеш. Среди них была и упомянутая выше депеша в Вену от 12 апреля, констатировавшая, что Англия останется нейтральной в случае войны8. Естественно предположить, что Кавур в какой-то форме поставил об этом в известность Наполеона III. Ведя дипломатическую подготовку к войне, Кавур стремился возбудить у Англии и Германской конфедерации (в чьей поддержке он был далеко не уверен) опасения по поводу возможного возникновения русско-австрийско- го конфликта в связи с восточным вопросом. "Мы не нуждаемся в помощи России в итальянском деле, - говорил он прусскому посланнику в январе 1859 г., - но если Германия и Англия захотят противостоять нашей борь- бе за то будущее Италии, наступление которого является лишь вопросом времени, мы окажемся вынуждены включить в игру Россию. Это будет очень несложно, ибо, как только на Востоке возникнет пожар, Россия начнет защищать там свои интересы, и коллизия с Австрией станет тогда неизбежной..."9 13 января 1859 г. Малмсбери направил письмо Каули с поручением начать посреднические демарши между Францией, Австрией, а если ока- жется необходимым, то и Сардинией10. Доверив ему эту миссию в Лон- доне, сделали не лучший выбор, даже если исходили из ббльшей важности переговоров с Австрией, чем с Сардинией, ибо, если в Вене Каули счи- тали "другом Австрии", то в Турине в нем видели "злейшего врага" Италии и особенно Сардинии11. В своем посредничестве английское правительство опиралось на прин- цип сохранения в силе договоров 1815 г., но не исключая при этом такого обсуждения итальянской проблемы, которое, не ослабляя духовную власть папы, привело бы к принятию решений, способствовавших бы 7 Ibid. Р. 6, 8. 8 Malmesbury Е. Memoirs of an ex-Minister. Vol. 1-3. Leipzig, 1885. Vol. 3. P. 30; Beales D. Op. cit. P. 47. 9 АРР. B., 1933. Bd. 1. S. 158. 10 Malmsbury E. Op. cit. Vol. 2. P. 16. 11 Hiibner J A. Nove anni di recordi di un ambasciatore austriaco a Parigi sotto il Secondo Impero, 1851-1859. Milano, 1944. P. 644; Mazziotti M. Napoleone III e 1'Italia. Milano, 1929. P. 142. 141
улучшению установленного этими договорами порядка в Центральной Италии. За основу будущей договоренности Франции с Австрией оно предложило принять следующие положения: прекращение французской и австрийской оккупации Папского государства, реформа управления в нем, гарантии достижения согласия между венским и туринским кабинетами, отмена или изменение договоров 1847 г. Австрии с герцогствами в Центральной Италии, в соответствии с которыми Австрия имела право на военное вмешательство в их дела с целью подавления возможных революционных движений12. Российское правительство отказалось поддержать английское в его намерении призвать Францию и Австрию к умеренности. Горчаков в беседе с английским послом Джоном Кремптоном (о ней последний сооб- щал Малмсбери 26 января, а Горчаков писал 15(3) января 1859 г. Кисе- леву) разъяснил, что Россия для завершения внутренних реформ нужда- ется в сохранении мира и выскажется именно в таком смысле, будучи об этом спрошена, но "не возьмет на себя инициативу давать советы". Он подчеркнул, однако, разницу в позиции России в том, что касалось этих двух держав, к интересам которых она не может относиться одинаково, мотивируя это отношением в свою очередь той и другой к России. Он не сказал, чью сторону займет Россия в случае нарушения европейского мира, поскольку по этому главному вопросу в Петербурге, заверил он, решили быть свободными ото всяких обязательств. Кремптон, в свою очередь, сославшись на неинформированность о "шаге, который предпримет Англия в случае разрыва", т.е. начала вой- ны, заявил: "Я не думаю, чтобы мое правительство приняло активное участие в борьбе, вызванной антипатиями и личными пристрастиями, но что оно подумает об этом, если речь пойдет о территориальных пере- делах"13. Отрицательная реакция российского правительства на призыв Лондона была закономерной в свете приближавшихся в те дни к своему заверше- нию переговоров о союзном договоре с Францией. Столь же закономер- ной и последовательной была его позиция по отношению к неаполитанс- кому правительству, которое в конце 1858 г. - начале 1859 г. Горчаков неизменно убеждал в том, что в складывавшейся напряженной обстановке ему следует придерживаться нейтралитета, сохранять полную неза- висимость, не склоняться ни на сторону Австрии, взяв на себя какие-то перед ней обязательства, ни на сторону какого-либо итальянского го- сударства, чтобы не сделаться союзником или противником одной из сторон14. Между тем из Парижа последовало новое напоминание, что война не за горами, которое не могло не отразиться на позиции европейской диплома- тии. На сей раз им послужил выход в свет в Париже 4 февраля 1859 г. брошюры "Император Наполеон III и Италия", написанной с санкции 12 Bianchi N. Storia documentata della diplomazia europea in Italia dall'anno 1814 all'anno 1861. Napoli; Roma, 1872. Vol. 8. P. 37; Correspondence Respecting the Affairs of Italy: January to May 1859. P. 54. 13 Bianchi N. Op cit. Vol. 8. P. 40-41; АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 143. Л. 11. 14 ASN. Minister© degli Esteri. Busta 1700. 142
императора (и это ни для кого не составляло секрета) публицистом виконтом Ла Героньером (Луи Этьентом Артуром Дюбрей-Эльоном)15. Цель провозглашаемого ее автором неизбежным конфликта состояла в том, чтобы "предупредить революцию, дав законное удовлетворение нуждам народов и гарантируя и охраняя их национальные принципы и права". При этом особо подчеркивалось, что итальянская независимость грядет фатально, что война будет вестись в интересах мира. Далее следовало утверждение, что, способствуя развитию революции, импера- тор тем самым борется против нее, ибо, идя навстречу настоятельным требованиям итальянского народа, он мешает тому, чтобы они нашли выход в бурном повстанческом взрыве, в чем, говорилось в брошюре, все более отдает себе отчет европейское общественное мнение, и Австрия должна к нему прислушаться. Специально отмечалось, что Франция не преследует в Италии завоевательных целей и, придерживаясь своей тра- диционной политики, желает видеть ее независимой, свободной от всякого иностранного влияния. Единственное возможное решение итальянского вопроса автор брошюры усматривал в объединении государств Апеннин- ского полуострова, но лишь на основе федерации, препятствием чему служило австрийское господство. Готовая же содействовать такому реше- нию этого вопроса, Франция была якобы заинтересована избежать при этом конфликта с Австрией. В заключении автор взывал к обществен- ному мнению Европы, ожидая от него помощи в том, чтобы заменить договоры 1815 г. чем-то иным, более отвечающим интересам итальянской нации. Как справедливо подчеркивал видный итальянский историк Валь- секки, в этом брошюре, ставшей "манифестом неизбежной войны", речь шла не просто о предлоге для оправдания конфликта, а об отстаивании идеологических предпосылок, на которые Наполеон опирался. Итальян- ская кампания воспринималась им как фаза в цикле (Россия разбита, коалиция против Франции разрушена, оставалось разбить Австрию, осно- вывающую свое преобладание в Европе на договоре 1815 г.), завершение которого составляло конечную цель императора. При этом принцип на- циональностей, служивший предпосылкой и одновременно основой напо- леоновской программы, предполагалось использовать лишь для обес- печения французских интересов: его применение в Италии должно было привести к созданию федерации, а не к единству, означавшему бы по- явление великой нации на границе с Францией, чего она вовсе не же- лала16. При всех оговорках относительно ограниченного его применения в Италии публичное обращение к принципу национальностей вызвало боль- шую обеспокоенность Киселева. В депеше к Горчакову от 22(10) февраля он предлагал в момент завершения переговоров, долженствовавших уточнить на будущее франко-русские отношения, предупредить француз- ское правительство о том, что слишком большая настойчивость, прояв- ленная в вопросе о развитии национальностей, может оказаться чреватой 15 Любопытно, что Киселев находил его очень приверженным идее союза с Россией и глубоко антианглийски настроенным (АВПРИ. Ф. Личный архив П.Д. Киселева. Оп. 585. Д. 20. Л. 84). 16 Valsecchi F. Italia ed Europa nel 1859. Firenze, 1965. P. 35-37. 143
"реальными и серьезными затруднениями для правительств”17. Он говорил об этом с Валевским, но считал недостаточным замечаний лишь со своей стороны. Александр II полностью разделял соображения посла. Чрезвычайно интересна - как в связи с появлением брошюры, так и с поставленным Киселевым вопросом - конфиденциальная депеша Горчакова послу от 6 марта (21 февраля) 1859 г., содержащая трезвую оценку министром целей Наполеона III. При этом Горчаков не просто одобрительно относился к грядущим событиям, но готов был пойти дальше, ратуя за верное истолкование намерений Наполеона III перед Европой. Позиция французского императора в итальянском вопросе представлялась министру, преследующей двойную задачу, - освободить итальянские государства от давления венского кабинета и в то же время от угрозы революции. Продиктованная нынешними и будущими интере- сами Франции, его политика, по мнению Горчакова, одновременно будет иметь благотворные последствия для установления спокойствия в Европе. Министра беспокоило, как бы характер и суть этой политики не оказались извращены заинтересованными сторонами, которые постараются возбу- дить тревогу правительств, нарисовав перед ними призрак, грозящий пробуждением национальностей в Европе, а это могло повлечь за собой рост числа врагов Франции. В свою очередь российское правительство было убеждено, что подобные комбинации не входят в замыслы француз- ского правительства и что оно ни в коем случае не захочет поднять вопросы, которые не отвечают дружеской природе его отношений с Россией18, иными словами, польского вопроса. Горчаков, таким образом, засвидетельствовал, что явно был сторонником войны, а его оценка прин- ципа национальностей, высказанная в данном контексте, вовсе не означала отказ от новых запросов французскому правительству по этому поводу. Между тем твердо заявленное нежелание Петербурга поддержать Лон- дон в его посреднических намерениях не остановило последний. Англий- ское правительство приступило к их реализации, направив 12 февраля ноту сардинскому правительству с просьбой изложить претензии Турина к Вене. Кавур 1 марта составил пространный меморандум и передал через Хадсона в Лондон 3 марта после предварительного одобрения его Наполеоном Ш. Выдвинутые Кавуром австрийскому правительству требования своди- лись к следующему: создание отдельного национального управления в Ломбардо-Венецианском королевстве, прекращение незаконного вмеша- тельства Австрии в дела Центральной Италии, аннулирование особых договоров Австрии с герцогствами и прекращение оккупации ею Ро- маньи19. Таким образом, меморандум от 1 марта ограничивался проблемами лишь Северной и Центральной Италии. Отсутствие в нем даже упоми- нания о Неаполе Бруннов считал серьезным упущением. По его мнению, 17 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 2. Л. 89. 18 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 143. Л. 56-57. 19 Correspondence Respecting the Affairs of Italy: January to May 1859. P. 80-81. 144
на это пошли умышленно: ведь, с сардинской точки зрения, конститу- ционный режим, за который Кавур ратовал во Флоренции, Модене и Парме, применительно к Королевству Обеих Сицилий был бы лишь благоприятен такому решению итальянского вопроса, как о нем гово- рилось в сардинском меморандуме. Размышляя над причинами, посланник приходил к убеждению, что таковыми не могли стать ни опасения спровоцировать формальный отказ неаполитанского правительства, ни опасение оказаться перед открыто выраженным недоверием самой боль- шой части населения полуострова к его роли защитника итальянс- кого дела, ведь не опасается же этого Кавур со стороны Центральной Италии. Он не видел объяснения этому и в стремлении избежать новых раз- ногласий между двумя правительствами (после прежних, едва утихших в связи с инцидентом с Кальяри), поскольку, если расхождения точек зрения имеют место, они не замедлят проявиться на конгрессе и лучше их за- ранее выявить, тем более что Кавур располагает моральной поддержкой Франции и Англии, а еще одним аргументом в пользу его позиции по- служил бы факт разрыва Неаполем отношений с западными державами. Истинную причину допущенного Кавуром в меморандуме пробела Бруннов усматривал не в отношениях Турина с Неаполем. Заметив, "что вовсе не в Италии ищет Кавур союзников, а в Европе; в Италии он взывает к помощи народов; в Европе он ходатайствует о таковой перед правительствами", посланник объяснял его боязнью Кавура поставить в трудное положение Россию при голосовании, ибо она могла оказаться перед альтернативой противоречить самой себе или придерживаться на конгрессе позиции, намеченной московским циркуляром20. Ведь тогда, в августе 1856 г., Россия заявила протест Англии и Франции в связи с оказываемым ими давлением на Неаполь. Она объявила короля Фер- динанда II абсолютным властелином в своем государстве. Теперь же этот протест означал бы, что она должна встать на сторону Австрии, против Франции и Сардинии. Именно этого, полагал Бруннов, Кавур хочет из- бежать, и именно этим Буоль, несомненно, рассчитывает воспользоваться на конгрессе. Таким образом, Кавур не упомянул в меморандуме Неаполь, не желая воскрешать воспоминания о протесте в его защиту. Тем не менее, был уверен Бруннов, Австрия о нем напомнит и постарается извлечь из этого пользу, но просчитается, поскольку цель циркуляра - провозглашение принципа невмешательства. Два года назад о нем на- поминали Франции и Англии, теперь Россия могла напомнить о нем Австрии, ведь цель конгресса состоит в том, чтобы устранить австрийское вмешательство в Италии. "Да, - писал Бруннов, - неаполитанский король является властелином у себя дома; никто не имеет права вмешиваться в его внутренние дела, никто не может принудить его к реформам; но это не исключает советов (подчеркнуто в тексте. - О.С.). Придерживаясь именно такой позиции, Россия сможет действовать заодно с Францией, Англией и Сардинией. Она будет поддерживать на конгрессе советы Франции и Англии, будет протестовать против такого положения вещей, 20 РГИА. Ф. 1044. On. 1. Д. 152. Л. 5-6. 145
которое делает, если можно так выразиться, постоянным вмешательство Австрии в Италии"21. Высказанные Брунновым соображения не были лишены основания, особенно если вспомнить, что из Парижа Кавуру советовали не поднимать до поры до времени неаполитанский вопрос, чтобы не задеть Россию. Безусловно, Кавур учитывал и конкретную ситуацию в Королевстве Обеих Сицилий. В то же время рассуждения Бруннова свидетельствуют (и по этой причине они воспроизведены довольно подробно) о весьма взвешенной и доброжелательной позиции Петербурга в отношении Сардинии. В них по существу намечена тактическая линия, следовать которой позднее будет предписано российским представителям на предполагаемом конгрессе. Со своей стороны Наполеон в ответ на официальный запрос Лондона отнесся положительно, а точнее, сделал вид, что относится так к его посреднической миссии. Тогда ведший с ним переговоры Каули отправился в Вену. Хотя достичь сколько-нибудь позитивного результата ему здесь не удалось, естественно, информированный об этом Малмсбери тем не менее счел возможным продолжать переговоры в Париже, что вскоре, однако, утратило всякий смысл. Взятая Англией на себя инициатива переговоров создала новую ситуацию в Европе. В этом ясно отдавали себе отчет как на Сене, так и на Неве. Успех миссии Каули означал бы мирное разрешение вопроса и привел бы к ослаблению влияния Австрии в Италии, расширению такового Пьемонта и независимости правительств Центральной Италии. В случае же ее провала, как сообщал Валевский в конфиденциальной записке Киселеву, "Англия окажется морально обязанной поддержать дело, которое она защищала"22. "Английское правительство, - писал Горчаков Киселеву 5 марта (21 февраля) 1859 г., обращаясь к другому аспекту этой же проблемы, - под давлением общественного мнения по вопросу, которому не чужды симпатии страны, не смогло бы дальше оказывать поддержку венскому кабинету, и бездействие с его стороны, которое сейчас дает оружие в руки его противников, было бы тогда оправдано. Пруссия, - добавлял министр, - которая сейчас вращается в орбите Англии и которая также высказывается за отмену особых договоров, окажется в аналогичном положении. Это был бы уже выигрыш"23. Высказанное Валевским соображение было (наряду с явной осведом- ленностью, о намерении Англии сохранять нейтралитет в войне) по су- ществу ответом на занимавший Петербург вопрос о том, на чем осно- вывался Париж, когда уверенно заявлял о моральной поддержке или нейт- ралитете Англии. Горчаков, как свидетельствует приведенное выше при- знание им влияния общественного мнения на позицию английского пра- вительства, теперь вполне разделял обоснованность подобного прогноза. Прояснился для Горчакова и характер практических шагов, которые 21 Там же. Л. 6. 22 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 2. Л. 95. 23 Там же. Л. 109. 146
следовало предпринять в отношении Германского союза. В начале фев- раля он попытался заверить Вертера, что война Франции с Австрией на берегах По никоим образом не будет означать войны на Рейне, что Берлину следует подумать о прусских интересах и встать по праву во главе Германии, т.е. принять на себя ту роль, которую у него оспаривает Австрия, одним словом, воспользоваться данным моментом, чтобы удов- летворить это свое желание. Он особо подчеркнул, что в случае войны Наполеон даст гарантию сохранения территориального статус-кво Гер- мании, к которой, возможно, присоединится Россия24. После беседы с Вертером Горчакову стало ясно, что теперь подобные заверения Берлин должен был услышать не через посредника в лице рос- сийского министра, а непосредственно из Парижа. По его мнению, памят- ная записка тюильрийского кабинета, которой через своих представителей он намеревался успокоить Германию, должна была содержать обещание уважать неприкосновенность территории Германии. "Провозглашенное императором французов и поддержанное российским императором такое заявление, - полагал Горчаков, - было бы равноценно гарантии, которую государства, входящие в (Германский. - О.С.) союз, приняли бы, если только они не были ослеплены неизлечимым страхом и страстями. Чтобы придать этому заверению больше силы, мы не видели бы никакого не- удобства, если бы к нему присоединился бы великобританский кабинет"25. Между тем в ответ на запрос о теме для Германии из Парижа был получен документ, составленный в неудовлетворивших Петербург выра- жениях, и к тому же в нем не содержалось заявления о ненарушении целостности германской территории. Более того, к самой России была обращена новая просьба, в дополнение к военной демонстрации на гра- нице с Австрией направить наблюдательный корпус в Познань, дабы навести страх на Пруссию. На это Парижу было заявлено, что подобный демарш может лишь вызвать обеспокоенность прусского правительства, послужив доказатель- ством недоверия, которого оно не заслуживает, что, напротив, занятая им позиция свидетельствует о желании хранить нейтралитет; что следует поощрять оказываемое им умиротворяющее воздействие на государства конфедерации как единственное средство удержать их от возможного вступления в войну26. Обнаружив лояльность в отношении миссии Каули, в Париже, как уже отмечалось, явно рассчитывали на ее провал. "Что касается Франции, - поставил в известность Петербург Валевский, - то она всегда внушала Пьемонту одну и ту же мысль. Она рекомендовала ему величайшую осмотрительность, ибо она ему заявила, что сможет его поддержать только, если он подвергнется нападению со стороны Австрии или если он будет иметь против этой державы повод для войны, достаточно законный, чтобы позволить ее (Франции. - О.С.) вмешательство"27. Итак, в то вре- 24 АРР. Bd. 1. S.U2. 25 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 1. Л. 106. 26 АВПРИ. Ф. Отчет МИД. 1859. Л. 22. 27 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 2. Л. 95. 147
мя как Англия предпринимала свои посреднические демарши, о перспек- тивах которых Валевский рассуждал в этой же записке Киселеву, Париж неизменно ориентировал Пьемонт на военный конфликт. Жалуясь на неопределенность положения, в котором все еще нахо- дится дело, Валевский указывал на его отрицательную сторону: не будучи уверено в том, приведет ли развитие событий к созданию благоприятной для реализации его планов ситуации, французское правительство лишь наполовину готовится к войне. Одновременно он сообщил конкретные данные об уже проведенной подготовке28. Что касалось посреднической миссии Англии, в Петербурге понимали, что ее целью было лишить Францию законного предлога начать войну, к тому же кабинету тори льстила роль арбитра в случае успеха. Было очевидно, что инициатива Лондона затрудняла положение Наполеона III: внешне одобряя этот демарш, он явно рассчитывал на отказ поддержать его со стороны Австрии, отказ, который, будучи оскорбительным для честолюбия английского правительства, вынудит его вернуться к нейт- ралитету более, чем прежде, благоприятному для Франции29. Кроме того, для Петербурга не составляло секрета, что французское правительство продолжало дипломатические маневры, которые должны были неизбежно привести к войне: в условиях, когда Австрия и Сардиния, получив военные займы, с лихорадочной поспешностью вооружались, Наполеон III делал вид, что хочет успокоить туринский двор, а на деле поощрял его формальными обещаниями о помощи30. В сложившейся ситуации Александр II выступил с инициативой созыва конгресса для обсуждения итальянского вопроса в целом. По утверж- дению принца Наполеона, идея была, безусловно, подсказана Петербургу из Парижа. Такой же версии на этот счет придерживается итальянский историк Джорджо Канделоро31. Между тем подобное предположение не находит подтверждения в отчете министерства иностранных дел за 1859 г., в котором Горчаков посчитал своим долгом изложить, каким образом появилась мысль о созыве международного форума, отвечая тем, кто "стремится это исказить". Причем он имел в виду утверждения анг- лийского правительства, что Петербург умышленно подменил своей ак- цией начинание Лондона с целью парализовать его мирные усилия или лишить заслуги урегулирования проблемы, что переговоры лорда Каули шли успешно, когда последовало предложение Петербурга32. Горчаков напоминал о сделанном Александром II предупреждении Парижу о том, что ввиду неуверенности относительно положительных результатов миссии Каули и на случай, если они окажутся недоста- точными, он готов предложить созвать конгресс, если Франция не сочтет возможным принять на себя эту инициативу. Информация о таком наме- рении Александра II была сообщена Наполеону III и Валевскому Кисе- 28 Там же. Л. 96. 29 АВПРИ. Ф. Отчет МИД. 1859. Л. 16. 30 Там же. Л. 17,24. 31 Cavour С. Il carteggio Cavour-Nigra dal 1858 al 1861. Vol. 1-4. Bologna. 1926-1929. Vol. 2. P. 146; Канделоро Д. История современной Италии. М., 1966. Т. 4. С. 333-334. 32 АВПРИ. Ф. Отчет МИД. 1859. Л. 25-26. 148
левым, действовавшим в соответствии с указанием, содержавшимся в письме Горчакова от 5 марта (21 февраля) 1859 г. ”В принятии нашей идеи, - писал ему Горчаков, - мы усматриваем лучший, если не единст- венный способ, или добиться мирного разрешения вопроса, в соответствии с видами императора Наполеона, или изолировать Австрию в такой мере, чтобы вызванная ее упорством война была бы в самом своем зародыше локализована”. Послу предписывалось сделать формальное предложение о созыве конгресса лишь в случае отказа от этого французской стороны и после того, как Наполеон убедится, что миссия Каули ’’потерпела неудачу или достигла не всех своих целей”. При этом, по мнению Петербурга, конгресс должен был состояться, даже если бы Австрия отказалась принять в нем участие33. Совершенно очевидно, что решение о таком шаге в Петербурге было принято с учетом настойчиво выражаемого Наполеоном III намерения начать войну с Австрией во имя реализации своих планов. Этим преследовалась задача несколько отсрочить начало войны и предоставить тем самым Франции необходимое время для подготовки, с этим связы- вались также надежды оправдать войну перед европейским обществен- ным мнением, ибо не подлежало сомнению, что Австрия, предпочитавшая приватные переговоры гласности конгресса, скорее всего, от него уклонится. Предложение о проведении конгресса, исход которого, осо- бенно после провала посреднических усилий Лондона, оказался по существу предопределен, было призвано заставить Австрию спровоци- ровать войну и принять на себя за это вину. Этому последнему обстоя- тельству Наполеон III придавал исключительно важное значение в силу естественного нежелания выступить в качестве агрессора, но главным образом по причине того, что по конституции Германского союза Австрия имела право потребовать от него военной помощи в случае оборо- нительной войны. Французское правительство отказалось взять на себя официально инициативу созыва конгресса. Затем, в марте, после встречи возвра- щавшегося из Вены в Лондон через Париж Каули с Валевским, Киселев был извещен последним, что привезенные английским посланцем предложения были расплывчаты и неудовлетворительны. И хотя задним числом в отчете МИД Горчаков признавал, что ’’конечно, очень вероятно, что французское правительство, заявляя о недостаточности достигнутых Каули результатов”, тем не менее в момент, когда это заявление было сделано послу, оказались выполнены оба условия, которым согласно полученным им указаниям из Петербурга оговаривалось время формаль- ного предложения о созыве конгресса34. И он начал действовать. Киселев и Валевский заранее согласовали тексты как предложения Петербурга, так и ответа Парижа на него, о чем Киселев поставил в известность Горчакова письмом от 17(5) марта 1859 г.35 Вернувшись в Париж 16 марта, Каули на следующий день при встрече 33 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 2. Л. 110-111. 34 АВПРИ. Ф. Отчет МИД. 1859. Л. 25-26. 35 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 139. Л. 244. 149
с Валевским выслушал его сообщение о том, что за два дня до прибытия Каули российское правительство через своего посла поставило Наполео- на III в известность об отказе от своей прежней позиции невмешательства в надвигавшиеся события. Произошло это якобы по причине сложив- шегося в Петербурге убеждения (из-за занятой Германией позиции), что, разразившись в Италии, война может стать всеобщей (до этого в российской столице полагали, что она ограничится лишь Апеннинским полуостровом). Теперь Россия предложила Франции взять на себя инициа- тиву созыва конгресса, ставившего своей целью изыскать средства для решения итальянского вопроса и предотвращения войны. Валевский информировал Каули также о достаточно твердо выраженном Россией намерении, если ее предложение не будет принято Францией, самой обратиться к великим державам и выступить с предложением, инициа- тором которого до этого она предлагала стать Франции36. Когда такое предложение о созыве конгресса со стороны России последовало, к нему положительно отнеслась не только Франция, но также Пруссия и Англия, хотя из писем королевы Виктории, королевского супруга и видных английских деятелей было ясно, что никто из них не питал иллюзий относительно подлинного значения этой акции, считая ее подсказанной Францией России. «Мы не должны себя убаюкивать идеей, - писала королева Виктория Малмсбери 18 марта, - что конгресс может спасти Европу от существующей опасности. Конгресс всегда был альтернативой войне, которую выдвигал (французский. - О.С.) импера- тор, но конгресс, имевший своей целью "пересмотреть договор 1815 г."37». При этом королева предписывала своим министрам полностью согласовывать английскую позицию с австрийской и лишь после этого ставить о ней в известность Францию и Россию, ибо она опасалась, что в противном случае Австрия окажется в изоляции, чем не преминет вос- пользоваться Франция, чтобы начать войну38. В английских дипломатических кругах с желанием Горчакова участво- вать в работе европейского конгресса связывали стремление, с его стороны, найти случай, чтобы продвинуться вперед в решении вопроса о пересмотре договора 1856 г. Основанием для этого послужило, в частности, полученное из Вены сообщение Лофтуса о сделанном Бала- биным в это время открыто по этому поводу заявлении. "Имеются две страны, - утверждал российский посланник, - с которыми обошлись несправедливо: с одной - договором 1815 г., с другой - трактатом 1856 г. По правде сказать, если Франция хочет изменения договора 1815 г., она права; мы тоже хотим пересмотра договора 1856 г. Наше время придет"39. О царивших в Лондоне настроениях Петербург был хорошо информи- рован и, естественно, не мог не считаться с ними, определяя свою 36 Cavour С. Lettere edite ed inedite di Camillo Cavour. Vol. 1-4. Torino, 1883-1887. Vol. 3. P. LXXV-LXXVI. 37 Martin Th. The Life of the Prince Consort. L., 1879. Vol. 4. P. 405. 38 The Letters of Queen Victoria: A selection from Her Majesty’s Correspondences between the Years 1837 and 1861. L., 1911. Vol. 3. P. 326. 39 Loftus An. The Diplomatic Reminiscences. Leipzig, 1892. Vol. 2. P. 12-13. 150
позицию. В личном письме Горчакову от 16(4) марта 1859 г. Бруннов так резюмировал имевшиеся у него сведения по этому поводу: "Абсолютное отсутствие доверия к мирным намерениям императора французов; опа- сение увидеть, что Россия воспользуется нынешней ситуацией, чтобы укрепить связи, которые ее объединяют с Францией; явное отвращение к участию в коллективном решении вопросов, по которым совместное голосование санкт-петербургского и тюильрийского кабинетов могло бы послужить расширению бреши, уже наметившейся в англо-французском союзе; стремление заставить оценить уступки, полученные от Австрии, чтобы умерить требования Франции, расстроить надежды Сардинии и привести итальянский кризис к полюбовному решению; надежда достичь этого результата путем прямой договоренности с Францией - устраняя перспективу конгресса, исход которого казался чреватым опасностью, если кабинеты, мало доброжелательные в отношении Австрии, будут призваны оказывать неблагоприятное влияние на принимаемые решения; неуверенность в конечном результате усилий лорда Каули; но задняя мысль вести в Париже переговоры сколь возможно дольше, с одной стороны, чтобы предоставить наилучший шанс для продолжения мира, с другой, наконец, выиграть время, необходимое для подготовки средств обороны и наступления в случае войны. Я полагаю, - писал в заключение Бруннов, - что я здесь обрисовал точно положение английского кабинета. Оно неопределенно, потому что он не знает намерений императора Наполеона. Правительство Е.Б.В. (Ее Британского Величества. - О.С.) сделает все, что в его власти, чтобы заставить его склониться на сторону мира. Но оно не может исключить из своих предположений возможностей, которые могут привести к войне. До сих пор оно воздерживается от того, чтобы возбуждать общественное мнение в этом смысле. Оно поступает верно. Но оно (общественное мнение. - О.С.) уже начинает высказы- ваться против политики французского кабинета. Это движение заслужи- вает внимания. Оно очень схоже с тем, которое предшествовало разрыву между Англией и Россией. Недоверие сначала, затем агитация, наконец враждебность"40. При всей кажущейся неопределенности в позиции Англии один момент (о нем, безусловно, отдавали себе отчет в Петербурге) проглядывал в ней весьма четко - она явно искала мирный выход из кризиса, исключавший, однако, перспективу его решения с помощью конгресса. Российское прави- тельство понимало, что Англия согласилась участвовать в работе конгрес- са лишь в отсутствие возможности отказаться от этого, а посему здесь с готовностью приняли ее предложения, положенные затем в основу повест- ки дня будущих заседаний конгресса, ибо, полагал Горчаков, тем самым становилось гораздо труднее отклонить ее Австрии, другу Англии41. Повестка дня включала решение следующих задач: 1) изыскать гарантии для восстановления и поддержания мира между Сардинским королевством и Австрией; 2) установить порядок и сроки вывода французских и австрийских войск из Папского государства; 3) наметить 40 АВПРИ. Ф. Секретный архив. Д. 2. Л. 136-137. 41 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 143. Л. 422-^23. 151
реформы, которые должны провести правительства итальянских госу- дарств для обеспечения стабильного спокойствия среди их населения; 4) определить, каким образом особые договоры Австрии с итальянскими государствами могли бы быть заменены на оборонительную федерацию этих государств. При этом предполагалось сохранение в силе догово- ренности о том, что порядок, установленный в Италии договорами 1815 г., обсуждаться на конгрессе не будет42. О собственном отношении российского правительства к вынесенным на обсуждение вопросам позволяет судить проект инструкции, подготов- ленной для Горчакова в качестве представителя России на конгрессе. Поскольку точный смысл идеи обеспечения гарантий от возможного столкновения между Сардинией и Австрией оставался неясным, считалось необходимым получить дополнительную информацию по этому поводу. Пока же, исходя из того, что обе стороны в тот момент добивались гарантий от немедленного начала военных действий по крайней мере до начала переговоров, российское правительство готово было пойти на такие временные заверения, считая, однако, что подлинные гарантии должны обеспечить будущие решения конгресса. Проблема эвакуации иностранных войск из Папского государства представлялась в принципе уже решенной, ибо венский и парижский кабинеты выразили свое эвентуальное согласие, а римский двор засви- детельствовал заинтересованность в этом. Определение же способа осуществления вывода войск следовало предоставить заинтересованным сторонам. Что касалось реформ, российское правительство признавало их сроч- ную необходимость. Исходя, однако, из принципа невмешательства во внутренние дела независимых государств, оно было не намерено их проведение вменять в обязанность правительствам. Это вовсе "не исклю- чало официального воздействия на сознание" руководителей этих стран путем разъяснения (в форме советов и рекомендаций), что принятие мер, способных привести управление государством в соответствие с потреб- ностями населения и духом времени, отвечало и их собственным инте- ресам43. Главным, узловым пунктом повестки конгресса в Петербурге считали рассмотрение вопроса особых договоров венского кабинета с прави- тельствами государств Центральной Италии, "распространивших сферу влияния Вены до границ, которые не согласуются с духом статей договора 1815 г. Сардиния в этом увидела основание для опасений за свою независимость, Франция - посягательство на свои политические интересы, Европа - угрозу миру и равновесию в Италии. Нужно, - отмечалось в инструкции, - чтобы эти особые договоры были бы отменены и чтобы влияние Австрии возвращено в границы, определенные ей общими договорами". Для составителей этого документа не подлежало сомнению, что Франция будет особенно настаивать именно на таком решении. В какой-то степени можно было рассчитывать на поддержку в его принятии 42 Bianchi N. Op. cit. Vol. 8. P. 42-43. 43 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 73. Л. 2-5. 152
Англии и Пруссии, но следовало ожидать самого энергичного сопротив- ления со стороны венского кабинета. Горчаков должен был выразить позицию своего правительства в категорической форме, ссылаясь на право и общие интересы, которые затронуты в связи с этим вопросом и которые должны возобладать над исключительно австрийскими инте- ресами44. В инструкции, написанной от лица Александра И, прямо говорилось, что император "вовсе не убаюкивал себя надеждой на полный успех и не предвидел удовлетворительного и окончательного разрешения сущест- вующих трудностей при нынешнем положении в Европе и Италии. Но даже отсрочка кризиса в этих условиях представляла реальную выгоду в первую очередь для Франции, неблагоразумно связавшей себя обещанием и оказавшейся перед альтернативой, или спровоцировать войну, которая будет восприниматься как прямо направленная на отмену договоров 1815 г., или отступить, что было бы опасно для нее и означало бы триумф Австрии. Это было бы чревато опасностью также для Германии, которая, подчиняясь внушениям преувеличенного страха или чрезмерного патрио- тизма и испытывая давление венского кабинета, оказалась бы постав- ленной на наклонную плоскость, что грозит вовлечь ее в коалицию против Франции; наконец, для самой России, которая едва ли сможет оставаться чуждой ставшему всеобщим конфликту"45. Как бы ни протекало обсуждение на конгрессе, позиция Горчакова, согласно инструкции, должна была определяться следующими исходными положениями: сохранение дружеских, тесных отношений с Францией (что составляло основу политического курса России), помогая по мере возмож- ности Наполеону III с почетом и выгодой выйти из ситуации, в которой он оказался; сохранение добрых отношений с Пруссией и Германией, которые следовало не только успокоить, но и "внушить им доверие к предполагаемым намерениям Франции". Сквозь призму этих же осново- полагающих положений рассматривались и возможные варианты итогов работы конгресса. Если его решения будут способствовать сохранению мира, нужно, чтобы они удовлетворили Францию и обеспечили в Италии спокойствие и равновесие, ограничив преобладание Австрии. Если же они неизбежно приведут к войне из-за упорства венского кабинета, нужно по крайней мере, чтобы в ходе обсуждения позиции держав удалось про- яснить настолько, чтобы стало возможным выявить интересы нейт- ральных государств и локализовать борьбу между двумя великими дер- жавами, решившими прибегнуть к силе оружия, территорией Ломбардии46. Неизменно на словах заявляя о готовности пойти на любые условия во имя сохранения европейского мира, Наполеон III, будучи уверен, что занятая Австрией позиция приведет к срыву работы конгресса, на деле изыскивал способы затруднить достижение согласия держав. Как видно из депеши Малмсбери Лофтусу в Вену от 19 марта 1859 г., он советовал Каули включить в повестку дня работы конгресса пункт, содержавший 44 Там же. 45 Там же. Л. 5-6. 46 Там же. Л. 7-8. 153
предложение о создании тесной конфедерации итальянских государств, и в то же время сообщил, что был не согласен с предъявлением Сардинии требования разоружиться при условии гарантии неприкосновенности ее территории со стороны Франции и Англии47. В Вене отнеслись отрицательно к предложенным для обсуждения на конгрессе проблемам. Буоль настаивал на учете следующих положений: 1) неприкосновенность территориального устройства Италии; 2) созыв в Риме конгресса итальянских государств для достижения договоренности об административных реформах; 3) разоружение Сардинского королевства; 4) сохранение договоров Австрии с неаполитанским, пармским, моденским и тосканским дворами. В ответ на письменное предостережение российской стороны, что вступление на такой путь неизбежно приведет Австрию к войне, Буоль заявил о согласии Австрии участвовать в работе конгресса при условии дальнейшего сохранения, с новой санкции европейских держав, сущест- вующих договоров. При этом он продолжал настаивать на немедленном разоружении Пьемонта, т.е. на сокращении его армии до размеров, ко- торые она имела в мирное время, и роспуске волонтеров. В последнем требовании Горчаков, как сообщал Кремптон Малмсбери И апреля 1859 г., усматривал косвенный отказ участвовать в работе конгресса48. Для Кавура идея проведения конгресса в тот конкретный момент (ведь до этого он сам долгое время добивался постановки итальянского вопроса на международном форуме) была неприемлема. Вся его политика была отныне связана с надеждой на предстоявшую совместно с Францией войну против Австрии, к которой Пьемонт активно готовился, как во вне, так и внутри страны. Полагая, что как в поиске предлога для развязывания войны, так и в облегчении условий ее ведения важную роль могли сыграть возникшие бы осложнения для Австрии в Венгрии и на Балканах - в Румынии и Сербии, Кавур предпринял попытку подтолкнуть последнюю к войне с Австрией, послужившей бы дополнением к военным действиям против нее Пьемон- та. Такое изменение его отношения к Сербии (прежде Кавур видел в ней лишь одно из славянских государств на Балканах, освобождение которого в его глазах идентифицировалось с экспансией России на Балканском полуострове) было продиктовано в значительной мере посреднической ролью между венгерскими и другими дунайскими народами, взятой на себя сардинским правительством, разделявшим повстанческие планы Пайоша Кошута и генерала Дьердя Клапка в силу все той же заинтересованности в отвлекающих действиях в тылу Австрии. Первоначально, в марте-апреле, перспективы реализации этих проек- тов представлялись Кавуру весьма радужными, но в мае от них пришлось отказаться, так как Наполеон выразил недовольство по поводу возможных осложнений восточного вопроса во время тогда уже начав- шейся итальянской кампании49. 47 Bianchi N. Op. cit. Vol. 8. P. 43. 48 Ibid. P. 43-45. 49 Tamhorra A. Cavour e i Balkani. Torino, 1958. P. 124, 126, 384; Cialdea B. L’ltalia nel concerto europeo (1861-1867). Torino, 1966. P. 75-76. 154
Между тем в самой Сардинии подготовка к войне шла полным ходом. Набирались волонтеры, предполагалось довести численность армии до численности военного времени путем призыва контингента второй очереди; за несколько дней в стране был размещен заем, потребо- вавшийся правительству в связи с подготовкой к войне, заем, который не удалось получить у французских банкиров. Отказ от войны в такой ситуации нанес бы правительству не только большой материальный, но и моральный ущерб в стране, охваченной патриотическим порывом. К тому же уже 4 марта, т.е. на следующий день после подписания русско- французского договора, Наполеон III информировал об этом Нигра и в самой общей форме - о его содержании, а через две недели Нигра сообщил Кавуру уже подробно обо всех трех пунктах договора50. Естественно, что это известие также не могло не укрепить желание Турина начать войну. Можно себе представить, каким холодным душем в этой ситуации должно было стать для Кавура известие о том, что Россия предложила созвать конгресс. Направленные Вилл амарине в Париж телеграммы от 18 и 20 марта позволяют судить о первой реакции Кавура на это пред- ложение. Призывая посланника изо всех сил противостоять идее кон- гресса, подчеркивая, что недопущение к его работе Сардинии вызовет кризис, Кавур уполномочил его сообщить принцу Наполеону, что созыв конгресса будет иметь катастрофические последствия для Ломбардии и Венеции, а исключение из числа его участников сардинского предста- вителя неизбежно повлечет отставку Кавура. Кавур просил также Вил- ламарину все эти соображения довести до сведения Валевского. Нигра был уполномочен лично вручить письмо короля Наполеону III и реши- тельно заявить от его имени, что письмо Валевского к Анри Ла Тур д'Оверню обескуражило Турин и может "подтолкнуть его к отчаянной акции", т.е. к объявлению войны Австрии51. Речь шла о письме, в соответствии с которым французский посланник в Турине заявил Кавуру 21 марта, что конгресс соберется без Пьемонта. В ответ Кавур, только что сообщивший российскому посланнику об одобрении им идеи конгресса, направил формальный запрос в Лондон, Петербург и Берлин относительно допущения Пьемонта к участию в его работе52. Новый повод излить свои чувства дало Кавуру известие о принятии Францией предложения России. Оно, как он писал Вилламарине в Париж 22 марта, оставило у него "тягостное впечатление". Он объяснил по- сланнику причину своей чрезвычайной обеспокоенности созывом этого собрания непредсказуемостью его исхода, ибо было бы пагубной иллюзий полагать, что Италия может надеяться что-то получить от конгресса, в работу которого Австрия, разумеется, отнюдь не привнесет примири- тельные настроения. К тому же Кавур серьезно опасался реакции на полуострове по получении известия о созыве конгресса в столь мало- благоприятный момент: оно могло возбудить недоверие и, возможно, 50 Cavour С. П carteggio Cavour-Nigra dal 1858 al 1861. Vol. 2. P. 53, 121-122. 51 ASD. Indici Vol. 1: Dispacci telegrafici in partenza. Busta 82. 52 Cavour С. Il carteggio Cavour-Nigra dal 1858 al 1861. Vol. 2. P. 123-125; АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 158. Л. 24-26. 155
покончить с надеждами, которые породили общая ситуация и заявления французского императора. Открытие конгресса при нынешних обстоятельствах могло иметь в связи с этим роковые последствия, а недопущение Сардинии к его работе, если он все-таки соберется, было бы гибельным. Кавур рассчитывал, правда, что Франция поддержит Сардинию в признании за ней права участвовать в работе конгресса, поскольку в ее лице она имела наиболее искреннего и верного союзника. Он ссылался на однажды уже признанное за Сардинией право защищать итальянское дело53. Стремясь быть убедительным в доказательстве обретенного Сарди- нией политического веса, Кавур депешей от 21 марта уполномочил Д'Ад- зелио и Де Лонэ напомнить Лондону и Берлину, что Сардиния пользуется доверием населения всего полуострова и на Парижском конгрессе уже поднимала свой голос в его защиту. Ее голос был услышан не только европейскими правительствами, но "ей удалось успокоить готовый выр- ваться наружу приступ гнева и возмущения, она обезоружила революцию, заменив ее методы законными и упорядоченными действиями дипло- матии"54. Наконец, через Ольдоини Кавур 23 марта 1859 г. выразил Горчакову свое недовольство предпринятым Россией демаршем, поставившим Сар- динское королевство в исключительно трудное положение. Поскольку, од- нако, ничего другого не оставалось, сардинское правительство официаль- но уведомило Петербург, что оно не возражает против созыва конгресса, но при непременном участии Пьемонта в его работе55. Невыполнение этого условия вызвало, естественно, резкую реакцию Турина. В Петербурге возникла серьезная озабоченность. Здесь хорошо отдавали себе отчет в сложности положительного решения проблемы, учитывая такие ее аспекты, как положение Пьемонта на международной арене, позиция Австрии и Франции. "Из телеграммы Стакельберга, - пи- сал 23(11) марта Горчаков Киселеву в частном письме, - Вы увидите, что Пьемонт громко кричит и грозит безрассудным поступком. Мы предчув- ствовали разочарование Кавура, но, предложив конгресс великих держав, мы почти не можем позволить в нем участвовать Пьемонту. Он выполнял эту роль лишь случайно". Горчаков считал, что "юридически он не может претендовать на то, чтобы быть допущенным, так как речь не идет об исполнении Парижских трактатов". С практической же точки зрения сар- динское правительство поступит правильно, если не будет на этом настаи- вать, поскольку в случае его допущения Австрия не без основания по- требует участия Рима, Неаполя, Тосканы, Пармы, Модены. Предста- вители всех этих государств своими голосами поддержат венский кабинет на конгрессе, "между тем как интересы Пьемонта, даже отсутствующего, будут в хороших руках"56. Последнее замечание подразумевало согласо- ванные франко-русские шаги, как об этом свидетельствует заключи- 53 ASD. Indici. Vol. 1: Le scritture della segreteria di stato degli affari esteri del Regno di Sardegna. Dodici registri copialettere... Busta 32. 54 Ibid. 55 Ibid; АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 158. Л. 24. 56 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 143. Л. 423- 424. 156
тельная часть письма. "Впрочем, - продолжал Горчаков, - никакого пря- мого демарша не было предпринято в отношении нас туринским кабине- том, и, стало быть, у нас не было случая объясниться. Мы хотели бы все- таки знать точку зрения тюильрийского кабинета, и Вы меня обяжете, замолвив мне по этому вопросу словечко по телеграфу. Я не могу себя полностью избавить от предположения, что Франция возложила на нас инициативу частично, чтобы не поставить себя в затруднительное поло- жение перед Пьемонтом"57. Это предположение Горчакова было не ли- шено основания. Прямой демарш Турина последовал на следующий день, когда полу- чивший телеграмму Кавура от 23 марта Ольдоини навестил Горчакова. Последний повторил все упомянутые выше аргументы в пользу того, что Сардинии не следовало настаивать на участии в работе конгресса. Инфор- мированный об этой беседе, Кавур выразил Ольдоини удовлетворение по поводу данных Горчаковым разъяснений, но просил продолжать убеждать российских руководителей в том, что Италия находится в критическом положении. "Без крупных уступок со стороны Австрии, - утверждал он, - альтернативой будет война или революция. Я отбываю в Париж сегодня вечером: настаивайте, чтобы Киселеву дали инструкции, благоприятные нашему делу"58. В ответ на просьбу о новых указаниях Киселеву Ольдоини получил за- верения Горчакова, что посол полностью осведомлен о точке зрения российского императора59. Добиваясь допущения Сардинии на конгресс, Кавур предпринял ряд шагов в Париже. Он направил письмо принцу Наполеону, а сардинский король - французскому императору. Когда Наполеон III в ответ предло- жил Кавуру поскорее приехать в Париж, сардинский премьер с готовно- стью откликнулся на это предложение, понимая, как важно лично с импе- ратором обсудить создавшееся положение60. Он прибыл в Париж 25 мар- та. А накануне отъезда в беседе со Стакельбергом Кавур, вероятно не без задней мысли оправдать свои последующие шаги в Париже, не скрыл, что ситуация представляется ему безнадежной и что он не доволен идеей созыва конгресса. Стакельберг со своей стороны постарался развеять эти мрачные настроения и заверить его, что конгресс "достигнет результатов, которые удовлетворят благоразумных людей и славу которых сможет приписать себе Пьемонт. Важно не скомпрометировать эти надежды безрассудным поступком и сдержать патриотов до решения держав. Иначе вы, - утверждал посланник, - поставите ваших защитников перед серьезным затруднением и продвинете лишь дела ваших врагов"61. В ответ Кавур заявил: "Я Вам сказал, что я поддержу все, что нам покажется только приемлемым. Я Вас уверяю, что король был очень раздражен эти последние дни инициативой России, которую рассматривает благоприятной Австрии, но теперь он успокоился. Ольдоини нам телегра- 57 Там же. 58 ASD. Indici Vol. 1: Dispacci telegrafici in partenza. Busta 82. 59 ASD. Vol. 1: Quarantuno volume della corrispondenza in cifra e telegrafica. Busta. 66 (23). 60 Bianchi N. Op. cit. Vol. 8. P. 51-52. 61 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 192. Ч. 1. Л. 89-90. 157
фировал этой ночью, что князь Горчаков его заверил, что Сардиния най- дет в лице России друга и защитника"62. Стакельберг еще раз подтвердил заверения Горчакова: "Наша прош- лая позиция в отношении Пьемонта и доброжелательные чувства, кото- рые император Александр II повелевал неоднократно выразить королю, не могли оставить никакого сомнения в этом отношении. Я Вам еще раз рекомендую терпение и умеренность и желаю счастливого исхода вашего путешествия в Париж". Александр II был удовлетворен ходом этой бесе- ды. "Он (Стакельберг. - О. С.) очень хорошо ответил Кавуру и Вы можете это ему сказать от моего лица", - написал он на донесении Стакельберга63. Кавур еще до отъезда в Париж "сообщил по телеграфу" в Петербург, что объяснения, данные Горчаковым сардинскому поверенному в делах, "его убедили и успокоили"64. Разумеется, такие утверждения не соответ- ствовали действительности, но итальянский премьер не мог не понимать, что в конечном счете очень многое будет зависеть от позиции Наполе- она III, в том числе и позиция России. Тем временем в Петербурге положительно отнеслись к предложению из Лондона как в том, что касалось места и времени проведения конгресса (Баден, 30 апреля нового стиля), так и допущения итальянских госу- дарств, включая Неаполитанское королевство, к участию в его работе с совещательным голосом по вопросам, прямо затрагивающим их интересы. Бруннов был уполномочен договориться с Малмсбери и со своими фран- цузским, прусским и австрийским коллегами относительно текста при- глашения, адресуемого итальянским дворам65. Вслед за этим Малмсбери предложил (еще до рассылки приглашений итальянским дворам) срочно добиться от Вены принятия повестки дня работы конгресса, а также ее заявления о ненападении на Сардинское королевство, отвода австрийских войск в гарнизоны, согласия на предо- ставление консультативного голоса для Сардинии наравне с другими итальянскими государствами. На этих условиях правительства Англии, Франции и России должны были принять к сведению обещания Австрии и Сардинии о взаимном ненападении, удалении войска за реку Тичино и роспуске новых контингентов. Англия и Франция выступили бы гарантами на установленный срок безопасности Сардинии66. Уже 8 апреля Валевский сообщил в Лондон об отказе французского правительства принять это предложение, сославшись на уверенность, что оно будет отклонено прямо заинтересованными сторонами67. В свою очередь Горчаков, отвечая Малмсбери, попытался убедить его в настоятельной необходимости предварить демарш в Вене договорен- ностью держав на случай ее отказа, подготовившись как к тому, чтобы отступить, так и к заявлению, которое возлагало бы на Вену всю ответ- ственность за последствия такого отказа. Малмсбери обещал перего- 62 Там же. 63 Там же. 64 Там же. Д. 143. Л. 436. 65 Там же. Л. 96. 66 Correspondence Respecting the Affairs of Italy: January to May 1859. P. 131-133. 67 Ibid. P. 218. 158
ворить с лордом Эдуардом Джорджем Дерби, английским премьером. Пока же он не скрыл от Петербурга своей обеспокоенности по поводу пребывания Кавура в Париже. Оповещая о ходе переговоров с Лондоном российских представителей в Вене, Париже и Берлине секретной теле- граммой от 28(16) марта, Горчаков не скрыл недоумения по поводу того, что Наполеон III все еще не высказался относительно английского про- екта о совещательном голосе68. Тем временем Буоль принял четыре пункта повестки дня работы конгресса, но выдвинул еще один, свой: европейское разоружение. Он был против проведения австро-сардинского разоружения на паритетных нача- лах, ссылаясь на то, что Пьемонт вооружился против Австрии, а послед- няя осуществила это "в ответ на поведение Франции”, т.е. на подготовку ею армии к войне. Проектируемую форму участия в работе конгресса представителей итальянских правительств Буоль находил несовместимой с их достоинством независимых и суверенных государств, особенно для Рима и Неаполя, и предлагал допустить их делегатов на конгресс лишь в качестве наблюдателей. Горчаков возражал против этих требований Буоля, считая, что "первый пункт предрешил бы исход конгресса и породил бы бесплодный спор с государствами, которые утверждают, что численность их армий не доведена до размеров военного времени; что касается второго пункта, - полагал он, - надо предоставить приглашенным с совещательным голосом итальянским правительствам самим определить ранг их представителей на конгрессе”. Малмсбери, хотя и желал разоружения до начала работы конгресса, находил, что оно может быть осуществлено и после и не долж- но отсрочить его открытие. Горчаков против этого не возражал. Сообщая обо всем этом Киселеву телеграммой от 30(18) марта, министр просил его добиться, чтобы Франция высказалась наконец относительно допущения итальянских государств69. Молчание Наполеона III объяснялось тем, что именно в эти дни он выяснял свои отношения с Кавуром, прибывшим в Париж. Не скрывая не- довольства созывом конгресса, сардинский премьер настаивал на допу- щении Пьемонта к участию в его работе на равных правах с другими державами: если же сардинский представитель получит возможность лишь просто изложить свое мнение в ответ на поступивший в его адрес запрос, то сардинское правительство решительно откажется от всякого участия. И только на этом условии, а также при условии доведения Австрией численности своих войск в Италии до уровня, имевшего место на 1 января 1859 г., оно согласится на увольнение дополнительного контингента, приз- ванного в армию. Выдвигая это второе условие, Кавур надеялся, что Ав- стрия никогда не пойдет на такой акт, означавший бы с ее стороны про- явление слабости. Император не дал Кавуру никакого определенного ответа, известив только, что все державы, включая Россию, против участия Пьемонта в работе конгресса на равных правах с другими державами. 68 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 143. Л. 99. 69 Там же. Л. 107. 159
Кавур отдавал себе отчет, что все перипетии вокруг идеи конгресса неизбежно закончатся фарсом, и полагал, что отсрочка начала войны с Австрией из-за утраты 2-3 месяцев в связи с этим не причинит Пьемонту большого вреда. В ходе встречи с Наполеоном ему было важно убе- диться, что император более чем когда-либо полон решимости вести вой- ну, прекрасно понимая, что если он этого не сделает, то его позиции будут серьезно поколеблены70. Итоги встречи Кавура с Наполеоном III весьма занимали Киселева. Он был уверен, что император сообщил Кавуру, какова позиция России в вопросе о допущении Сардинии к участию в работе конгресса. Основа- нием для такой уверенности служили сведения о содержании бесед Кавура с Наполеоном III, полученные им от хорошо информированного лица, а также тот факт, что Кавур не навестил Киселева. По собранным послом данным Кавур был мало удовлетворен результатами своего пребывания в Париже71. Действительно, сардинское правительство находилось в трудном поло- жении: предлога, чтобы начать военные действия против Австрии, не было; борьба за участие в работе конгресса требовала много сил. По существу Киселев тоже не смог добиться от Наполеона твердого ответа на запрос из Петербурга о французской позиции относительно уча- стия итальянских государств в работе конгресса, о чем свидетельствует его частное письмо Горчакову от 31(19) марта 1859 г. В последней беседе с императором Киселев не настаивал на исключении Сардинии из числа участников конгресса, но дал понять, что выдвигать ее допуск в качестве условия его созыва значило подвергнуть опасности саму идею конгресса. Наполеон III больше не возвращался к этому вопросу, и посол последовал его примеру. Правда, по мнению Валевского, писал Киселев, настаивать на этом пункте нельзя, а следует подумать, как и чем успокоить Кавура. «Впрочем, добавил он, все, что бы ни делали, не удовлетворит его. "Он хочет быть, - сказал он, - шестым участником конгресса", а это невоз- можно»72. Зная по опыту, как часто точки зрения французского министра и императора не совпадали, Киселев, естественно, не смог положиться на мнение Валевского. В свою очередь посол считал свою миссию выполненной, ибо его целью было добиться принятия предложения России о конгрессе; "различные же комбинации, чтобы достичь этого результата (допуска Сардинии к участию. - О.С.), зависят, как он полагал, от кабинета Тюильри"73. 70 Cavour С. Il carteggio Cavour-Nigra dal 1858 al 1861. Vol. 2. P. 141-142. 71 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 139. Л. 608-609; Ф. Секретный архив. Д. 2. Л. 160. 72 АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1859. Д. 139. Л. 608. 73 Там же. Вот как характеризовал Киселев Наполеона III и Валевского в записке Александру II от 10 октября 1859 г.: ”По правде говоря, во Франции никто не оказывает влияние на ход правления. Вся власть сосредоточивается в лице императора, он один за- думывает и решает, а своим министрам оставляет лишь частности исполнения. Это верно в отношении внешней и внутренней политики также, как военной, морской, административного управления и даже финансов..." (Там же. 1866. Д. 66. Л. 161). И далее: "Граф Валевский... подходит императору. Он знаком лишь с теми вопросами, которые ему доверяет император. Он говорит лишь то, что император ему предписывает сказать; он делает лишь то, что 160
Относительно приглашения итальянских государств в Петербурге считали, что его следует сделать до созыва конгресса, который начнет, однако, свою работу в намеченный срок, не дожидаясь ни ответов, ни прибытия представителей итальянских дворов, обладавших бы совеща- тельным голосом. Здесь были также согласны с Парижем в том, чтобы свести к двум идентичным пунктам для Вены и Турина проектируемый английский демарш относительно времени превентивного разоружения74. В то же самое время российское правительство было не прочь пойти дальше: оно, например, выражало готовность поддержать Францию, если она возьмет на себя ’’инициативу в том, чтобы потребовать допущения итальянских государств в качестве участников конгресса, как и в том, что касается итальянских интересов". Обоснование для подобного шага оно видело именно в ахенском протоколе1*, на который ссылался Буоль, "та- ким образом оказавшийся бы разбитым его же собственным оружием"75. Оставаясь при этом на почве реальности, Горчаков телеграфировал 4 апреля (23 марта) Киселеву: "...если это необходимо, мы не будем на- стаивать на приглашении итальянских государств накануне конгресса, хотя мы считаем этот шаг более правильным. Мы не признаем пользу предварительных переговоров, которые ни к чему не приведут... Рим уже высказался против. Мы думаем, что надо сделать общее приглашение, и пусть каждый поступает как захочет. Если из этого последует конгресс пяти держав, можно ограничиться тем, что наметить на нем главные линии реформ и предоставить возможность итальянцам в дальнейшем выработать детали на их конференции"76. Таким образом, в вопросе о допущении к работе конгресса итальянских делегатов российское прави- тельство обнаружило большую гибкость. Любопытно, как взглянул на эту проблему Бруннов. В депеше от 14(2) апреля он высказался в пользу допущения Сардинии в качестве пол- ноправного члена на предстоящий форум, видя в этом средство устранить угрозу военного конфликта. Он полагал, что все великие державы, не иск- лючая Австрию, должны пойти на такое решение, принимая во внимание следующие соображения, касающиеся побудительных мотивов деятель- ности Кавура. "Основной двигатель политики графа Кавура, - это итальянское дело; император велит ему делать. Г-ну Валевскому беспрерывно приходится сталкиваться с тем, как накануне им ск